Помоги проекту - поделись книгой:
Припоминаю, что тогда я не поняла последнего слова и позднее спросила у Сары его значение.
— Сейчас мне нужно поспать, а утром мы побеседуем, — добавил Кромвель.
— Утром, если вы того пожелаете, мы можем перевезти вас в Дартингтон-холл.
Он покачал головой с гладко зачесанными темными волосами.
— У меня слишком сильно болит плечо. Наверное, позже. Все позже…
Кажется, он сразу же уснул. Но, как я потом убедилась на печальном опыте, впечатление, которое производил Томас Кромвель, было важнее того, что происходило на самом деле.
Чистая правда, что Томас Кромвель был секретарем и советником великого и могущественного королевского министра, кардинала Уолси. Плечо у него было не сломано, а только вывихнуто — оно выскочило из сустава. К моему огорчению, он все же перебрался в Дартингтон-холл, где лекарь лорда Барлоу вправил ему вывих, сделал перевязку и напоил болеутоляющим отваром трав. Мод, раздавшаяся вширь и напоминавшая мешок шерсти, восторгалась тем, что Кромвель дал отцу полкроны за уход.
На протяжении нескольких дней я лишь краешком глаза видела Кромвеля, который разгуливал по усадьбе вместе с лордом Барлоу. Я слышала, что своего слугу Стивена он отправил в Портсмут — послать кардиналу весть о причинах задержки. Но все же секретарь Кромвель однажды заглянул в классную комнату, чтобы побеседовать с наставником, и кивнул мне два раза — когда вошел и когда уходил.
На третий день после того, как Кромвель съехал от нас, я узнала, что он вскоре собирается в путь. Мне очень хотелось попрощаться с ним, но оказалось, что он как раз отправился на конную прогулку, чтобы убедиться, насколько зажила его рука. К моему удивлению и радости, Кромвель встретился мне в тот же день позднее, когда я брела домой, лениво вороша ногами опавшую листву, — мне было грустно возвращаться из Дартингтон-холла. Кромвель натянул поводья и пустил своего крупного коня шагом рядом со мной.
Не успела я спросить его, прошла ли боль в плече, как он заговорил сам:
— Вы всерьез утверждали, что вам очень хочется попасть в Лондон?
— Я… я не знала, что вы это слышите, — ответила я, а в моей душе уже расцветала надежда.
— Ну, тогда вам следует научиться говорить с осторожностью, ибо и стены имеют уши.
Я подняла на него глаза. Кромвель вовсе не улыбался. Он смотрел на меня жадно, едва ли не хищно — как я узнала позднее, он всегда с таким видом впитывал полезную информацию, факты, которые потом раскладывал по полочкам своего обширного ума, способного рождать множество мыслей. Я ничего не ответила, и он добавил:
— Жить — это все равно что карабкаться вверх по лестнице. Я крепко стою на своей ступеньке, только пока что эта ступенька находится не слишком высоко. Вы меня понимаете, мистрис Чамперноун?
— Думаю, что понимаю, мастер Кромвель. Вы человек честолюбивый и стремитесь подняться выше. И у вас есть план, как этого достичь.
— Коротко и ясно — мне нравится ваша манера выражаться. Как и то, что вы явно никому не рассказали о том, что я наговорил в бреду: в какие монастыри неподалеку отсюда я послан и зачем.
— Например, в Бэкфаст и Бэкленд?
— А вы даже проницательнее, чем я думал, — произнес он шепотом и, прищурившись, смерил меня взглядом.
Мы остановились. Наши волосы и плащи развевались на холодном осеннем ветру.
— Знаете, один из этих монастырей бенедиктинский, а другой цистерцианский, — добавила я.
— Это я действительно знаю. Когда-нибудь, мистрис, мне может пригодиться ваш острый ум, но не в этом деле. Если говорить коротко и по существу, я собираю вокруг себя людей, которым доверяю и которые доверяют мне, — людей, которые станут работать на меня.
— И на кардинала?
У Кромвеля снова расширились глаза, затрепетали ноздри.
— Да, конечно, и на кардинала — через мое посредство, а по сути — на короля Генриха, которому служим мы все.
— Я никогда не думала, что это возможно — служить королю, живя здесь, — честно призналась я и обвела рукой безлюдные вересковые пустоши, окрашенные сейчас в цвет меди. У нас над головой бестолково кружили чайки.
— Послушайте меня внимательно, мистрис. Отец ваш сказал мне, что состоит в дальнем родстве с сэром Филиппом Чамперноуном из Модбери — это чуть южнее. Они вроде бы троюродные братья. Поскольку сэр Филипп входит в свиту короля и имеет немало земли и крестьян, которых снаряжает для службы в королевском войске, я немного знаком с ним. На обратном пути в Лондон я заеду к нему в гости. Сэр Филипп обучает дома своих дочерей вместе с сыновьями, а наставник у них гораздо лучше, чем здешний.
Я не знала, что и сказать. У меня появилась робкая надежда: Кромвель говорит так, потому что это связано с моим будущим. Но надежда могла оказаться весьма далекой от действительности. И когда он спешился (с немалым трудом, ибо плечо у него еще сильно болело — это я видела), я сумела выдавить только одну фразу:
— Как счастливы такие семьи!
— Не будем ходить вокруг да около. Я не имею дел с простачками, поэтому слушайте и запоминайте, Кэт Чамперноун.
Ему было известно мое ласковое имя. Узнал ли его Кромвель у моего отца, как и о том, что я грамотна? Мне нетрудно было представить, как Томас Кромвель расспрашивает моего отца — примерно так же, как на моих глазах он экзаменовал наставника детей Барлоу.
— У меня есть для вас предложение, сделка, если вы на нее согласитесь, — сказал он, пристально глядя на меня. Я почувствовала, как зарделись мои щеки, но продолжала смотреть ему прямо в глаза. — Вы, мистрис, настоящее сокровище, но пока что почти не обработанное и в грубой оправе. Если я позабочусь о том, чтобы пристроить вас получше — туда, где вы сможете получить и образование, и приличествующее благородной девице воспитание, да еще и познакомитесь с новой лютеранской религией, — не сомневаюсь, что все это вы жадно впитаете. А затем, когда я решу, что время пришло, я устрою вас в Лондоне, в знатном семействе по моему выбору — не как служанку, а как компаньонку благородного происхождения, как фрейлину, если угодно. Ну, а потом — кто знает, как далеко вы пойдете, верно?
Вот на это мне нечего было сказать. Слишком уж невероятным мне все это казалось, слишком чудесным. Уехать подальше отсюда, занять достойное место в обществе — и сбежать от Мод! Держать на виду шкатулочку со своими сокровищами, открыто вести записи своих воспоминаний и надежд, да еще и служить какой-нибудь достойной особе, которая не унижает и не убивает себе подобных, чтобы добиться желаемого, как сделала Мод, а лишь заботится о благе ближних и помогает им, как мастер Кромвель!
— Вы предлагаете больше, куда больше, чем я когда-либо смела надеяться, — растерянно пробормотала я, задыхаясь от волнения. Я была совсем не похожа на себя, обычно такую здравомыслящую и замкнутую. — Однако… что я должна буду делать взамен?
Кромвель коротко кивнул.
— Когда занимаешь высокий пост, крайне важно собирать всевозможные сведения.
— Вы хотите сказать, что я должна буду расспрашивать Чамперноунов или знатную семью, живущую в Лондоне, а потом передавать вам услышанное устно или письменно?
— В каком-то смысле, да. Умная девушка, хорошенькая, даже красивая, пышущая здоровьем, умеющая читать и писать, способная вращаться среди людей знатных и простолюдинов, а самое главное — умеющая хранить тайны… Именно такая мне и нужна.
Хорошенькая? Красивая? Это я-то? Но ведь Мод меня уверяла… Да! А что он там говорил про здоровье?
(Пишу примечание позднее, уже в Лондоне: «пышущий» в сочетании с определенными словами может означать «активно проявляющий данное качество» — например, здоровье. Вероятно, Кромвель имел в виду именно это, но много времени спустя мне подумалось, что он намекал таким образом и на то, что талия у меня была тонкая, а над ней выделялась пышная грудь. Я часто замечала, что мужчины, посмотрев мне в глаза, переводят взгляд на грудь, а потом либо смущаются, либо снова смотрят в глаза, уже призывно. Впрочем, Томас Кромвель тогда, казалось, был целиком поглощен делами.)
— Итак, мы договорились, мистрис?
Я с жаром кивнула.
— Ну, тогда так и скажите.
— Мы с вами договорились, мастер Кромвель.
К моему удивлению, он здоровой рукой взял меня за руку (не за ту, в которой я сжимала свернутые в трубочку заметки, написанные в тот день), поднес к своим губам и поцеловал. Еще ни один мужчина такого не делал. Потом Кромвель отвернулся, подвел коня к большому пню и вскарабкался на этот пень. А затем уже забрался в седло, все-таки постанывая от боли.
— Наберитесь терпения, мистрис Чамперноун. Я позабочусь о каждой мелочи.
— А сколько мне придется пробыть в Модбери, пока вы не вызовете меня в Лондон?
— Время и события покажут, — ответил он, снова придержав коня. — Главное вот в чем: что бы ни происходило, вы должны научиться никому ничего не говорить. Если только я вам этого не разрешу.
И он погнал коня прочь, ни разу не обернувшись.
Я еще не понимала тогда, что это будет часто повторяться: Кромвель станет жадно слушать меня, использовать в своих интересах (правда, чаще всего и в моих собственных), а потом будет поворачиваться спиной и переходить к другим делам, к новой ступеньке своей карьеры. От него исходила такая властность, он умел внушить такую покорность, что меня это приводило в восхищение. Впрочем, тогда я еще не встречалась с Тюдорами.
Наутро я даже подумала: а не приснилось ли мне все это? Однако Мод пришла в неистовство отнюдь не во сне — несмотря на еще одну монету в полкроны из кошелька Кромвеля, скрепившего таким образом договор с моим отцом, — из-за того, что мне предстояло отправиться в Модбери, поместье сэра Филиппа Чамперноуна, и стать не служанкой, а компаньонкой его дочерей. Моя мачеха рвала на своей голове светлые кудри и кричала отцу:
— Мне совершенно наплевать, отпустят ли ее лорд и леди Барлоу. Она нужна мне в доме. У меня вот-вот появится еще один ребенок, а я ведь уже не так молода!
— Нам, — хмуро отвечал отец, — пообещали по полкроны каждый год — каждый! — пока она будет жить у моих кузенов, так что ты сможешь нанять служанку или няньку.
— И останусь прозябать в этой глухомани, в то время как Кэт отправится в Модбери? (Мод сказала это таким тоном, будто я уезжала в Париж или же прямо в Лондон.) И я не доверю своих детей постороннему человеку. Я для тебя многое сделала, Хью Чамперноун, уж это ты понимаешь. Кэт необходима мне здесь!
Отец сердился, сдерживался — так бывало всегда, когда он ссорился с мамой. Но наконец он не выдержал и закричал:
— Кэт поедет в Модбери! Решите вдвоем, когда именно. В Дартингтон-холле ей дадут лошадь и вооруженную охрану.
Это что же, стоит Кромвелю сказать слово, и все пляшут под его дудку? Я прониклась к нему совершенным почтением.
— Мне противно слушать твои нелепые расчеты! — завизжала Мод и швырнула подсвечник на камни очага; Саймон и Амелия робко жались в уголке комнаты. — Кэт должна принять у меня ребенка, которым ты в очередной раз меня наградил! Ты ведь знаешь толк в пчелах, верно, Хью? Так вот, клянусь самим дьяволом, я здесь — пчелиная матка, и тебе достанется больше яда, чем меда, если ты позволишь своей дочери уехать, и…
Отец вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.
Тогда мачеха повернулась ко мне и протянула руку, тыча в меня пальцем, как делал наставник детей Барлоу, если был чем-то недоволен.
— Мне абсолютно наплевать, сколько взяток пришлет нам этот королевский слуга. Ты никуда не поедешь и не станешь учиться тому, как надо держаться дворянке. Это не для таких, как ты.
Я рассердилась так, как никогда прежде, хотя повод в данном случае был ничтожным, если сравнивать с тем, что мне пришлось пережить, когда я начала служить Кромвелю и Тюдорам — начала «возвращать долги», как сказал однажды сам Кромвель в ответ на мою попытку взбунтоваться.
— Учиться тому, как надо держаться дворянке? — повторила я, уперев руки в бока и глядя на Мод свысока. — Да, это было бы чудесно. К тому же я стану носить в волосах зеленую ленту — вот как эта, стану величаво прогуливаться и подражать вам, — язвительно заметила я и достала из-за корсажа ту самую ленту, которую обнаружила много лет назад; теперь я готова была расстаться с ней, ибо хотела раз и навсегда избавиться от общества Мод. — Правда, она запачкалась, упав в очаг — когда странное пламя внезапно охватило юбки моей матери, хотя над очагом не было ни единого котелка, из-за которого она могла бы подойти так близко. И еще, обратите внимание, — добавила я, помахивая лентой перед носом Мод, — лента немножко обгорела, потому что упала прямо в очаг — похоже, ее обронили в драке. А ведь вы утверждаете, что в тот день вообще не входили в дом — в тот самый день, когда, как я понимаю, кто-то сильно ударил маму сзади по затылку. Как это удачно вышло: вы заглянули к нам в гости — после того как уже побывали у нас и оставили во дворе два улья!
Мод посмотрела на меня расширенными от ужаса глазами, потом бросила взгляд на шмыгающих носом детей — для того, верно, чтобы убедиться, что они ничего не поняли. После этого она снова повернулась ко мне. Глаза Мод были все так же широко открыты. Она хватала воздух ртом, словно вытащенная из воды рыба.
— И на вашем месте, — продолжала я, — я постаралась бы избавиться от присутствия человека, который может предоставить и другие доказательства того, что произошло здесь в тот самый день. Как вы сами сказали: «Я для тебя многое сделала, Хью». Ну, раз вы оказались такой сварливой особой, может, он убедится в том, что я могу подкрепить свои слова доказательствами, и станет свидетельствовать против вас?
Моя мачеха выглядела такой испуганной, что я на миг даже почувствовала себя виноватой перед ней — у меня ведь не было доказательств, одни только бередящие душу подозрения, рожденные долго скрываемой неприязнью. Мод явно боялась сказать мне еще хоть слово. Она молча ушла в свою комнату, а мне пришлось в последний раз ухаживать за малышами. На мою мачеху все это подействовало так сильно, что в ту же ночь у нее начались родовые схватки, и с моей помощью она произвела на свет слабенькую девочку. Мод дала ей имя Кэтрин, словно пытаясь задобрить меня или подкупить. Я качала и целовала крошку, свою тезку, но теперь уже ничто не могло удержать меня дома. Прошло два дня, и я обратила лицо свое к югу, в сторону другой семьи — более богатых и более знатных Чамперноунов.
И лишь много лет спустя, уже работая на Кромвеля, а затем и на Тюдоров, я поняла, что все эти приемы: ложь, полунамеки, блеф, — все те методы, которые я использовала против женщины, отравлявшей мои дни, стали прекрасной подготовкой к предстоящей жизни в Лондоне.
Глава третья
— Просто не верится, что ты никогда не видела моря! — закричала мне Джоанна, когда мы, взявшись за руки, бежали с ней босиком по широкому пляжу к волнам.
Юбки мы подтянули повыше и подвязали, обнажив ноги почти до колен. Из-за этого мы не могли делать широкие шаги, но все равно песок и набегающие волны приятно ласкали обнаженную кожу. Чайки, важно расхаживавшие по берегу, с криками разлетались от нас, а мы пытались бежать, насколько позволяли повязки на бедрах, удерживающие юбки.
Я подумала, что Джоанна совершенно права. Мне двадцать лет от роду, а я до сих пор не видела полоски воды шире нашей речки Дарт. Но я провела в Модбери уже восемь месяцев и столько всего повидала — а если мастер Кромвель не забудет обо мне, то увижу еще и не такие чудеса, как этот широкий простор перекатывающейся воды.
— Подожди, скоро нахлынет прилив, а потом море отступит, — сказала мне Джоанна. Я вознесла хвалу Богу за то, что именно она стала моим ближайшим другом и направляла меня в этой новой жизни. — Во время отлива мы пойдем по дамбе во-он до того островка, видишь? — крикнула она, указывая пальцем, ее голос звенел от радостного возбуждения. — Только надо успеть вернуться через песчаные отмели к определенному часу, не то прилив нас проглотит, как морское чудовище!
В то первое лето, которое я провела в семье сэра Филиппа Чамперноуна в Модбери, Джоанне исполнилось одиннадцать лет. Она уже была обручена с соседом-помещиком, Робертом Гамиджем — его она хотя бы знала и относилась к нему с симпатией. Джоанна была очень похожа на свою мать и двух сестер: темные волосы, красивые зеленые глаза, изогнутые, словно крылья ворона, брови, приятный овал лица, молочно-белая кожа. Чтобы защитить кожу от солнца, мы носили плетеные шляпки с широкими полями, и их яркие разноцветные ленточки весело развевались на соленом ветру.
Позади нас, стараясь не отстать, бежала тринадцатилетняя Элизабет (мы называли ее Бесси). Она тянула за руку Кэтрин (или Кейт), самую младшую из всех Чамперноунов — ей было восемь. Впереди неслись мальчики: Джон, которому недавно исполнилось восемнадцать, наследник отцовского поместья, и Артур, всего на год моложе брата, — оба худые, долговязые. Артур, как всегда, то и дело оборачивался и пожирал глазами мою вздымающуюся грудь, спрятанную под тугим корсажем. Сегодня он жадно разглядывал и мои ноги. Я ощутила легкое беспокойство, но, по правде говоря, то был день нашей свободы, день, когда не стоило обращать внимания на запретные чувства, которые Артур питал ко мне и тщетно пытался скрывать.
Сэр Филипп и шагавшая с ним под руку леди Кэтрин отстали от нас. За ними шли слуги с корзинами провизии. Старшие Чамперноуны тоже выглядели радостными и взволнованными: в этот день они ежегодно выезжали всей семьей к морю, плескавшемуся всего в нескольких часах верховой езды от их поместья, которое находилось совсем рядом с оживленным городком Модбери. Месяц назад я научилась плавать вместе с остальными девочками в пруду за домом (там было не глубже четырех футов), но мне было очень неприятно, когда мелкие рыбешки-гольяны покусывали мои ноги. Здесь же и представить было трудно, какие огромные существа могут таиться в простирающейся перед нами серо-зеленой пучине.
Мальчишки стали брызгать на нас водой, но я все время вертела головой, пытаясь охватить взглядом все вокруг, словно могла втиснуть память об этом дне в свою шкатулочку вместе с засушенными розовыми лепестками из сада, что окружал особняк Модбери. Я видела темные скалы, полускрытые в тени горбатых холмов, и широкие полосы светлого прибрежного песка, то тут, то там испещренного группами черных скал, как будто какой-то великан разбросал их среди зарослей морских растений бухты Седжвелл-Ков.
— Ты только представь себе! — закричала Джоанна, выпуская наконец мою руку. — Здесь по ночам причаливают к берегу контрабандисты. Они привозят красивые вещи из самой Франции!
Джон окатил нас очередной щедрой порцией воды, но Джоанна только взвизгнула и засмеялась. А дома она скорее всего наябедничала бы на него нашей гувернантке Гертруде.
— Тут причаливают головорезы — пираты с островов Силли[15], — заявил Джон, стараясь, как обычно, напугать нас. — Я слышал, что они похищают красавиц и требуют за них выкуп, так что берегитесь! Я за вас обеих и фартинга[16] не заплачу, потому что вы заставляете меня сидеть, уткнувшись носом в книгу, когда вокруг столько интересного!
Подняв фонтан брызг, он бросился прямо в пенные волны. Артур же медлил.
— Я как-нибудь соберу выкуп, — произнес он наконец и зарделся, как роза.
«Бедный Артур, — подумала я. — Он все время переживает из-за того, что оказался вторым сыном[17]». Однажды он сказал мне по секрету, что в прежнее время его сделали бы священником, если бы не появилось новое религиозное течение, которое охотно приняла их семья и которое я ревностно изучала. Но Артур рассказал мне и о том, что отец торжественно поклялся купить ему приличное поместье где-нибудь тут же, в Девоне, поэтому со временем у него будет даже больше, чем у брата, шансов найти себе хорошую жену.
Я задрожала, несмотря на то, что Артур уже отвернулся от меня и последовал за братом. Меньше всего я хотела навлечь на себя недовольство сэра Филиппа и леди Кэтрин из-за того, что поощряю ухаживания Артура (чего на самом деле не было) — я ведь надеялась, что они дадут обо мне наилучшие отзывы. К тому же ничто не должно было привязывать меня к этому дому, когда Кромвель позовет меня в Лондон. Даже если бы я и питала к Артуру нежные чувства, все равно я не сомневалась в том, что сыну сэра Филиппа не позволят взять в жены девушку, у которой нет ни земель, ни приданого.
— Давайте поищем красивые ракушки! — закричала я: мне очень уж хотелось найти что-нибудь осязаемое, такое, что можно спрятать в своей шкатулке на память об этом дне. — Ой, вы только посмотрите! — Я тут же вытащила из песка ракушку, формой похожую на штопор. — Готова поспорить, каждая из вас может найти еще красивее!
Поскольку я была самой старшей, то старалась приглядывать за остальными и поощрять все лучшее, что было в Джоанне, Бесси и малышке Кейт. Как мне кажется, во мне говорил инстинкт, заложенный от рождения, а также чувство признательности к сэру Филиппу и леди Кэтрин, ибо и кров, и пищу, и учение они предоставляли мне так, словно я была им родной дочерью.
— Сразу видно, что ты здесь в первый раз! — ответила Бесси, крича против ветра и оттого слегка встряхивая головой. — Новичкам всегда хочется собирать ракушки, а мне хочется бросать их в море — они прыгают, прыгают по волнам, а потом исчезают!
По правде говоря, о Кромвеле в моем присутствии упоминали всего дважды, если не считать того раза, когда я подслушала, как лорд и леди обсуждали «лондонские интриги», но об этом я расскажу чуть позже. В первый же день, когда я приехала в Модбери, сэр Филипп сказал:
— Мастер Кромвель возлагает большие надежды на твое будущее, когда ты станешь вместе с нами — или с другой семьей — жить в Лондоне.
Это казалось таким неясным, таким далеким, но его слова все же очень меня ободрили.
— А ваша семья собирается в Лондон? — спросила я.
— Я полагаю, когда-нибудь мои дочери, а также их мужья будут служить королю в той или иной должности. Может быть, и ты поедешь туда среди домочадцев. Время покажет.
Грустно, что потом он уже не говорил о таких вещах, хотя я подумала о том, что, возможно, мастер Кромвель испытывает меня с помощью сэра Филиппа. Ведь это Кромвель сказал мне: «Время покажет», — не были ли эти слова своеобразным паролем? Еще он говорил, что ценит тех, кто умеет хранить тайны, а в конце сказал, что я должна научиться никому ни о чем
Во второй раз я услышала имя Кромвеля, когда сэр Филипп и леди Кэтрин взяли меня на прогулку верхом и показали мне Модбери. Я училась правильно сидеть в дамском седле и восхищалась тем, как все выглядит с высоты, — ведь с самого детства я повсюду ходила только пешком. Еще в тот день я убедилась, что мои дальние родственники — самые знатные люди в тех краях. Работники снимали шляпы и уступали им дорогу, а иногда даже слегка кланялись. Матери показывали на нас пальцами своим детишкам. Многие женщины, встречавшиеся нам, приседали в реверансе — так было принято приветствовать тех, кто выше по положению, а меня научил этому совсем недавно учитель — мастер Мартин. Он не только жил раньше в Лондоне (я расспрашивала его об этом всякий раз, как только выпадала свободная минутка), но и видел ее высочество Марию Тюдор[18], принцессу Уэльскую, — она проезжала по дороге в сопровождении огромной свиты, направляясь в свой замок Ладлоу в Уэльсе, — и не один раз, а целых два. Как рассказывал мастер Мартин, там были сотни лошадей и повозок, а саму принцессу несли в великолепном паланкине.
Ах да — вместе с Джоанной и Бесси (Кейт была еще слишком юной) я обучилась тому, что мастер Мартин называл «придворными танцами»: величественной паване[19], быстрой куранте и моему любимому танцу — очаровательной, на пять счетов, гальярде, которую французы называют cinquepace[20]. Поскольку я была самой высокой, иногда я танцевала с Джоном, но чаще он был партнером рослой Джоанны, а я становилась в пару с Артуром. Наверное, с этого и начались все мои беды, а он в моем присутствии буквально из кожи вон лез, так хотел угодить мастеру Мартину, да и мне тоже.
Поделиться книгой: