Помоги проекту - поделись книгой:
— Ничего, Василий! Скоро мы запустим погодные шоу, тогда они будут лучше понимать нас!
— Без меня! — категорично заявил Герасимов.
— Я тебя не отпущу! — погрозил ему Ломквист. — А потом, как это по-русски: хочешь уйти от ответственности?! Не выйдет! Нам дети и внуки не простят, если мы, ученые, не будем бороться за погоду планеты! Хочешь, чтобы ее захватил бизнес? Нет! Ты думаешь мне легко на этой должности? Ошибаешься! У меня семья, дети! Моему сыну в школе сказали: твой отец приносит вред нашему государству! По его вине наше Правительство вынуждено платить большие суммы в ЮНЕСКО за погоду, которой мы не пользуемся! Представляешь?! Сын пришел со слезами. Если на тебя давят через Комитет, то на меня даже через семью! Ничего, скоро мы запустим погодные шоу! — с оптимизмом заключил Ломквист. Чувствовалось: он верит в силу шоу.
— Ты уверен, что золотые мешки не помешают тебе в этом? И неужели ты всерьез веришь в силу воздействия концертных представлений на умы политиканов и бизнесменов? — спросил Герасимов. И поинтересовался: — И откуда в тебе эта уверенность?
Ломквист задумчиво помолчал, потом стал рассказывать:
— Откуда, спрашиваешь ты? Из собственных переживаний! Много лет тому назад я смотрел телевизионную трансляцию оперы «Снегурочка» из Большого театра Москвы. Это было потрясающе! Я буквально рыдал от горя, когда растаяла Снегурочка. Поверь, с того дня я как-то меньше стал любить весеннее солнце, — и неожиданно спросил: — А верно говорят, что директор Большого театра Москвы твой друг?
— Верно. А что?
Ломквист обрадованно, самым располагающим тоном стал просить Герасимова:
— Слушай, дружище, помоги достать пару билетов в ваш Большой? Мы с женой давно мечтаем попасть на русский балет! Но, — он с наболевшей горечью пояснил: — Чтобы пробиться на балет вашего Большого, надо, по крайней мере, быть президентом страны или послом великой державы!
— Я попытаюсь достать тебе два билета в Большой, — пообещал Герасимов.
— Заранее огромное тебе спасибо от меня и от жены! — воскликнул радостно Ломквист и, понизив голос, заговорщицки спросил: — Ты узнай у него, директора Большого, где и когда он будет отдыхать с семьей?
— Зачем это тебе? — поинтересовался Герасимов.
— А мы ему на все время отпуска устроим в том районе чудесненькую погоду! — Увидев недовольство на физиономии Герасимова, оправдательно пояснил: — Делаем же мы хорошую погоду для правительственных пикников! Почему нельзя сделать такую для семьи директора Большого театра! У него трудная работа. Я слышал: он отличный деловой парень! — Ломквист называл «отличным деловым парнем» всякого, кто ему пришелся по душе.
— Но! но! — возразил Герасимов. — Не выйдет! Я этого не допущу! — И, погрозив Ломквисту пальцем, заявил: — К следующему заседанию Комитета я подготовлю проект о создании при Комитете погоды ЮНЕСКО строгой контрольной комиссии! Чтобы вы там не разбазаривали средства на погоду по блату для всяких правительственных пикников и на приятный отдых друзей и близких родственничков!
Ломквист на это заявление только расхохотался.
— Ну, наконец-то услышал от тебя живое словечко! А то ворчишь, портишь настроение всем! — И посоветовал: — Ты, Василий, позаботься о своей личной жизни. Учти: отобьют у тебя Диану! Останешься с мокрым носом, старый хрыч! Как сделаешь отчет о конференции, так и женись! У тебя на это впереди целый месяц отпуска! Да меня не забудь пригласить на свадьбу! — Ломквист поднял указательный палец вверх — приветствие метеорологов — и отключился.
Герасимов попытался добрать еще немного сна, нырнул под одеяло и настроился заснуть, то тщетно! Разговор с Ломквистом развеял сон, как внезапный порыв ветра разгоняет облачко дыма. Поворочавшись с боку на бок, досчитав до ста с закрытыми глазами и поняв бесполезность своих усилий — заставить себя заснуть, он встал с кровати, подошел к окну и раздвинул шторы.
Небо над утренней Москвой было ясно-синим, чистым, звонким. Рассвет разогнал темноту, подготовив восход Солнца. Над куполами церквей в сонной неторопливости кружили вороны. Зябко нахохлившись, по карнизу и на подоконниках восседали голуби. Казалось, все вокруг было полно ожиданием прихода извечного чуда. — восхода Солнца над древней белокаменной красавицей Москвой. Герасимов любил наблюдать эти восходы. Когда первые солнечные лучи ударят ясным светом по золоченым куполам, в небе колдовским чудом полыхнет златоглавый чарующий пожар. И отзовется ему на земле свет вечной жизни, и радостно заиграет он в мириадах окошек людской обители. Он — словно обряд вселенской красоты, принятый от самого Солнца и рожденный талантом гения человеческого духа и матерью-природой на извечный восторг и восхищение. С северо-запада по небу медленно плыли два белых облачка. Залюбовавшись, Герасимов зачарованно глядел на них. Ему вдруг представилось, что это парочка влюбленных спешит-торопится к восходу Солнца…
«Интересно, спит она сейчас или нет?» — он в искушении посмотрел на ВТ, но в нерешительности отвернулся и стал снова смотреть в окно.
Скоро сюда из Арктики придет циклон, и на Москву будет падать хлопьями белый снег. На улицы, скверы, парки выбежит с веселыми криками детвора. В парках и скверах построят для детских забав ледяные горки и снежные дворцы. В выходные дни миллионы москвичей с лыжами сядут в электрички и автобусы, поедут за город на лыжные дорожки набираться бодрости, хорошего настроения, здоровья. На старые московские тротуары, где нет автоматических снегосборников, выйдут убирать снег дворники со своими древними орудиями труда — лопатами и метлами, перебрасываясь шутками друг с другом и прохожими. Зима принесет хлопот, но больше радостей! Зима! Как же без нее? Нельзя. Все будут радоваться зиме, но никто из них так и не узнает, что за ее приход в Москву столько повоевал он, профессор метеорологии, главный научный консультант Комитета ЮНЕСКО по управлению погодой Василий Юрьевич Герасимов.
«Дети, вы хотите зиму?» — вспомнил он слова Дианы на встрече со школьниками. И как тогда дружно прозвучало в ответ: «Да-а-аа-а!!!»
И пусть, думал он, африканцу останутся его любимые тропики и пустыни с раскаленными песками, эскимосу — суровые зимы с морозами и северными сияниями, а нам — русская зима, червень-лето, весна-красна, золотая осень. Индусу, азиату, американцу — тот климатический комплекс, в котором вырос он и жили его предки, к чему привык его организм, его дух. А град, тайфуны, засухи, снегопады можно укрощать там, где они могут принести обществу людей большой урон. Люди получили великую по своей грандиозности возможность управлять погодой, воздействовать на климат. Но в этой великой возможности таится Добро и Зло. Куда потянет чаша весов — это зависит от мудрой дальновидности человека. И если чуть-чуть переборщить, это приведет к изменению природных комплексов и, как следствие, — к изменению животного и растительного мира, к вырождению многих видов животных и растений. И никакая Красная книга не вместит тогда количество утраченных их безвозвратно! Прав Ломквист: ученые не должны уступать своих позиций в деле управления погодой меркантильным дельцам от бизнеса, пекущимся только о собственной выгоде и тщеславии. Мы, ученые, должны нести ответственность за состояние погоды и климата на планете, чтобы не могло произойти на Земле климатической катастрофы!
Сами собой в его голове возникли стихи гения:
Интересно, а что бы мог написать Пушкин про погоду, которой управляют? О чем это я? Какая смешная мысль! Нет, в этой мысли, кажется, мудрое зерно… Да, поэзия оберегает наше прагматическое мышление от коварного искушения — ломать и губить природу… Да, именно поэзия жизни помогает хранить красоту природы! Тут обратная связь: природа дает поэзию нашему чувству и помогает сознанию хранить ее! Интересно, спит она сейчас? — он глянул на аппарат ВТ с великим искушением, но сдержался и не подошел к нему, чтобы позвонить Диане и поделиться с ней этой мыслью. — Ах и зачем же он вместо того, чтобы отблагодарить ее за отличную работу, нагрубил ей? — Он вспомнил вчерашнюю сцену у здания Всемирного Комитета погоды, свой тон, и чувство вины острым жалом кольнуло внутри. Он вспомнил разговор с Ломквистом и его напоминание о журналисте из Аргентины, который так яростно ухаживал за Дианой, и почувствовал, как это для него неприятно. И, как бывает, он оправдал свою грубость чувством собственной ревности: — Она так мило улыбалась этому черноусому аргентинцу, что это заметил Ломквист! — Но теперь в нем заработало сомнение: — А почему я так об этом беспокоюсь? Какое мне до этого дело? Она мне жена?
Но в памяти грянул голос Ломквиста:
«Учти, отобьют, старый хрыч! Останешься с сопливым носом! Женись на Диане!..» — И снова в нем заработало раздражение: «Легко ему говорить — женись! А как сделать это? Может, я уже опоздал? Аргентинец, наверное, сделал ей предложение? Они, кажется, обменялись адресами… Черт! Какой он чистенький, опрятный, обходительный! Конечно, она в него втрескалась…»
Герасимов вспомнил, что еще не умывался и пошел в ванную. Пока плескал водой в лицо, чистил зубы, он думал о ней. О странных отношениях между ними. Оставаясь с ней наедине, он чувствовал себя каким-то неуклюжим, неловким, как юнец, у которого ломается голос и пробиваются усы, хотя ему скоро тридцать. Когда она посматривала на него своим загадочно-выразительным взглядом, ему казалось: она видит насквозь несуразность и нестройность его натуры и внешности. Он ни разу не пригласил ее в кино, на вечеринку сотрудников. Говорит с ней только о проблемах погоды и климата, в общем, о работе, которая изнуряет, и вряд ли эта тема ей приятна. Он как-то не задумывался особенно о качестве и значении взаимоотношений между ними. Хотя! Герасимов вспомнил, как он не находил себе места и метался, когда Диана уезжала на неделю к больной матери. Конечно, без нее Герасимову будет трудно, даже невозможно! Он мысленно попробовал представить себе другую помощницу вместо Дианы, и от этой мысли закололо внутри.
Когда он вышел из ванной и глянул в окно, купола церквей уже пылали в солнечных лучах. Золотой свет переливался отражением на стеклах окон. Два облачка на небе стали светло-розовыми. Он понял, что прозевал восход, и ему стало зло на себя.
«А что если прямо сейчас? — решительно подумал он. — Пойду к ней и извинюсь за свой вчерашний тон, это будет правильно! А потом…»
Решительная мысль словно подтолкнула его в спину. Он подошел к ВТ и набрал ее номер.
— Слушаю вас, — отозвался ее голос, и сердце его запрыгало. Глядя на ее лицо, смотревшее на него с экрана ВТ, он отметил: она была одета, причесана, несмотря на утренний час.
— С добрым утром… — еле выдавил он из себя. Я разбудил вас, простите, — начал извинительно Герасимов, понимая, что говорит совсем не тем тоном, каким надо.
— Что вы! Я давно встала.
— Вот как! — удивился Герасимов и почему-то ляпнул очень некстати: — Вас, наверное, мучает бессонница? — Поняв, что сказал глупость, покраснел.
— Нет. Я отлично выспалась.
— Что же вы делаете сейчас?
— Работаю.
— Работаете? — удивился Герасимов, и его удивление снова вышло как-то невпопад.
— Да. Готовлю вам для отчета материалы по конференции.
— Спасибо вам, Диана! — и сразу подумал: «Почему она торопится с отчетом? Может, хочет скорее отчитаться и уехать? К… этому, аргентинцу?» — Только сейчас он увидел, какие у Дианы выразительные, чистой голубизны большие глаза. Красивый ротик с пухленькими губками. Ему вдруг захотелось поцеловать ее изображение на экране. И, если бы он знал, что она это не увидит, он бы сотворил этот акт нежности.
— Можно я к вам сейчас приду? — невольно вырвалось у него.
— Зачем? — неожиданно для него спросила она, словно защитившись от его назойливости.
Герасимов подумал, потом сказал:
— Помогать вам составлять отчет…
— Пожалуйста, приходите, — согласилась Диана, опуская глаза.
— У вас есть горячий чай?
— Кофе.
— Вот и отлично! — воскликнул Герасимов, довольный удачной прелюдией к серьезному разговору.
Он выбил в автомате, который стоял в коридоре, шоколадный набор «Снегурочка» и постучал в дверь ее номера.
— Входите, — отозвалась она на стук и, сама открыв дверь, встретила его с загадочной полуулыбкой, хотя было видно: нежданный утренний визит шефа взволновал ее.
Диана разливала по чашечкам свежий душистый кофе и смущенно опускала глаза.
Герасимов сидел за столиком на диване и с деловым видом разглядывал обстановку номера, словно это была главная цель его прихода, и никак не мог подобрать слова для разговора.
На журнальном столе стоял печатный компьютер с диктофоном. Рядом с ним лежали стопки бумаги с ферромагнитной основой и слайдами. Возле шифоньера его внимание сразу привлек полураскрытый чемодан. Похоже, что она собирала свои вещи в дорогу.
— Вы что, уже собираете вещи? — поглядев на чемодан, спросил он.
— Да.
«К кому она торопится?» — Так скоро? Почему?
— Да. Так надо.
«Наверное, она получила от этого типа телеграмму. А может, он ей уже позвонил, и они сговорились…»
Герасимов нервно прихлебывал горячий кофе, и две упрямых морщинки над его носом обозначились резче.
— Вам горячо? Возьмите блюдце, — предложила она.
«Надо ее спросить про аргентинца… А зачем, если они уже сговорились…» — Рука у него дрогнула, и он плеснул кофе на костюм.
— Боже! Вы обожглись? Возьмите полотенце… — Глаза ее смотрели с участием и испугом.
Он поставил чашку с кофе на блюдце, бросил, скомкав, на диван полотенце и решительно спросил:
— Диана!?
Она с удивлением подняла на него глаза.
«Она откажет мне! Я старше ее на целых семь или десять лет!? Все равно! Как я необдуманно!»
— Я слушаю вас, Василий Юрьевич…
— Диана… — Пауза зависла в воздухе, поддерживая невыраженную мысль.
— Да. Я слушаю…
— Диана, я решил… я… — Он вмиг запнулся, и раздражение заполнило все его существо. Не понимая почему, вдруг сказал: — На следующую конференцию поедете без меня!
Губы ее задрожали. Она с печальной тревогой глянула на него, в глазах сверкнули слезы и тоска.
— Почему без вас? — еле слышно спросила она.
— Там с весной вы справитесь и без меня! После вашего выступления весна обязательно придет! Я в этом уверен! — «О боже, какой же я глупец!» — отчаянно подумал он. — «Я ее люблю! Я без нее не смогу…»
«Да не забудь меня пригласить на свадьбу!» — засмеялся в его памяти голос Ломквиста.
Диана стояла возле пресс-компьютера и отрешенно нажимала мизинцем клавишу.
В номере нависло тягостное безысходное молчание, словно кто-то умирал в нем. Только солнечные лучи, пробиваясь через окно, весело и безмятежно, словно не понимая и не принимая происходящего в душе человеческой, играли свою оранжевую сказку жизни.
— Диана! — Он подбежал к ней и, взмахнув руками, как большая птица, рухнул перед ней на колени. — Я прошу! Я умоляю, Диана! Не бросайте меня! Не уезжайте к нему! Вы мне нужны каждый день, каждый час! — Он обнял ее ноги и прижался к ним не как профессор, а как преданный щенок.
Она наклонила к нему голову и тихо попросила:
— Встаньте, пожалуйста…
— А вы не уйдете от меня?
Нет. Я от вас никогда не уйду…
От ее преданных слов Герасимова вдруг охватило какое-то бесшабашное веселье и озорство. Он встал с пола и пропел на высоком фальцете:
— Дети, вы хотите зиму?..
— Что? — Лицо Дианы сразу стало серьезным.
— Это будет название первого погодного мюзикла! Мне только что звонил Ломквист!
— А-а… — Диана весело рассмеялась.
От ее задорного смеха в голове Герасимова вдруг закружилась метелью главная невысказанная мысль, та, ради которой он сюда и явился.
— Диана… Дианочка… — Он остановился, слушая, как красиво звучит ее имя. — Дианочка, у нас с вами есть впереди целый месяц свободного времени. Я считаю… я решил… я предлагаю… — Главная мысль крутилась и никак не обращалась в слово!
Видимо, у женщины в такой момент появляется какое-то сверхчувство, помогающее ей услыхать своим сердцем пока еще не произнесенное слово признания любимого человека. Слова еще не сказаны, а она чувством прочла о чем они!
Щеки Дианы зарделись, как утренняя заря; глаза сверкнули, как два солнца. В тот момент она стала дьявольски прекрасна!
А в нем забурлило, загуляло шальное пьянящее чувство, как турбулентные потоки в атмосфере.
— Диана, — выкрикнул он, как больной ребенок. — Вы согласны стать моей женой?!
Глаза ее расширились, щеки вспыхнули, а губы сами потянулись к нему…
Молодой профессор метеорологии Василий Герасимов не терпел фривольностей и излишних сентиментов в выражении чувств. Но на этот раз он изменил своим убеждениям. И все потому, что он был из странной породы чудаков, которые, влюбившись, теряют сразу не только свои принципы, но и голову. Он взял ее на руки, как легкую невесомую снежинку, и, до самозабвения целуя в губы, щеки, лоб, глаза, приговаривал, расхаживая с ней по номеру:
— К чертям собачьим тропики! К дьяволу климат Борнео! К лешему Швейцарские Альпы! Мы сыграем с тобой свадьбу и поедем отдыхать в деревню на Волге!
— Я хочу поехать в Михайловское, к Пушкину! — между поцелуями робко возразила она.
— Хорошо, — согласился профессор-жених и запечатал ей губы долгим поцелуем…
Хотя свадьба у них была и не очень пышной, но с венчаньем, тройками и шумным застольем. Ломквист, как того хотел он, выступал в роли шафера, что очень польстило его тщеславию.
В первую свадебную ночь, когда утомленная Купидоновой пляской любви, Диана крепко спала, Герасимов разбудил ее перед рассветом и сказал:
Поделиться книгой: