Помоги проекту - поделись книгой:
— Значит, сегодня вечером пойдем в море, — сказал Яко.
— Сегодня вечером, да, через год, — ответил я.
— Всегда готов. Только дай знак. Положись на меня. — Точно так и сказал. — Я могу хоть литр водки выпить, но ум остается ясным. Такие дела. Вот у Яагупа сразу крыша едет.
Яко хрипло засмеялся.
— Слыхал, что сотворил Яагуп на хмельную голову?
— Ну?
— Он не дошел с сетями на угря до воды. Развешал их на пастбище в можжевельниках, честное слово.
— Жуткая история.
— Мальчишки, конечно, видели. Утром у Яагупа был улов что надо. Шелковый чулок, старая зимняя шапка, половина сушеной камбалы.
— Тьфу…
— На сто крючков приличный улов, точно?
Яко смеялся, только зубы сверкали.
— Будь молодцом, — сказал он, протягивая мне руку. — Не забывай родной остров и друзей детства.
Утром в почтовой лодке, которая увозила меня с острова на материк, было мало народу. Кроме меня еще четыре женщины. Одна из них спросила:
— Скоро закончишь свою книгу?
— Какую книгу?
— Ты говорил однажды по телевизору, что уже сто лет пишешь одну книгу и все никак не допишешь. Говорил?
— Говорил, да.
— Сказал еще, что книга называется «Салачья книга». Верно?
— Верно.
— Не готова?
— Не готова, нет.
— Надо было писать, пока в море еще водилась салака. Теперь нет салаки и жизнь такая грустная.
Грустная, да, а все-таки жизнь, подумал я. Грусть не должна бы мешать мне писать. Грусть должна больше принуждать писать, чем веселье. «Салачья книга» все еще не была закончена. Вначале я собирался писать о судьбе салаки. Затем понял, что надо писать и о том (крупным, глубоким планом!), как в тревожной судьбе салаки отражается судьба моего народа. Теперь наконец-то я пришел к пониманию, что «Салачья книга» в действительности и есть я сам. У меня уже была написана большая часть книги, когда случился развод с Сийри. Умом, очевидно, невозможно объяснить, почему однажды утром, встав из одной постели, люди должны разводиться. Я и до сих пор не понимаю этого. Хорошо, что женщины в лодке не знали о нашем разводе. Не то стали бы расспрашивать, а я смог бы только пожимать плечами да разводить руками. Женщины все по очереди передавали Сийри привет, а я благодарно кивал головой. Одна довольно долго шарила в своей сумке, пока не вытащила оттуда три высохших крепких салаки и протянула их мне. Я отказывался:
— Такого подарка я не заслужил.
— Бери-бери. Когда Сийри будет варить обед, пусть положит их на картошку, и почуете в доме сладкий рыбий запах.
Салачины были крепкие и сухие, как палочки, я сунул их в карман куртки. В этот момент я подумал: а не сказать ли правду? Сказать им, что не еду я к Сийри. Они все такие искренние, откровенные, трогательно добрые люди. Я сидел среди них, одинокий и скрытный. Возможно, я боялся, что они станут сочувствовать мне. Чего-то я во всяком случае боялся, ибо уста мои не раскрылись, и, к счастью, мы подошли к причалу. А когда я вылез из лодки, жгучая мысль болью пронзила голову: я лжец. До сих пор я считал себя человеком честным и не робкого десятка.
Двинул на автобус. Машина осталась у Сийри. Большую квартиру мы разменяли на две двухкомнатные. Когда дело дошло до раздела конкретных вещей, я уехал из города, сказав Сийри:
— Можешь взять абсолютно все, что считаешь нужным.
Я знал, что скорее всего она возьмет меньше, чем сверх меры. И не ошибся. Все книги она оставила мне, за исключением поваренных. Их на кухонной полке было с метр, на нескольких языках. Но даже из них она оставила четыре штуки мне. Это были книги о блюдах из салаки на финском, шведском, датском и эстонском языках, всего более тысячи рецептов. Когда-то Сийри пообещала: выйду на пенсию, приготовлю тебе тысячу блюд из салаки. Три года подряд каждый день будешь иметь новое блюдо из салаки. Эти лакомые дни на старости теперь не состоятся.
В автобусе было немного пассажиров. Августовский день казался теплым и солнечным, народ, видно, еще на пляжах наслаждается летом. Просмотрев газеты, я расстелил одну из них на коленях, вынул из кармана куртки сушеную рыбу и начал обрабатывать ее перочинным ножом. Правда, слово «обрабатывать» в этом контексте немного страшновато, но я не нахожу лучшего. Я отрезал ножом рыбью голову, хвост и малюсенький спинной плавник, а затем стал осторожно снимать тонкую кожицу. Салака была пересохшая, кожа не снималась, но я резал рыбу на тоненькие пластинки и совал их в рот. Во рту рыба таяла, язык разбудил свою память, я закрыл глаза и только время от времени шевелил мышцами щек да глотал слюну. Необыкновенно блаженное чувство. Это блаженство лишь на миг нарушила молодая женщина, которая демонстративно вскочила с сиденья впереди меня и села куда-то подальше. Я подумал: наверное, солнце начало светить ей прямо в глаза. Но на следующей остановке услышал, как она кому-то объясняла:
— …мерзко завоняло рыбой.
Я решил, что дело, должно быть, в супераллергии. Высохшая под крышей на сухом ветру салака никогда не воняет. У нее есть запах. У вяленой рыбы очень слабый запах тюленьего жира. А никак не вонь. Я ведь мог бы поговорить с молодой женщиной на эту тему, но у меня по-прежнему на языке были ломтики рыбы, и я не в силах был прервать свое блаженство.
На моей остановке ко мне подошел подвыпивший молокосос и довольно резко попросил:
— Папаша, дай закурить.
— Нету.
Он какое-то время сверлил меня покрасневшими глазками.
— А водка есть?
Я мотнул головой.
— А что у тебя вообще есть?
У меня во рту была салака, я не смог ответить, как положено, и повернулся к нему спиной.
— Пустое место, тьфу! а ставит себя, чертов перечник!..
Красноглазый остался у киоска со своим нелестным убеждением, я же поехал дальше, я даже не обиделся. Так как был далеко не пустое место. У меня в сумке — большой домашний хлеб и банка угря, одна рыба во рту и две штуки в кармане. А мысли мои все чаще возвращались к Элине.
Я верил, что она придет. Три месяца назад мы случайно встретились, удивительно, кажется, оба смутились. Я сказал:
— Сто лет не виделись.
Она с ходу поправила меня:
— Не сто, а пятнадцать с половиной.
— Как живешь? Или как жила?
— Тебя это действительно интересует?
— Естественно.
— Пятнадцать с половиной лет не интересовало и вдруг интересует?
— Не было возможности спросить.
— Конечно. Двадцатый век. Электричество и телефон не изобретены.
В ее глазах зажглась циничная искорка, такая же жгучая, как и когда-то.
— Пойдем выпьем кофе.
— Нет, — сказала она резко.
— Извини. Я подумал, что мы могли бы поговорить. О жизни и…
— Я знаю твою жизнь. Ты стал довольно хорошим писателем. А сегодня небрит и рубашка на тебе третий день.
— Пожалуй, право… извини.
— Жена не заботится о тебе.
— У всех много работы.
— Если бы любила, то заботилась бы.
Она сказала это с такой стремительной злостью, что я стал вдруг беспомощным и ранимым, я должен был защищаться. И поэтому сказал:
— Если хочешь знать, у меня и нет сейчас жены!
Я сразу же понял, что это было для нее неожиданностью. Она попыталась скрыть это, сделала равнодушное лицо и перевела разговор на другое:
— Когда-то у тебя в шкафу висело по крайней мере полдюжины чистых и выглаженных рубашек.
— Эта слабость сохранилась у меня до сих пор. Приходи посмотри… пойдем сразу посмотрим.
— Нет.
Ее решительность была гнетущей по форме. Но я помнил ее манеру неразделимо соединять жизнь и игру, я уловил тон, который больше не был ни унизительным, ни ужасным для меня. Ее надо было атаковать встречно. Я спросил:
— Как тебя теперь зовут?
— Все так же, как и прежде. Лийна.
Да. Ее никогда не звали Элиной. Так было только в паспорте.
Я спросил:
— Есть у тебя другие имена?
— Естественно. Почему же нет?
Она назвала свою новую фамилию. Я протянул ей свою визитную карточку: «Благодарен за всякое внимание». Вот тогда-то и прозвучал неожиданный ответ:
— Приду проведать тебя десятого августа в шесть часов вечера. Будь дома!
В тот раз это значило точно сто дней ожидания. Я надеялся, что она за это время даст о себе знать, позвонит или напишет. Но нет. Нет. И это было на нее похоже. У нее был гордый характер. Когда я однажды предпочел ей Сийри, она резко ушла из моей жизни, не оглядываясь. Такой уход невозможно было забыть. Я очень долго чувствовал себя проигравшим.
Угри в банке растаяли. Это была плохая новость. Угри лежали в сумке рядом с теплым домашним хлебом, они и должны были растаять. Я быстро переложил рыбу в холодильник, чтобы она успела застыть. Угри обязательно должны быть на столе, угри должны были смягчить — смягчить? — что смягчить? Возможно, это было не то слово, как писатель я должен был найти более точное слово. Но теперь я уже смирился с мыслью, что если Лийна придет, то на столе между нами будет банка угрей как утешение. Я настежь распахнул окна во всех комнатах. Заглянул в шкаф, пересчитал рубашки. Их было достаточно, все чистые и выглаженные. Оставил дверь шкафа приоткрытой, чтоб видно было.
Моя новая квартира была в доме-башне на пятнадцатом этаже. Я все еще не привык к обзору с верхотуры. Из восточных окон я видел бесконечные крыши и далекие башни большого города, на севере голубела вода. Эта вода — Финский залив — была в нескольких километрах, шум августовского моря не достигал сюда. Целый город жил не слыша шума моря.
До шести еще оставалось время, я разрезал деревенский хлеб, поставил на стол бутылку вина, рядом чашки для кофе. Вскипятил воду, приготовил полный термос крепкого кофе. И все еще не было шести. Спустился на лифте вниз, взял почту из почтового ящика. Удивился, что мне два письма. Я даже вздрогнул, так как в голове промелькнула мысль: Лийна сообщает, что не придет. Рассмотрел штемпели на конвертах. Одно письмо из Тарту, второе из Таллинна. Но почерка Лийны не было ни на одном из конвертов. Я помнил ее почерк, с очень четкими буквами, с едва заметным обратным наклоном. Разрезал конверты.
В тартуском письме прочитал:
«Уважаемый писатель! Вас беспокоит незнакомый Вам студент-филолог из университета. Из Вашего выступления по телевизору я узнал, что Вы пишете произведение под названием «Салачья книга». Так как тема моей дипломной работы — народные названия рыб в рыбацких деревнях и в рыбачьей среде, осмелюсь сообщить Вам, какие названия салаки я смог до этого времени выяснить: серый нос, серебряная стрела, рыба, саланчик, сильк, сырулане, белая рыба, живот-напильник, носок, трепещущая рыба, собачья петрушка, листовая рыба, листопадная рыба, маарьяская салака, салака цветущей ржи, папортниковая салака, летний саланчик, зимняя рыба, плотная салака, метательная салака, глинтовая рыба, носатый мальчик, теневая салака, пиковый салачник. Менее используемые еще следующие наименования: салака средиземельная, лакей с белым брюхом»…
Второе письмо было от Йоэля, однокурсника, который в настоящее время работал в архиве.
Йоэль писал:
«Маэстро! В милых моему сердцу архивах наткнулся я на источники, которые должны заинтересовать писателя — поклонника салаки. В год божий 1501 Таллиннские церкви посетил достопочтенный епископ Николаус Роттендорп. Он и его свита в течение двух дней подкреплялись следующими изысканными кушаньями.
День первый
Завтрак: курица с шафраном в конопляном масле, стручки перца с медом, соленый лосось с уксусом и луком;
Обед: треска в масле с изюмом, свежая салака Мурика, жареная рыба с зеленью;
Ужин: жареная рыба в масле с вареными яйцами, вареный угорь с перцем, свежая рыба с зеленью;
День второй
Завтрак: жареная салака в подсоленной воде, свежая рыба в масле с изюмом;
Обед: свежий угорь с зеленью, свежая салака Мурика жареная, рулет;
Ужин: свежая салака Мурика с зеленью, свежая камбала в масле или жареная заливная.
Что за чудо-рыба эта салака Мурика? Дай знать или пригласи попробовать. Йоэль».
Салака Мурика? Я и не слыхал о такой.
Поделиться книгой: