Люди долга и отваги. Книга вторая

Если бы это рассказал кто-нибудь другой, а не мать, он бы не поверил. Сказка какая-то, да и только.

— Стоило вам, мама, рисковать из-за карточки. Вот же я перед вами, завтра сходим на базар, рядком снимемся, — обнял Василий за плечи мать.

— Спасибо, вижу, что живой. — Она вглядывалась в лицо сына, чистое, добродушное, ее глаза наполнились слезами. — Не обращай на меня внимания.

Но то были слезы радости. Когда они текут, нет повода для беспокойства.

— А батька Трофим наш в песках погиб. Ироды треклятые, сколько горя принесли. Плохо жила, теперь полегче, Борис помогает по хозяйству. Ксению замуж выдала. Сейчас примчится, они недалеко живут.

— За кого?

— За Фому Федосеевича Крыгина, должен помнить.

Дверь распахнулась. На пороге, сверкая белозубой улыбкой, появилась сестра, крепкая, ловкая, красивая.

— Братушка! Милый! — кинулась Ксюша к Василию, горячими руками обвила шею. И ну целовать.

— Отстань, стрекоза, задушишь брата, — любуясь детьми, смеялась мать. Давно ей не было так хорошо. — Птахи мои милые…

Вырвавшись от Ксении, Василий развязал переметные сумы.

— Это тебе, Ксюша, — протянул сестре бирюзовые сережки на серебряных подвесках. — Нравятся?

— Спасибо, братушка!

— Носи на здоровье. Мама, а это вам, — он накинул на плечи матери турецкую шаль с голубыми цветами и кистями, на стол положил вышитую скатерть. И Борис получил подарок.

В старенькой хате царило радостное оживление, которое возникает между людьми, непритязательными в своих желаниях и привычках. Предметы, вещи были для них только поводом для общения, которое часто случается в дружных семьях. Оно обогащает взаимно, наполняет душу теплом и радостью. Его не заменит богатство, никакая редкая вещь. Ксения рассказывала брату о станичных новостях, общих знакомых, друзьях, сослуживцах Василия.

— Ивана Прокофьевича Пузырева, часом, не встречала? — поинтересовался Василий.

— Он в Баталпашинском ревкоме. Должно быть, с прошлого года, как из Армавира с войны прибыл раненый.

С большевиком Пузыревым Василия связывала давнишняя дружба. В Отрадной Пузырев появился до революции, как политический ссыльный, сосланный под надзор полиции. Иван Прокофьевич работал тогда машинистом на вальцевой мельнице. Может, его и угнали бы туда, где Макар телят не пас. Но казаки дорожили машинистом, мельницу ни богатые, ни бедные не обходили: мука-то всем нужна. А он молол любого помола. Аккуратный, обходительный — таких машинистов поискать надо. Им сам войсковой атаман был доволен. И потому на многое глаза закрывал. Машинист организовал в станице подпольную группу. Вокруг него сплотились местные большевики Лепесин, Борисенко, Савин. После Февральской революции они твердо проводили линию большевиков, привлекли на свою сторону казаков и иногородних.

— Земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает, — разъясняли большевики.

Василий хорошо помнил то бурное время, поскольку сам принимал участие в захвате помещичьих земель, организованном Пузыревым. Этот наглядный урок революционных действий запомнился Кандыбину. Отрадная становилась большевистским центром не только Баталпашинского отдела, но и Лабинского. Спохватившись, власти отдали приказ об аресте Пузырева, но было уже поздно — свершилась Октябрьская революция.

За прошедшие годы Василий не встречался с Пузыревым, но в душе всегда гордился своим учителем, человеком решительным и мудрым. От Сергунина он как-то слышал, что Иван Прокофьевич воюет в 10-й армии комиссаром военных сообщений. Рассказ Ксении вселил надежду на скорую встречу. Хотелось повидаться, а еще больше поговорить, посоветоваться, как дальше жить. Может, у Ивана Прокофьевича найдется работа для него.

До утра у Кандыбиных горел свет, никто не ложился спать. Повидаться, расспросить Василия о политике пришли соседи. И, как заведено было, каждый по такому случаю нес Марине Никаноровне гостинец: кто моченых яблок, кто яичек, кусок сала. Давняя привычка встречать миром радость и горе сближала людей, делала их добрее.

— Вот ты, Вася, был комиссаром, расскажи мне, что такое нэп, за что мы воевали с кадетами? Чтобы всякие богатеи и торгаши на шею сели? — требовал Аулов. — Скажи нам, красным бойцам, как быть?

— Ну, что вы пристали, — урезонивал гостя зять Крыгин, — дался вам этот нэп. Без него жили и далее как-нибудь проживем. Дайте же человеку отдохнуть с дороги. Может, споем?

Разгоряченный спором, словно в ударе, Кандыбин отозвался:

— Ты правильно задал вопрос.

Василий рассказал о сути новой экономической политики.

— Заменили продразверстку продналогом. Крестьянин разве от этого не выиграл? Есть излишки хлеба — пожалуйста, вези на базар. Продавай, меняй, покупай товары у рабочего класса. — Отвечал Кандыбин Аулову, а, видел, слушали все. — Советскую власть, сосед, никому не отдадим. Понял? Жизнь надо вдохнуть в села, в станицы и в города, конечно, торговлю наладить свою, а не заграничную, чтобы мировой капитал не задушил, нужен нам нэп.

— Так-то оно так, но того, как бы новых кадетов не родил ваш нэп, — не сдавался Аулов. — Зачем нам богатеи?

— Мы их вот где держим, твоих богатеев, — Кандыбин сжал кулак. — А от того, что торговлю наладят, всем будет польза. Сильно разгуляться нэпманам не позволим, так говорит товарищ Ленин.

Новое слово «нэп», а вот объяснил знающий человек — и всем стало понятно, что Советская власть на ногах стоит крепко. В тот вечер пели песни, говорили об урожае, строили планы на будущее. Василий чувствовал себя как рыба в воде: советовал, обещал помочь. Он нужен был людям, и от этого на душе у него становилось спокойнее. Василию хорошо было в тесноватой родительской хате, пахнущей незабываемым с детства запахом свежеиспеченного хлеба.

Через две недели после приезда Василий зашел в станичный Совет. Из-за заляпанного чернилами стола вышел Пузырев. Был он по-прежнему коренастым, круглолицым, улыбчивым. Годы нисколько не изменили его. Одетый в поношенную черную кожанку, шагал широко, уверенно.

— А я к тебе собрался. Здравствуй, Вася, друг сердечный! Иван Федорович Сергунин в письме сообщил, что ты в Отрадной. Тоже хорош, старых друзей забываешь, — хлопая Василия по плечу и тиская его сильными руками, улыбался Пузырев. — Да, подожди, а почему Сергунин тебя называет Петровичем? Помнится, у тебя было другое отчество?..

— Об этом потом…

— Потом так потом. Присаживайся, рассказывай, как здоровье, где живешь, чем занимаешься?

— Почти ничем, отлеживаюсь. Несколько раз выступил с докладами по текущему моменту перед станичниками. До тошноты мучают головные боли, сна нет, днем еще терплю, по ночам хоть на стенку лезь.

— Плохи дела, а я думал здоров, извини. Рассказывай, где воевал, побывал?

Василий умоляюще посмотрел на Пузырева:

— Долгим получится рассказ, Иван Прокофьевич.

— А я не спешу, затем приехал, чтобы с тобой повидаться.

— Тогда слушай. В последнее время был на Южном фронте в третьем конном корпусе, служил в седьмой Самарской кавдивизии. Слыхал, наверное, сформирована она из кубанцев, ставропольцев. Служили в ней и мои старые друзья — кочубеевцы. Бойцы что надо. — Василий умолк, задумался.

— Давай, давай, рассказывай, — поторопил Пузырев. — Мне не пришлось добивать Врангеля, в апреле двадцатого года нашу армию расформировали, меня подчистую. Приболел, да и устарел, видно, для атак.

— Ну а мне, Иван Прокофьевич, довелось и под Перекопом воевать, — продолжал Василий. — Войскам, чтобы сразиться с врангелевцами, предстояло форсировать Сиваш — Гнилое море и, не задерживаясь, атаковать мощную оборону беляков — Перекопскую и Ишуньскую. Самым крепким орешком был Турецкий вал. На нем держалась вся оборона белых на первой позиции. Ее прикрывали три ряда колючей проволоки. Сам вал тянется на одиннадцать верст. Высота — во, — Василий вытянул руку, — вверх — десять метров. Глубокий ров впереди вала вырыт, наверху — окопы, пулеметные гнезда, блиндажи, не вдруг перепрыгнешь. За Турецким — вторая, Ишуньская, позиция с проволокой в шесть рядов, с окопами. И конечно, с пушками и пулеметами. Сила Ишуньских позиций заключалась в их глубине. Тут у Врангеля оборону держали отборные полки дроздовцев.

По замыслу товарища Фрунзе, шестая армия Корка, куда входил и наш третий конный корпус, наносила главный удар. Простым и смелым был замысел Михаила Васильевича Фрунзе — наступать с двух направлений. — Василий припоминал подробности, детали тех боев, отчаянного, дерзкого наступления на Перекоп, как бы снова вел людей за собой. — Дивизия сосредоточилась южнее Строгановки. Правее нас — пятьдесят вторая стрелковая дивизия Маркиана Германовича, соседи надежные, верные. Но погода, черт бы ее побрал, была против нас. Установилась страшная холодина, ветер до костей продувал, а надо идти, и не твердью, а через Сиваш — Гнилое море. Тащили пушки, пулеметы на руках, вели коней. Не сразу, только со второго раза взяли Турецкий вал…

После Перекопа бригада получила боевой приказ — захватить Ишуньские позиции. Выступая на митинге перед боем, Василий призвал конноармейцев напрячь силы для последнего удара. Он говорил громко, уверенно. Голос дрожал от ожидания боя. «Смерть белому барону Врангелю! Смерть!» — как клятву повторяли за ним конники.

Прозвучал сигнал атаки, Василий обнажил шашку. Узнав, что выбыл из строя командир, сам повел бригаду в обход Ишуня в тыл врангелевцам. Дроздовцы бешено сопротивлялись. Казаки, пытаясь прикрыть Ишунь, бросились плотными рядами наперерез бригаде. Но их смяли в одночасье. Могучее «Даешь Врангеля!» неслось над татарской голой степью. Пока скакали к Ишуни, две лошади были убиты под Кандыбиным. Несдобровать бы ему, когда на гнедом жеребце налетел на него бородатый урядник. Спас Василия комиссар полка Саша Букаев, срубивший казака. Букаев отдал комиссару бригады свою лошадь, чтобы бойцы видели — Кандыбин жив и командует эскадронами.

12 ноября конники ворвались в Ишунь. Не сумев закрепиться, неся тяжелые потери, белые отходили к морю. Не замедляя темпов наступления, Кандыбин повел кавбригаду к Феодосии. Позже командир 7-й бригады Александр Хмельков напишет:

«Боевые успехи полков кавбригады неоднократно являлись результатом находчивости, распорядительности и личной храбрости тов. Кандыбина, принимавшего командование полком, бригадой вместо выбывших из строя командиров… За проявленную в боях храбрость и инициативу в 1920 году командованием 7-й кавдивизии был представлен к награждению орденом Красного Знамени».

16 ноября красные конники спешились в Керчи. Василий с Букаевым вышли на набережную. Море штормило. Волны с шумом налетали на берег и тут же, играя галькой, в брызгах пены уползали назад. Держа коня в поводу, Василий слушал шум прибоя, с жадностью вдыхал свежий, немного горьковатый, пахнущий рыбой и йодом воздух и смотрел на чернеющую полоску горизонта, за которой виднелись еще дымы последних пароходов бежавших врангелевцев…

— Вот и конец войне! — закончил Кандыбин.

— Конец, да не совсем, — возразил Пузырев. — Классовая борьба, дорогой товарищ, к сожалению, продолжается. Время нужно, чтобы покончить с разрухой, вдохнуть жизнь в фабрики и заводы. А нам его не дают. Недобитой контры полно, а главное — мировой капитал не оставляет нас в покое. Покончили с белыми — появилась новая беда — бандиты. Недавно в ревком заезжал уполномоченный ВЧК по Северному Кавказу, так вот он докладывал, что на Кубани, на Ставропольщине орудует более двадцати двух тысяч бандитов из недобитых белогвардейцев и кулаков.

По рассказу Пузырева, это были не какие-нибудь шайки воров-арканников, а хорошо вооруженные отряды, численностью от полутора десятков до несколько сот человек. Во главе их стояли боевые офицеры, а то и генералы, дерзкие, смелые. У атамана Сычева под командой было 400 сабель и 15 пулеметов. Батька Конарь командовал бандой в 400 человек, из них 300 конных, банда имела 10 пулеметов.

Пузырев из сумки вынул карту и, водя по ней карандашом, показывал, где действуют банды казачьего офицера Солнишкина, полковника Табиева. Они опустошали целые районы, убивали коммунистов, грабили, терроризировали население, срывали хлебные поставки. Зверства бандитов не знали предела. В соседней Ставропольской губернии, со слов уполномоченного, бывший сотник станицы Ессентукской Спиридон Есаулов организовал банду головорезов в лесах недалеко от хутора Юца. Перебив сторожей, ночью бандиты ворвались на Терский конный завод и угнали лучших производителей. Особенно зверское нападение они совершили на Водопадскую коммуну. Бандиты в поселке появились среди белого дня, когда коммунары были в поле. Они врывались в дома, уносили имущество, насиловали женщин, убивали детей, стариков. Несколько часов над поселком стоял стон. Перед уходом Есаулов казнил семнадцать человек, а двух младенцев бросил в горевший дом. Отряду чекистов и милиционеров стоило больших трудов отыскать банду у станции Белый Уголь и уничтожить.

— Кулаки из станицы Сторожевой, — рассказывал Пузырев, — схватили четырех комсомольцев, привели в хату и потребовали письменно отказаться от комсомола, бросить комсомольские билеты в печь. Но ребята не испугались угроз. Тогда кулаки закопали их живыми. И на Кубани у нас не лучше. Я все это говорю к тому — может, после поправки пойдешь в милицию, там люди храбрые, опытные очень нужны. Хочешь, здесь оставайся или поезжай в Армавир. Демус как-то мне говорил, что там нужен начальник милиции.

— Спасибо, Иван Прокофьевич, за совет. Я подумаю.

2.

За то время, что прожил Василий у матери, он поправился, а главное — прекратились головные боли. Недаром говорят — время и родной кров лечат. Три с лишним месяца прошло, как возвратился в Отрадную. Пошли на пользу и деревенский воздух, и нормальный сон, и питание. За обедом мать подкладывала ему кусок получше, наливала борща погуще. Василий вставал рано. Пока мать доила корову, он чистил коня. В любую погоду верхом скакал в степь. Выезды — отличная зарядка. Перебарывая боль, он ежедневно занимался физкультурой, тренировался. Василий все чаще думал о предложении Пузырева.

«Пусть милиция не военная организация, — рассуждал он, — но это тоже боевая служба, которая нужна Республике. Потом, кто как не он, комиссар Красной Армии, принесет в милицию пролетарскую военную дисциплину? А боевой опыт, большая школа политической работы, сражения с белогвардейцами Шкуро, Улагая, Писарева, бандами Махно? Это уже что-то значит. В войне с политическим бандитизмом проходит сейчас передовая линия борьбы за Советскую власть. Разве не об этом говорил товарищ Ленин на десятом съезде партии? — задавал себе вопрос Василий и отвечал: — Об этом, товарищ Кандыбин, и стало быть, там твое место».

Василий написал письмо в Краснодар верному товарищу Макарию Демусу, работавшему начальником Кубчергубмилиции. Сообщал, что поправился и хотел бы попробовать свои силы в милиции. Письмо отнес на почту. Можно было съездить в Краснодар. Но мать просила помочь заготовить сено. Сенокос был в самом разгаре. Опять же, крышу на хате надо поправить.

Над Кубанью гремели летние грозы. На бахчах зрели арбузы. В садах стоял свежий тонкий аромат яблок и крыжовника. В каждой хате впрок заготовляли огурцы, поэтому над станицей пахло укропом и чесноком, из степи горьковато несло полынью и ковылем. Но иногда Василий улавливал дым пожарищ: где-то «зеленые» снова пустили «красного петуха». К больнице привозили убитых и раненых. В газетах появлялись заметки с подробным описанием нападений бандитов и их жертв. Сообщалось о гибели милиционеров и красноармейцев в стычках с кулаками.

Из Краснодара ответа долго не было. Василий дома пока никому не говорил о своих намерениях. Однако мать почувствовала, что с сыном творится неладное.

— Василь, слух прошел, что опять собираешься уезжать. Аль еще не навоевался? — разглаживая передник, говорила Марина Никаноровна.

В хате они были вдвоем. Василий слышал, как в сарае шумно вздохнула корова. С Урюпы наползал туман, усиливая запахи щедрого лета, врывавшиеся в открытые окна.

— Погодил бы до осени, — попросила мать.

— Мама, не волнуйся, теперь не война, ничего со мной не случится.

Кандыбин решил, что надо самому ехать в Армавир. Там он работал перед первой мировой войной, призывался в царскую армию и оттуда ушел с 5-м казачьим полком в Персию. В Армавире вышла его первая книжка стихов, чем он очень гордился. Издать ее помог писатель Евгений Третьяков — один из сотрудников литературно-художественного альманаха «Пробуждение». Он же впервые познакомил Кандыбина с марксистской литературой. Были у него и друзья на маслобойном заводе, кто-нибудь из них, возможно, остался в живых. Должны быть знакомые и в Совете, и в партийном комитете. «Без работы не останусь», — решил Кандыбин. Он уже наметил день выезда.

Василий собирался в дорогу, укладывал вещи, когда в хату вбежала Ксения с письмом:

— На почте дали, вот, получай, братушка.

В конверте лежало письмо и предписание за подписью Демуса о назначении Кандыбина, бывшего комиссара 2-й кавбригады 7-й Самарской кавдивизии, начальником армавирской милиции. Прочитав бумаги, аккуратно вложил в полевую сумку.

— Василь, скажи мне, почему вас величают Петровичем? — насупилась Ксения. — Вот и на конверте — Кандыбину Василию Петровичу. Отец у нас: и у меня, и у Бориса, и у вас — один — Трофим, а вы — Петрович.

— Ждал этого вопроса, видишь ли, на фронте вышла со мной одна неувязочка, выписали мне новые документы с ошибкой, а исправить все недосуг.

— А может, это твоя фантазия, — засомневалась Ксюша. — Братушка, нам за отца краснеть не приходится, все знают, он сложил голову за большевиков.

Василий смутился:

— Ну что ты, сестричка, я постараюсь исправить. Не сердись, моей вины в этом нет. Хотел сам рассказать, да случай не выпал… Ты маму не забывай, Бориса с собой в Армавир заберу, там учиться будет.

— Когда же собираетесь ехать?

— Демус пишет, что за мной на автомобиле заедут. Коня пока у мамы оставлю.

— Будешь служить в милиции? В Армавире или еще где?

— И откуда ты все это знаешь! В Армавире.

3.

В Армавирском комитете партии Василия встретили не то чтобы сухо, но как-то без особой радости. Секретарь комитета Анзарашвили куда-то спешил и не пытался этого скрывать от Василия. Официально поздоровавшись, больше для порядка поинтересовался, чем последнее время занимался. Выслушав, кивнул:

— Как же, как же, слыхал. Но имей в виду, обстановка у нас не легче, чем на фронте. Там хоть противник виден, а тут искать его надо, одной лихой атакой с бандитами не справишься. Понимаешь, у нас хороший начальник милиции, опытный, грамотный.

— Я к вам не наниматься пришел, товарищ Анзарашвили. Не нужен, так и скажите, а не крутите вокруг да около.

— Не кипятись, — одернул секретарь. — Начмила переводят на другую работу. Но Капланов еще здесь, повстречайся, послушай, что он тебе скажет, пусть в обстановку введет. На досуге мы с тобой обо всем подробнее поговорим. А пока прощай, спешу.

Тяжелое чувство охватило Василия. Первое желание — махнуть рукой и податься в Краснодар. Душа кипела от обиды. Не так он рассчитывал поговорить с секретарем. Проходив около часа по знакомым улицам, Кандыбин успокоился: «Собственно, ничего особенного не произошло, ну, занят человек, а я в амбицию». Кандыбин зашел в здание милиции, которое располагалось в помещении бывшего полицейского участка.

Кабинет начальника армавирской милиции находился на втором этаже, к нему вела широкая лестница. С Каплановым они встретились у входной двери, тот, видно, собирался уходить. Но узнав, кто перед ним, гостеприимно распахнул двери кабинета.

— Заходи, Василий Петрович. Признаться, я уже заждался, еще неделю назад о вас звонил по телефону товарищ Демус, — Капланов радостно тряс руку Василию. — Рад, очень рад познакомиться.

Капланов был коренастый, чуть повыше Василия ростом, круглолицый, белесый и, судя по всему, очень подвижный. Казалось, он не ходил, а катался по просторному кабинету.

— Одну минуточку, — Капланов исчез за массивной дубовой дверью и тут же появился снова.

— Чайку заказал, — весело сообщил он, — сейчас принесут, как думаю, беседа будет долгая.

— Что за мужик ваш секретарь Анзарашвили?

— Не показался? — вопросом на вопрос ответил Капланов. — От черновой работы бежит, иногда любит в глаза пыль пустить. Поди, сказал, что занят по горло? Это он умеет. Ну да ладно об этом. Ты, Василий Петрович, что-нибудь о милиции знаешь? Ну, ее функции, задачи, правовое положение?

Василий отрицательно покачал головой.

— Это хуже, но не беда, — успокоил его Капланов. — Главное в милиции — чтобы политическое чутье было, а остальное придет. Вот, слушай, в общих чертах, конечно. Армавирская милиция создана в марте двадцатого года. Тех сотрудников, кто пришел в милицию в Февральскую революцию, но потом признал Советскую власть, мы приняли на работу, особенно бывших чиновников сыска, их опыт очень пригодился в борьбе с конокрадами, квартирными ворами, медвежатниками. Ну а с бандами бороться приходится нашим конным подразделениям совместно с ЧК и воинскими частями. Давно наметил свести мелкие кавалерийские подразделения в милицейский резерв. Позарез нужна оперативная боевая сила. Но местное начальство все тянет, боится, что денег много потребуется. Ты пришел не на пустое место: в Армавирском отделе служит уже более трехсот человек. Сила! Народ в общем неплохой, но что к чему — посмотришь сам.

Чай давно выпили, а Капланов рассказывал все новые и новые подробности:

— Конечно, в нашем деле важно научиться слушать, вникать в явления и поменьше обещать. Товарищ Ленин постоянно нас учит внимательно относиться к людям, особенно к рабочим, крестьянам. А теперь и с нэпманами тоже надо умело вести себя на основе законности.

— Капланов, о службе в армавирской милиции что можешь рассказать интересного?

— Вопрос нелегкий, как понять — «интересного»? Вот послушай. Как-то в мае наш сотрудник Сергей Цветов доложил, что нашел деловые бумаги, брошенные деникинцами. Я подумал: «А нет ли там документов деникинской контрразведки? Чем черт не шутит, может, бумаги помогут напасть на следы жертв, а возможно, выведут на закоренелых убийц, агентов, сотрудничавших с белыми». Принесли три кожаных чемодана, перевязанных ремнями. Интересно было самому прочитать, вникнуть в психологию врага. Узнать, что его радовало, а что волновало, беспокоило. За три дня разобрал два чемодана. Приступил к третьему. И, что думаешь, — нашел. Вынимаю аккуратную папку с зелеными тесемочками. Развязываю, стал читать и глазам не верю: в руках у меня секретный циркуляр департамента полиции о розыске Владимира Ильича Ленина и других членов ЦК РСДРП, избранных на пятом съезде. Вот это находка! Прочитал — словно сам к истории прикоснулся.

Кандыбин оживился: