– О чем это он? – поинтересовался Ладер.

– Сейчас узнаем… Эй, почтенный горожанин, на что ты намекаешь?

Смущенный метельщик измерил взглядом ширину лакомкиных плеч и ответил чуть более вежливо:

– Всем об этом рассказывать – дня не хватит. Сходите до монастыря св. Регинвальда, добрые люди, спросите брата Медардуса, а уж он вам объяснит. Может быть, и работу даст, – добавил горбун с двусмысленной улыбкой.

Улица дальним концом упиралась прямо в ворота монастыря. Над скопищем построек из белого кирпича возвышался остроконечный купол храма, крытый красной черепицей. Лысоватый, с горящими глазами, глубоко упрятанными под выпуклые надбровные дуги, брат Медардус встретил посетителей без особой приязни.

– Готовы ли вы послужить богоугодному делу, чада мои? – спросил он без предисловий.

Лакомка замялся, намереваясь выспросить о сути служения, но более сообразительный Хайни ловко ткнул его кулаком в бок. «Молчи».

– Готовы, святой отец!

– Да хранят вас все святые, ибо ужасный медведь Трузепой вот уже два месяца опустошает окрестности Поэтера. От поступи его содрогается земля, шерсть его густа, а шкура его столь прочна, что ее не берут мечи и копья, чудовище это похищает людей, коров, свиней, овец, младенцев, разоряет ульи и овчарни, оскверняет огороды и дороги, подкапывает устои мостов…

Лакомка вцепился в собственную бороду и незаметно пнул ногой невозмутимого Ладера. Тот даже рыжей бровью не повел.

– Мы пришли издалека, проделали трудный путь, узнав о беде Поэтера, святой отец, не приютите ли вы на ночь двух странников, идущих на смертельно опасный подвиг?

Монах, почувствовав подвох, сурово нахмурился.

– Вам дадут место в странноприимном доме. Не желаете ли исповедаться, чада мои? Ваш путь темен, ваши плечи осыпаны прахом суеты, а души, должно быть, изнемогают под грузом прегрешений.

– Охотно, святой отец. Перед самой битвой, дабы не успели мы накопить нового греха. А поначалу узнать позвольте, нету ли в обители редкостных реликвий, благостное влияние которых поможет управиться с медведем?

Брат Медардус подозрительно уставился на бывших солдат армий Гагена и Гизельгера, но честная, широкая физиономия Хайни Ладера не выражала ничего, кроме благочестия.

– Ступайте за мной. Но не вздумайте осквернять святые реликвии прикосновением, а попросту – держите язык на привязи, а руки подальше от сундуков.

Хранилище располагалось в просторной палате, многочисленные поставцы и лари рядами выстроились подле стен. Монах чувствовал себя здесь как рыба в воде.

– Amat victoria curam[3]. Реликвии, чада мои, – проникновенно произнес брат Медардус, – делятся на две разновидности, рекомые «истинная» и «апокрифическая». К истинным относятся те, святость которых не подлежит сомнению, к примеру, малая фаланга мизинца св. Регинвальда или стоптанный башмак св. Иоанна. Святой же Никлаус в пору странствий своих владел вон той кольчужной перчаткой…

Рихард Лакомка с недоумением воззрился на бесформенное мятое скопище мелких стальных колец, выставленное в особом ковчежце, и спросил:

– Правая перчатка или левая?

– Правая, – не задумываясь ответил Медардус и продолжил как ни в чем не бывало:

– К разряду реликвий апокрифических относят те, которые при ценности несомненной святость имеют сомнительную, как-то серебряный питейный рог, владение которым ошибочно приписывают св. Никлаусу, чернильница, коей св. Иоанн поразил беса, явившегося ему в образе куртизанки прельстительной и пышной, зуб злого еретика Адальберта, который могучей дланью своей вышиб св. Регинвальд…

– Святой отец, – почтительно вмешался Ладер. – могу я поближе осмотреть зуб столь великого грешника? Не сомневаюсь, поучительное это будет зрелище.

Монах нехотя повернулся к друзьям широкой сутулой спиной и потянулся к поставцу. Когда он обернулся спустя полминуты, круглая загорелая физиономия Хайни довольно сияла. Медардус недовольно насупился и ткнул коробочку с желтым клыком неизвестного происхождения едва ли не в самые носы наемников.

– Адальберт сей, рекомый Хронистом, мерзостный зубоскал был и злоязычный богохульник. Semper percutiatur leo vorans[4].

Лакомка и Ладер не вполне поняли монаха, но на всякий случай осенили себя знаком треугольника и набожно, в один голос произнесли:

– Да будет так…

– Ну а раз так, то хватит бездельничать, таращиться и праздно шататься, испытывая терпение Господа.

Посуровевший Медардус упрятал подальше футляр с зубом и без лишних церемоний вытолкал друзей за дверь.

Ночь в странноприимном доме прошла спокойно, но голодно – скудный ужин паломника состоял из вареного ячменя.

Утром недовольные наемники, пересчитав оставшиеся после Струса медяки, заглянули в трактир. Несмотря на летнюю жару, огонь в большом камине полыхал вовсю, мальчик-слуга вращал вертел, в углу разбойного вида продавец мулов торговался с отцом-келарем монастыря. Через час пьяный Хайни угрюмо размазывал пивную лужицу на крышке стола – пятно податливо приняло форму вставшего на дыбы медведя.

– Сколько они обещают? Двадцать серебряных марок? У нас даже мечей нет. Разве что самострел смастерить…

Торговец, уже распрощавшийся с монастырским управителем, завязывая кошелек, непочтительно заржал.

– Медвежатники… Хотите завалить Трузепоя?

– Ты что-то хочешь предложить, ослятник?

Заводчик мулов довольно осклабился:

– Сразу понял, что вы не здешние, дороги Церена вымощены дураками.

– О чем это ты, почтенный? – разом насторожился Ладер.

– Вы не первые, кто попытался срубить легкие денежки в Поэтере. Первым за это дело брался наш лейтенант стражи, как первому, ему, должно быть, повезло больше всех – старину Андреаса медведь гнал до самых городских стен, так что мокрая задница героя мелькала навроде штандарта битого полка. Второй был из благородных, тут неподалеку имение фон Финстеров. Барон сам – вылитый медведь, но старине Трузепою это не помешало, пока он драл господина барона, слуги фон Финстеров всадили в косматого с десяток арбалетных болтов, только все болты ломались как соломинки. Говорят, кто-то из этой компании промазал и вместо Трузепоя самого господина барона и подстрелил, только медведь так обработал благородные останки, что правды теперь все равно не узнаешь. Монахи пытались пугать зверюгу молитвами и псалмами, но медведь от них только жиреет и наглеет. Потом была мода на девственниц…

Лакомка оживился.

– Это как?

– Отцы из обители св. Регинвальда объявили, что медведь – кара господняя за грехи наши и победить его, стало быть, может только дева пречистая…

– Ну и?..

Мулоторговец неопределенно хрюкнул и почесал кончик толстого носа:

– А никак. Девственниц не нашлось.

– Не может быть!

– Еще как может. Я бы свою дочку на такое ни в жизнь не отпустил. Как монахи о деле с суровостью объявили, так девки, кто покраше – замуж выскочили, кто побойчее – те в шлюхи, а прочие попрятались.

Лакомка с силой ударил кулаком по дубовой крышке стола:

– И ни одной?!

– Ни одной, – печально подтвердил торговец.

Друзья помолчали.

– Пошли отсюда, друг Хайни.

Они вывалились под жаркое солнце полудня. Чистая улица покачивалась под ногами как палуба корабля.

– Что скажешь, друг?

– Безнадежное дело.

Хайни привалился спиной к стене кабака, потер шрам на месте отрубленного некогда уха и вздохнул. Потом хлопнул себя кулаком по лбу.

– Дрот святого Регинвальда!

– Не богохульствуй подле стен монастыря, тупая башка.

– То, что уже случилось, куда как хуже богохульства. Глянь-ка. – Он приоткрыл подвешенную к поясу котомку.

Лакомка отшатнулся.

– Ты украл питейный рог святого Николая!

– Тихо, не ори, я и сам не знаю, как это приключилось. Когда этот брат Медардус отвернулся, чтобы достать зуб великого еретика, у меня рука поднялась и – хвать! И за пазуху. Ночью, когда все спали, в котомку переложил. Потом забыл о нем и сейчас только вспомнил.

Рихард в который раз вцепился в собственную бороду, выдирая ее клочьями.

– Ты, помесь свиньи с отродьем ростовщика, помет бешеного хряка, жаба, поселившаяся в нусбаумском болоте! Ты – кровь скупердяя, пущенная в полнолуние, ты вошь в бороде святого Иоанна! Да поразит тебя проклятие вечного похмелья и чирей на носу…

– Заткнись, пивное брюхо. Никто не поверит, что я провернул такое в одиночку. Соображаешь, чем дело оборачивается?

– Тех, кто тащит святые реликвии, пусть даже и апокрифической природы, не вешают.

– Правильно, за такое либо четвертуют, либо в масле варят живьем. А теперь – лезь в котел с малом заранее, приятель, или слушайся меня.

– Бежать надо.

– У нас лошадей нет – поймают.

– Я нельзя ли этот рог на место положить? Может, пропажи никто и не заметил.

– Медардус нас второй раз в хранилище не пустит.

– Тайком пролезем.

– Поймают. Разве что…

В этот момент, должно быть, сообразительный Хайни Ладер превзошел самого себя, идея, осенившая его, оказалась блестящей словно новенькая монета:

– Убьем медведя. Или хоть попытаемся. Тогда доступ в монастырь снова откроется, положим рог потихоньку назад да и дело с концом.

Лакомка угрюмо скривился и почесал бороду.

– Жить хочу. Я солдат, а не охотник на дьявола.

– Найдем девственницу.

– Их же не осталось в Поэтере.

– Ерунда. Здесь нет, зато в других местах остались. Кто сказал, что девка должна быть местная? Выйдем на дорогу, будем встречать и расспрашивать проезжих…

Лакомка призадумался.

– Чует мое сердце, что затея этакая выйдет боком…

* * *

Первая девушка была хороша яркой, горячей красотой, редкостной для западного Церена – крепкие, как яблоки, щеки покрывал свойственный брюнеткам кирпично-смуглый румянец, чистый лоб золотился ровным загаром, блестящие, цвета воронова крыла, волосы ровными волнами ниспадали из-под крахмального чепчика. Талия у красавицы была тонкой и гибкой, тесная шнуровка выгодно подчеркивала аккуратный бюстик.

– День добрый, славная девица!

Славная девица пристойно улыбнулась, обнажив острые зубки и представилась Гирмундой.

– Не будешь ли любезна, красавица, поучаствовать с нами в богоугодном деле? – расцвел улыбкой Ладер.

Рихард Лакомка серьезно закивал.

– Не подумай чего дурного. Святое дело, как раз под стать такой красавице!

– Не расскажите ли, добрые люди, в чем же именно заключается богоугодность этого деяния? – поинтересовалась дева.

Хайни набожно закатил глаза.

– Наша тетушка, святой жизни женщина, не чая избавления от многолетнего недуга, именуемого прострел, обратилась к сестрам обители святой Гирмунды и было ей дано знамение… Да, знамение.

– Объясните попроще для простой девушки.

– В общем, монашки сказали моей тетке, пусть земля ей будет пух… то есть, я хотел сказать, долгие ей лета, моей тетушке. В общем, сказали, что поправится она, если найдется непорочная девица именем Гирмунда, которая с молитвой трижды обойдет вкруг крепостных стен Поэтера.

– Ну и? – кокетливо спросила красавица.

Лакомка густо покраснел.

– Ну…

– Две марки. – нашелся Ладер.

– Право, я не знаю…

– Вход в город, ужин и ночлег за наш счет.