Клиент не пробыл за дверью и двух минут. Когда лысый выбрался наружу, глаза его весело блестели, он нервно облизнул сухие губы и нырнул обратно в толпу. Люди учащенно задышали, задние напирали на передних, кого-то впопыхах прижали к сучковатой стене сарая. Обиженный сдавленно возмущался. Дурнолицая девица с огромным носом, громко вопила, разбрасывая толпу.

– А чтобы бородавки вывести…

– А мешок золота…

– Сын чтобы остепенился…

Хайни приосанился:

– Мешок золота добывается сообразно натуре, лишь там, где он есть, то есть у нас его нету. Все прочее – сообразно желаниям, за обычную плату.

Горожане толкались, стремясь пробиться к заветной двери, дрожащей или твердой рукой протягивали монеты, скрывались в сарае, шептали, облекая трепет мечты в слова, касались рукой пернатой шеи или крыла. Выходили – веселые или смущенные, удовлетворенные или растерянные. Их сменяли другие. Лица, бледные, смуглые и румяные, веселые, грустные, дерзкие, робкие светились надеждой, горели вожделением, искажались тревогой, страстью и отчаянием. Попавшие в центр толпы с трудом удерживались на ногах, не в состоянии ни пробиться вперед, ни выбраться наружу. В задних рядах вычурно ругались.

Солнце село – толпа все еще ждала. Люди разошлись глубокой ночью.

Усталый Хайни присел на корточки, пересчитывая монеты.

– …а этого ты слышал, который захотел …?

– Ага.

– Никогда бы не подумал, что такое бывает. Где возвышенный разум, где забота о всеобщем благе? Разврат и суетность. Суетность и разврат. Нет, я решительно перестаю уважать человечество. Двести тридцать пять марок, двести тридцать шесть…

Лакомка подозрительно посмотрел на странно разглагольствующего приятеля и протянул Струсу орех. Струс вежливо взял подношение, покатал его в клюве и проглотил целиком.

– Хайни, дружище… Давай, закажем себе настоящий замок на востоке. Заведем винный погреб, псов, охоту, заживем как следует. Опять же там все девушки – красавицы. Не то, что в Нусбауме.

– Дивны земли востока и далек туда путь! Двести восемьдесят две медных марки, двести восемьдесят три…

– Попросим нам с тобой по жеребцу. Быстрых и ладных. Как у сэра Персиваля…

– Ты неумелый всадник, мой друг. Забыл, как две недели назад с мула сверзился? И как сказано в романах – «засим был наш благородный Рихард повергнут наземь».

Лакомка поежился.

– Ты что-то говорить чудно стал, случаем, учености Струсу не заказывал?

– Триста одиннадцать… Триста двенадцать марок. Нет, учености не заказывал. Только дар красноречия на семь дней и вечное излечение мозолей.

Друзья умиротворенно помолчали.

– Может, проще было сразу врезать – хотим, мол, триста марок, и точка?

– Ты же сам знаешь – проверено. Ежели кошелек у нас появится, он тут же у другого исчезнет. Ну, скажем, у Шинцеля, или у Хаушки. Закон сохранения звонкой монеты. Поросенок еще так-сяк, а Шинцель за грош задавится. Словом, завопит – украли и стражу кликнет. Зол он на тебя.

Лакомка задумчиво почесал волосатые костяшки толстых пальцев и зевнул.

– А что, если…

Смутная мысль забрезжила в неторопливом разуме Рихарда. Она тревожно помигала болотным огоньком, потянула по спине холодным сквознячком беспокойства и исчезла. Бывший солдат Гагена устроился на ворохе свежих стружек, хрустнул суставами и провалился в сон, решительно отмахнувшись от дурных предчувствий.

А между тем – зря. Беда подкралась незаметно. Вначале мерный ход событий не предвещал недоброго. С раннего утра возле вывески топтались посетители – пара десятков зевак, изнывающих от нетерпения. Заспанный Хайни отворил дверь и запустил по одному: конопатую девчонку в белоснежной косынке, худую женщину с младенцем на руках, писца нусбаумского нотариуса, косоглазого бродягу в полумонашеской одежде и почтенного благообразного старичка с юрким взглядом мышиных глаз. Ладер совсем уж было собрался заняться очередным клиентом – незнакомым парнем, по виду конюхом, как его труды оказались грубо прерванными. Такой внезапностью как правило обладает пресловутый небесный гром. Впрочем, гром – он на то и гром, чтобы, сея ужас, оставаться явлением благородным. Чего нельзя сказать о пронзительном женском визге, который в самый неподходящий момент осквернил слух наших героев. Вопила вчерашняя носатая девушка, расплатившаяся медной маркой за вывод бородавок. Бородавки на ее лице, действительно, исчезли, но это почему-то не произвело должного умиротворения. Рассвирепевшая девица стояла, грозно уперев руки в плоские бедра, и, по-видимому, не собиралась уходить. Лакомка невольно поискал взглядом, чем бы заткнуть уши, ничего не нашел и использовал для этого дела собственные пальцы. Хайни скривился:

– Чего тебе, добрая девушка?

Дурнушка взвизгнула на самой пронзительной ноте и наконец умолкла. Лакомка осторожно отнял пальцы от ушей.

– Ну и?

– Обратно хочу.

– Чего обратно? Бородавки?

– Мои деньги, шельмец!

– Постойте-постойте, добродетельная девица!

Хайни с ужасом понял, что волшебство Струса вполне-таки действует, принуждая его выбирать совсем не те выражения, к которым привык закаленный язык наемника.

– Это с какой-такой стати мы должны возвращать вам монету, достопочтенная? Ваши требования, прекрасная дама, противоречат классическому, римскому и естественному праву, нарушают пункт первый, семнадцатый и сто сорок третий законоуложения о свободе торговли, равно как и…

Хайни попробовал замолчать, но красноречие решительно воспротивилось, оно бунтовало, лезло, бурлило и требовало выхода. Девушка заплакала.

– Ыыы… Вы обещали убрать бородавки с лица.

– Конечно. Они и исчезли.

– Нет. Они… – Девица потупилась и густо покраснела – они переместились.

– Куда? – живо заинтересовался Лакомка.

– Туда.

– Туда – это куда?

– Туда, чем на табурет садятся.

– Не может быть! Не верю. А посмотреть можно? – галантно поинтересовался Рихард.

– Мерзавец! Охальник! Давай деньги обратно!

– А вот и не отдадим! Эй, Хайни, не отдадим?

– Не отдадим!

– НЕ ОТДАДИМ – НЕ ОТДАДИМ – НЕ ОТДАДИМ!!!

Герои, хором скандируя свой девиз, окружили даму с двух сторон и сейчас аккуратно подталкивали ее, намереваясь позорно изгнать в строну проулка. Девушка вертелась туда-сюда, пытаясь наградить звонкой пощечиной то Хайни, то Лакомку. Пару раз ей это удалось. Девица размазала слезы по щекам и, уже исчезая за углом, погрозила друзьям костлявым кулаком.

– Слушай, Хайни, а может, отдали бы ей монету, и дело с концом? Как же она теперь сидеть будет? На табурете…

– Ну, теперь уже поздно. Sic transit gloria mundi.

Отделаться от следующего посетителя оказалось гораздо труднее. Им оказался ражий, широкоплечий торговец. Вчера он явился одним из первых. Желание оказалось вполне заурядным – наложить «заклятие несокрушимости» на дверь склада с ценным товаром. Все было проделано в лучшем виде, но то ли мысли желающего не имели достаточной ясности, то ли Струс на этот раз сплоховал – во всяком случае, на склад с этого момента действительно не мог попасть никто. Хозяин тоже не мог.

До полудня друзей посетили – недовольный лекарь, все больные которого поправились сами собой. Несколько внезапно заболевших – лекарю явно намечался новый заработок. Бывший пьяница, избавившийся от тяги к вину и немедленно жестоко застрадавший от скуки. Пятнадцать человек, испытавших горькое разочарование непонятно почему.

После полудня Лакомка снял вывеску и друзья скрылись в сарае, изнутри подперев дверь колом. Рихард жевал соломинку, растянувшись на груде стружек. Хайни пробовал на ногте острие перочинного ножа и вдохновенно разглагольствовал.

– Нет, я все же был прав – человечество несовершенно. Они все – все желают разного! Разного, но такого мелкого… нет, мелкого-мелкого-мелкого. Один в ущерб другому. Заметь, дружище, тут побывала сотня наших добрых имперцев. Хоть один – ну хоть один пожелал истинно высокого? Людям не нужны высокие материи. Им наплевать на общее благо. Их не заботят милосердие, сострадание, добродетель, разум и благочестие. Они как бабочки, которые летят на огонь собственных пороков, не сообразуя свои желания ни с общим благом, ни…

– Слушай, Хайни Красноречивый, ты бы заткнулся, а? Перестань нести чушь. И без тебя тошно. Тоже мне, нашелся трепач добродетели.

Волшебство Струса все еще действовало, и Хайни попросту проигнорировал увещевания Лакомки.

– …ни даже со здравым смыслом. Заметь – они могли пожелать чего угодно! Золотой век, скажем, всеобщее умиротворение, процветание Империи, исправление негодяев, волци в агнцы ну и всякое такое прочее. Но нет! Дырявая крыша наших добрых нусбаумцев беспокоит куда больше.

– Заткнись, тебе говорю. Какого дьявола ты себе пожелал красноречия? Для общего блага или как?

– Чтобы клиентов зазывать.

В двери решительно постучали.

– Кто?

– Открывайте.

– Открывай ты, Ладер!

– Сам открывай.

Лакомка выдернул кол. У порога стоял бургомистр Нусбаума собственной персоной и двое стражей. На румяном, простоватом лице господина Дезидериуса отражалось искреннее огорчение, некоторое беспокойство и почти отеческая печаль. Смущенный Хайни поднялся с земли, отряхнулся от соломы, стружек и попытался принять более-менее почтительный вид.

– Чем можем быть вам полезны, господин бургомистр?

Бургомистр подвигал бровями, достал из-за обшлага свиток, развернул его, зачем-то заглянул в текст, спрятал опять.

– Вы обязаны до заката покинуть наш город. В противном случае на вас будет наложен штраф в пятьсот медных марок.

– Куда мы пойдем?

– Куда хотите, любезные. Но чтоб до заката вас здесь не было.

Лакомка почесал затылок, рассматривая удаляющуюся спину господина бургомистра.

– Чего это он сам приперся, как ты думаешь? Мог бы кого попроще прислать.

– На Струса посмотреть захотелось.

– Куа! – Струс встал на лапы и попытался достать клювом сломанное перо из хвоста.

– Что делать будем, птичка?

– Нашел кого спрашивать. – ощерился Хайни – Будем ноги уносить.

Птица слегка подпрыгнула и отбила подобие чечетки.

Сборы оказались короткими. Все вещи уместились в одном мешке. Мешок принял на плечо Ладер, Лакомка ухватился за веревку, другой конец которой обмотали вокруг лапы Струса. Улица встретила друзей полуденной жарой и настороженным молчанием. В десятке шагов от сарая топталась пятерка угрюмых субъектов, потрепанная одежда которых, казалось, была намеренно испачкана пылью. Лицо одного детины украшала свежая ссадина в ореоле лилово-зеленого синяка, а нос, похоже, не раз был сломан, пока не сросся самым причудливым образом. Трое других, крепких и белобрысых, казались похожими как близнецы. Внимание привлекал последний, пятый, он держался сзади – острые скулы, тусклые серо-седые волосы, большие хрящеватые уши. Нетопырь. Хайни привычно пошарил рукой у пустого пояса и красноречиво выругался – прижимистый Гаген давным-давно ввел порядок, по которому у отставных солдат в первую очередь отбирали хорошие казенные мечи.

– Куда торопитесь, дрозды-ы-ы… – дурашливо пропел первый громила.

Второй в это время как будто бы лениво огибал беглецов, отрезая им путь назад. Остальные, кроме Нетопыря, разделившись, маячили справа и слева.

– Спокойно, премногодобрые люди! Мы уходим. Нам ничего не нужно от вас, вам ничего не нужно от нас. Лады?

Слова Лакомки не произвели на пятерку ожидаемого благоприятного впечатления.

– А он хамит, предводитель. – заявил Безносый, полуобернувшись к Нетопырю. – Что будем делать?

– Будем учить, – не дожидаясь ответа, печально констатировал второй.

Белобрысые довольно заржали. Нетопырь молчал, оставаясь за спинами четверки.

Лакомка отступил назад и влево, прижался спиной к доскам сарая, поднял кол, подпиравший двери сарая.

– Ну так как – начнем?

Здоровяк с синяком придвинулся вплотную к Ладеру, распространяя запах чеснока, и Хайни, не долго думая, ткнул его кулаком под ложечку. Громила согнулся пополам – и немедленно получил удар коленом под челюсть. «Синяк» обвалился. Второй налетчик поспешно выхватил нож, спрятанный в рукаве.

– Бей их, ребята!

Третий извлек из-под полы дубинку. Налитая свинцом – определил Хайни наметанным глазом. Нож второго расписывал воздух восьмерками. Больше всего Хайни не нравился четвертый налетчик – он на безопасном расстоянии вовсю накручивал ворот маленького арбалета. Ладеру хотелось чуда – пусть, скажем, палка, которой подпирали дверь, превратится в меч. Если чей-то меч из-за этого станет палкой – не беда. Вернее, не его беда, и не Лакомки. Каждый за себя, иначе придется сдохнуть прямо здесь, среди стружек, соломы и полуденного зноя, уткнувшись мордой в убитую ногами землю…

Пусть будет меч – мысленно попросил он. Бесполезная просьба – Струс, вырвав наконец веревку из рук Рихарда, отбежал в сторону и спокойно выклевывал что-то среди полувытоптанной травы. Дотронуться до перьев птицы не было никакой возможности. В крайнем случае, пусть явится стража, подумал Ладер. Стражники – лисы, они не отпустят с деньгами. Но пусть пируют лисы, только не смерть.

Белобрысый неуловимо качнулся влево и сделал первый выпад.

И Струс ударил. Кол не превратился в меч, просто бок белобрысого оказался располосованным ударом когтистой лапы. Удар разорвал грязный плащ, рассек кожу и мышцы до ребер. Налетчик взвыл, прижимая к ране мгновенно поалевшие ладони.

– Кончай его!

Щелкнул арбалет, охотничий болт взметнул фонтанчик пыли. Птица развернулась, подпрыгнула, и ловко полоснула клювом. Второй налетчик едва успел прикрыть рукой лицо. Жестокий удар пришелся в тыльную часть ладони. Двое других бандитов остановились на почтительном расстоянии. Кто-то попробовал метнуть воровской нож – тот подозрительно легко отскочил от гладкого пера.

– Заколдованный!

Оставшийся на ногах владелец дубинки с суеверным ужасом отступал прочь. «Безносый Синяк» отполз в сторону, к забору прижимая обрывок тряпки к разбитому рту. Владелец ножа встал рядом с ним, тщетно пытаясь остановить кровь. Невзрачный белобрысый арбалетчик с располосованной рукой тихо сбежал. Один только Нетопырь все так же стоял неподвижно – не нападая и не убегая.

Лакомка положил руку на спину птицы – просто так, не прося ничего, но битые налетчики отшатнулись.