Продолжая использовать наш сайт, вы даете согласие на обработку файлов cookie, которые обеспечивают правильную работу сайта. Благодаря им мы улучшаем сайт!
Принять и закрыть

Читать, слущать книги онлайн бесплатно!

Электронная Литература.

Бесплатная онлайн библиотека.

Читать: Любовь первая, любовь бурная - Мэдлин Бейкер на бесплатной онлайн библиотеке Э-Лит


Помоги проекту - поделись книгой:

Мэдлин Бейкер

Любовь первая, любовь бурная

— Глава 1 —

Был конец января, народ Лакота умирал от голода.

Ванаги Тасака, Дух Тропы, уводящий в другой мир, всего месяц назад забрал его мать, слишком ослабевшую от недоедания, чтобы бороться с кашляющей болезнью белых. А в эту ночь умерла его сестра Тасина, и теперь ее душа была на пути в Ванаги Йату, Место Душ.

Больше у него не было родственников. Он остался единственным, кто мог приготовить тело сестры к похоронам. Надел на истощенное тело ее любимый балахон из оленьей шкуры, на ноги — праздничные мокасины. С любовью вплел лучшую красную ленточку в ее длинные черные волосы, повесил ее любимое ожерелье из ракушек на тонкую шею. Наконец, положил рядом принадлежащий ей набор для починки одежды. Он пристально смотрел на нее какое-то время, вспоминая день, когда она родилась, как она бегала за ним, когда была тонконогим ребенком, ее смеющиеся карие глаза, искренне обожающие его, ее руку, постоянно искавшую его.

Его глаза увлажнились, когда он заворачивал хрупкое тело в материю, а затем — в желтовато-коричневую оленью шкуру, перевязав все надежно ремнем из сыромятной кожи. На покрытом снегом холме, где уже покоилось тело их матери, он соорудил похоронный помост, стараясь, чтобы тот был достаточно высоким и крепким, недоступным для хищников, которые могли бы осквернить останки.

И сейчас он стоял у подножия последнего места отдыха своей сестры. Его руки кровоточили в местах, где он нанес себе глубокие раны, выразив таким образом свое горе от потери.

— Вакан Танка, — пробормотал он, поднимая лицо к небу, затянутому серыми облаками, — пожалуйста, прими душу этой юной прекрасной женщины под свою защиту.

Сжав рукоять ножа, он медленно провел отточенным лезвием по своей обнаженной груди. Он приветствовал боль от нанесенной лезвием раны, которая могла соперничать лишь с болью и гневом, переполнившими его сердце. Его мать и сестра умерли, и его ненависть к белым разгоралась жарче и сильнее, чем когда-либо. Агентство обещало говядину, одеяла и лекарства, чтобы народ Лакота мог прожить долгую суровую зиму. Как всегда, это были лишь пустые слова. И сейчас люди умирали от голода. Их вигвамы были полны жалобными голосами детей, плачущих, когда голод сковывал их пустые желудки; горькими причитаниями людей, оплакивающих своих умерших близких. Осталось лишь несколько воинов, но и у них не было больше жизненных сил для борьбы. Их вождь, Белый Сокол, более не считал себя достойным быть вождем.

Путь к миру был неудачным, с горечью думал он, его любимая маленькая сестра умерла, не изведав и малой части жизненных радостей. И это было больше того, что он мог вынести.

Он почувствовал острую боль от тоски по дому, вспоминая прошедшие годы. Люди очень редко голодали в прежние времена. Они жили у Черных Холмов. Олени и лоси, бобры и утки, быки и волки, лисы и еноты, барсуки и белки, степные собачки, медведи были их соседями на покрытых лесами холмах Па Сапа. Люди собирали урожай дикого картофеля и лука, турнепсов и артишоков, землянику и вишню, сливу и июньские ягоды. Но здесь, в резервации, на чужих пустынных землях, притесняемые белыми, люди чахли, истощались, умирали.

Особенно тяжело было, когда холодней северный ветер дул через лысую вершину. Раньше его народ зимовал в лагерях, которые находились в лесистых лощинах возле Па Сапа, где было изобилие дров, чтобы обогреть вигвамы. Они ели вяленое мясо, собирали из-под снега ягоды и желуди; когда запасы пищи кончались, мужчины ходили на охоту. Зимой женщины шили новые мокасины или одежду для своих семей из шкур, которые выделывали летом; мужчины мастерили новые луки и стрелы или ремонтировали старое оружие. Зима была временем для отдыха, для рассказывания историй, для катания со склонов на изогнутых ребрах быков или кусках сыромятной кожи.

Ходили слухи, что некоторые из племени Оглала и Хункпапа не сдались, что они до сих пор живут у Черных Холмов, отстаивая свою землю и свой образ жизни. Было мгновение, когда он решил покинуть резервацию, чтобы найти своих сородичей. Хорошо бы вновь взять в руки оружие и бороться против васик у, увидеть кровь врага. Лучше умереть на ноле боя, чем одряхлеть в старости, — гласило одно из любимых выражений народа Лакота. Но он не мог бросить свой народ, особенно сейчас, когда тот медленно вымирал от голода, когда даже один мужественный человек был способен многое изменить.

С сожалением он оставил место захоронения родных и вернулся в свой вигвам. Там было холодно и пусто после того, как его мать и сестра отправились вслед за отцом в мир духов. Он рассеянно смотрел на оставшийся после последнего ночного костра серый пепел. Воссоединились ли его мать, сестра и отец в Стране Множества Вигвамов? Говорят, что в Месте Душ умершие живут лагерем в прекрасных зеленых долинах, где есть в изобилии все, что только может дать природа. Буйволы и другие животные большими стадами бродят по загробному миру, где живут снова и вечно все, кто когда-либо жил на земле.

С мрачным лицом он стер кровь с рук и груди, затем натянул толстую куртку из оленьей кожи. Эта была последняя вещь, которую мать сшила для него. Длинные рукава по швам отделаны бахромой, замысловатые узоры из игл дикобраза украшали куртку на спине. Это была прекрасная одежда, сшитая любящими руками.

Прихватив нож, он вышел из вигвама. Без остановок, с сердцем, полным печали, прошелся он среди вигвамов своего народа. Всего лишь несколько стариков встретились ему по дороге. Некоторые кивали головой, когда он проходил мимо, в их тусклых глазах была безнадежность. Он слышал плач детей, просящих еду, которой не было. Он слышал стенания женщин и понимал, что снова кто-то умер.

Его губы решительно сжались. Он больше не будет терпеливо сидеть в своем вигваме и ждать, доставит ли Агентство обещанные еду и одежду. Его народ голоден сейчас.

Вернувшись домой, он отвел свою лошадь подальше от разрушенных вигвамов Сиуксов. Когда-то здесь стояли сотни типи. Теперь же их осталось совсем немного. Когда-то он владел сотней прекрасных малорослых лошадей. Теперь оставалась лишь одна. Было горько сознавать, что у него нет лишней лошади, которую можно было бы убить, чтобы его сестра отправилась на ней в загробный мир. Когда-то вся эта земля принадлежала народу Лакота и их союзникам Чейенам и Арапаху. А теперь пришли белые люди, объявили землю Пятнистого Орла своей, вкопали деревянные столбы, натянули проволоку — и пасут своих жирных красно-белых коров там, где когда-то бродили огромные стада горбатых буйволов.

Сейчас его мысли занимали пятнистые коровы, принадлежащие белым людям. Агентство не снабдило индейцев мясом, как обещало, и он украдет его у васику, потому что больше не в силах выносить страдания своего народа, погибающего от голода.

Земля была пустынной и казалась совсем безжизненной. Темные тучи, подгоняемые ледяным ветром, неслись по небу. На холмах рваным ковром лежал холодный снег. Он поплотнее закутался в свою куртку и направил изможденную лошадь навстречу пронизывающему ветру.

Почти весь день ушел на то, чтобы добраться до окраины ранчо, занимавшего более сотни акров земли. Белые объявили землю своей собственностью, но это было непостижимо для индейцев. Земля была свободной, так же, как ветер и вода. Земля была матерью всего живого. Человек брал у нее то, что было необходимо для поддержания жизни, но он не был хозяином этого. Индеец думал и жил только сегодняшним днем. Он доверял земле свое завтра.

Зимой васику держали свой скот недалеко от дома, иногда подкармливали его сеном. Он направил свою лошадь к нескольким коровам, сбившимся в кучу около небольшого холма. Из крепкой ветки он сделал грубое подобие копья, привязав к ее концу нож.

Подталкивая пятками лошадь, он погнался за толстой пятнистой коровой. Та пыталась убежать, но состязаться в скорости с его лошадью, естественно, не могла. Он преследовал ее так, словно охотился на буйвола, и дикий вопль победы вырвался из его горла, когда корова упала, сраженная наповал его копьем.

Осадив лошадь, он рывком высвободил копье из туши. Отделив нож от древка копья, стал снимать шкуру с животного. При виде свежего мяса его рот наполнился слюной. «Женская работа,» — подумал он с горькой усмешкой. Его женщины были мертвы.

Он развел небольшой костер, чуть обжарил внушительного размера кусок говядины и с жадностью проглотил его, слизывая обильную красную кровь с кончиков пальцев, смакуя вкус мяса, которое не было слишком нежным, но было хорошим для человека, который вот уже больше месяца не ел никакого мяса вообще. Наевшись досыта, он завернул оставшееся мясо в шкуру коровы, закинул его на холку своей лошади и запрыгнул на ее спину. «Этой ночью в вигвамах народа Лакота будет мясо — ликуя, подумал он, — и во многие следующие ночи тоже.»

Он уже немного отъехал от того места, где убил корову, когда двое рабочих с ранчо показались на вершине холма.

— Черт побери! — воскликнул тот, что был повыше. — Посмотри! Этот краснокожий убил одну из наших коров!

— Давай пристрелим его, — сказал второй, вытаскивая ружье.

— Никакого убийства, — предостерег его первый ковбой с явным сожалением. — Хозяину это не понравится.

Второй кивнул, и работники, пришпорив коней, стали спускаться с холма.

Индеец погнал свою лошадь галопом. Но тяжело нагруженное животное не могло оторваться от преследователей. Он пожалел, что у него нет оружия, когда один из белых выстрелил. Пуля глухо стукнула в спину — и он упал с лошади. Боль постепенно вытесняла сознание, и он погружался вниз, вниз, в мир темноты.

— Глава 2 —

Бриана Бьюдайн убрала со лба прядь взмокших волос. Было необычайно жарко даже для июля, и ее платье стало влажным от пота. Спина болела от многочасовой работы на огороде тетушки Гарриет. Уже были выполоты двенадцать рядков, и еще столько же предстояло прополоть. Руки Брианы покраснели и болели; на запястье левой вздулся уродливый волдырь, другой такой же появился на большом пальце правой руки.

Угрюмо она посмотрела на веревку с бельем, колышущимся на слабом летнем ветерке по ту сторону огорода. Когда она закончит прополку, надо будет снять это белье с веревки. Потом придет время доить корову, кормить свиней и цыплят, накрывать к обеду стол. И это были всего лишь ежедневные ее домашние обязанности.

Бриана тяжело вздохнула. Она не ненавидела саму работу, ей нравилось возделывать почву, ухаживать за растениями. Она любила землю. А больше всего она хотела иметь свой собственный дом, мужа, который бы ее нежно любил, ребенка, чтобы любить его так, как когда-то любили ее.

Но пока она должна была жить здесь, работать на дядю и тетю. И здесь она останется до тех пор, пока дядя не найдет ей подходящего мужа — или пока такая жизнь ей не опостылеет настолько, что она решится убежать. Мысль о побеге часто посещала ее, но… никогда она не сможет отсюда убежать. Это ведь единственный настоящий дом, который у нее когда-либо был. Ее родители никогда не имели собственного дома, они никогда не останавливались надолго в одном месте. Отец был странствующим проповедником и постоянно разъезжал по Новой Англии, проповедуя Слово Божье всем и каждому, кто его слушал. Бриана боготворила своего отца. Конечно же, ему было предписано Богом распространять Слово, но она все же мечтала иметь свой дом и с нетерпением ждала того дня, когда сможет пойти в школу, завести друзей. Она всегда любовалась аккуратными домиками из красного кирпича, мимо которых они проезжали, желала, чтобы и ее семья поселилась в каком-нибудь тихом городке. Но они так и не успели этого. Ее родителей забрал к себе Всевышний.

Бриана хорошо помнит тот летний вечер. Это произошло на пути в небольшой городок около Нью-Йорка, где отец собирался выступить с проповедью. Неожиданно разразилась сильнейшая буря. Молния испугала лошадь, запряженную в коляску, и та понесла, перевернув ее. Мать и отец Брианы погибли. Девочка осталась одна, и ей пришлось ехать жить к брату отца.

Две большие слезы заблестели в глазах Брианы. Она смахнула их. Плакать — значит, вести себя по-детски, теряя к тому же время и силы. Но как же она ненавидела это место! Тетя и дядя заставили ее трудиться, словно батрачку, не говоря никогда ни слова благодарности, не хваля за хорошо выполненную работу. Напротив, они постоянно напоминали ей, что даже если она доживет до ста лет, то все равно не сможет расквитаться с ними за то, что они приютили ее, за то, что выделили ей место, где она могла жить, за то, что кормят ее три раза в день.

Бриана усмехнулась. «Место, где можно жить,» — ну и ну! Она спала в крошечной комнатке на чердаке. Зимой там было очень холодно, а летом — жарко, как в печке. Комната ее больше походила на тюремную камеру, чем на девичью светелку. На маленьком круглом окошке не было занавесок, на стенах — ничего похожего на лоскутный коврик или картинку, чтобы как-то приукрасить унылый интерьер. Были только жесткая и узкая кровать, белый эмалированный таз и разбитый сундук, где она хранила несколько своих, собственных вещей.

Остальной дом по здешним западным стандартам выглядел роскошно. Просторная кухня оснащена всеми приспособлениями, которые только можно представить. Плита, на которой готовили пищу, — самая лучшая из тех, что только можно купить за деньги. Кладовая забита банками с овощами и фруктами, которые законсервировала Бриана. В столовой почетнейшее место занимали огромный стол из красного дерева и шесть достойных его стульев, рядом находился сервант. И еще в этом помещении висела маленькая хрустальная люстра, которую Гарриет Бьюдайн привезла аж из Пенсильвании. Спальня дяди и тети была достаточно большой, с огромной латунной кроватью, дубовым сундуком, высоким комодом и платяным шкафом. Узорчатые полотняные шторы розового цвета украшали единственное окно, кровать застилали стеганым покрывалом в тон штор. Цветистый китайский ковер закрывал почти весь пол. В гостиной высился большой камин, сложенный из местного камня. Один угол комнаты занимало пианино. Бриана любила пианино, но ей не разрешалось даже прикасаться к нему. И вообще в гостиной ей позволялось находиться очень редко, когда, например, преподобный Джексон приходил навестить их. Это позволяло ее дяде и тете чувствовать себя добродетельными, показывать священнику, какие они замечательные люди, раз предоставили жилье племяннице Генри. Все остальное время Бриана должна была оставаться в своей комнате, на кухне, в огороде… — короче говоря, где-нибудь подальше от глаз своих родственников.

Она провела рукавом по лбу, проклиная уродливое платье, которое была вынуждена носить. Оно было ей очень велико, но тетя была убеждена, что молодая девушка не должна выставлять напоказ свое тело. Коричневого цвета, с длинными рукавами и высоким воротником, оно не было отделано никакой лентой или тесьмой. Другое ее рабочее платье было точно таким же, только темно-голубого цвета. Единственное выходное платье, которое девушка надевала в церковь по воскресеньям, было сшито из грубой черной шерстяной ткани. Оно отличалось от рабочих только тем, что подходило ей по размеру и было отделано изящными белыми кружевами по воротнику и манжетам.

Тяжело вздохнув, Бриана вернулась к работе, осторожно вырывая сорняки из рядов гороха и фасоли, кабачков и салата. Это была такая долгая надоедливая работа, которую надо делать снова и снова, пока весь урожай не будет убран. Она была уверена, что к тому времени, как закончит прополку огорода, ее спина разломится на две части.

Начав снимать высохшее белье, Бриана, в надежде, что это поможет ей сделать работу быстрее, стала тихонько напевать один из гимнов, которые слышала в церкви. У девушки был приятный голос, и священник не раз интересовался, хочет ли она петь в церковном хоре или, возможно, даже и солировать, но тетя Гарриет и слышать не хотела об этом. Пение в церкви может породить глупое чувство гордости в голове Брианы, считала она.

Положив последнюю вещь в плетеную корзину, стоявшую у ног, Бриана долго смотрела в сторону дома. Ее тетя и дядя уехали в город и не вернутся до темноты. Если она поторопится, то сможет тайком искупаться в озере и успеет сделать всю домашнюю работу до их возвращения.

Желание искупаться в прохладной, чистой воде было сильнее, чем страх перед наказанием, возможным, если ее поймают. Бриана сбросила туфли и чулки и легко побежала через поле. Озеро принадлежало к числу ее любимых мест. Расположенное недалеко от холма, который разделял землю ее дяди и лес, оно было окружено зарослями дикой ежевики. Высокие кусты укрывали от солнца даже в самые жаркие дни.

Девушка почти уже добежала до озера, когда ее внимание привлек мужской голос, звучащий неподалеку. Ведомая любопытством, она направилась на этот звук вдоль мерцающей воды в сторону холма. Достигнув его гребня, Бриана внезапно остановилась, увидев небольшую группу людей, руки и ноги которых сковывали кандалы. Они рубили деревья у подножия холма. Стараясь остаться незамеченной, девушка спряталась за высокий дуб. Двое мужчин верхом на лошадях, вооруженные винтовками, выкрикивали приказы людям в кандалах и хлестали кнутом тех, кто недостаточно быстро их выполнял.

Чтобы лучше рассмотреть, что происходит у основания холма, Бриана осторожно спустилась по его склону. Там работала дорожная бригада. Все мужчины в ней были молодыми, двадцати-тридцати лет. Их обнаженные до пояса тела блестели от пота. Бриана знала, что должна возвращаться домой немедленно, что это место было не для девушки. Ее лицо и уши краснели от отвратительных слов, которыми двое мужчин на лошадях осыпали заключенных. Она почувствовала приступ тошноты, когда у одного из заключенных от удара охранника потекла кровь.

Но Бриана стояла, будто вросла в землю. Раньше она никогда не видела осужденных, никогда не видела мужчину без рубахи. Медленным и пристальным взглядом она обводила цепочку закованных в кандалы людей, пока не остановилась на последнем парне. Он был выше остальных, с прямыми черными волосами, кожей медного цвета и сердитыми черными глазами. Длинный красный след от удара кнутом пересекал его грудь.

У Брианы перехватило дыхание, когда она поняла, что он был индейцем. Она никогда раньше не видела индейцев — и теперь не могла отвести от него взгляда. На нем были штаны из оленьей кожи, отделанные по швам бахромой, и мокасины. Его руки были длинными, бицепсы наливались, когда он взмахивал и ударял топором по огромной сосне. Его движения были грациозными, полными силы. Девушка, как завороженная, смотрела на ритмичную игру мускулов его рук, спины и плеч, не в состоянии сделать ни шага. Она вздрогнула, словно боль внезапно пронзила ее нежное тело, когда человек на коне стеганул кнутом по широкой спине индейца. Он рассек спину до крови, но индеец не издал ни звука, только глаза его запылали огнем.

Бриана просидела там около получаса, не в силах оторвать взгляд от индейца. Двое на конях хлестали его плетью чаще, чем других заключенных, и без конца ругали за то, что он якобы слишком медленно работает, называли ленивым никчемным индейцем, даже если он работал так усердно и быстро, как никто из остальных мужчин.

Прошло еще минут двадцать, и заключенным разрешили сделать перерыв на обед. Бриану захлестнула жалость, когда надсмотрщик отказал индейцу в пище и воде. Казалось, индеец не реагирует на дурное обращение с ним. Он молча присел на корточки, стал разглядывать склон, покрытый деревьями. Его лицо было бесстрастным, но в глазах затаилась бессильная ярость.

Сердце Брианы отчаянно заколотилось в груди, когда их глаза встретились. Вскочив на ноги, она стремительно побежала вверх по холму, по направлению к дому.

* * *

Дядя завел разговор о строительной бригаде за обедом в тот же вечер. Преподобный Джексон обедал с ними, как он обычно делал это раз в неделю. Пригласили за обеденный стол и Бриану, чтобы она побыла в обществе священника, который всегда находил для нее доброе слово, теплую улыбку, словно знал, как сильно она нуждается в этом.

— Вы слышали о новой дороге, которую строят между Джефферсоном и нами? — спросил дядя Генри преподобного Джексона. — Это миль тридцать.

— Действительно? — вопросом ответил священник.

Генри Бьюдайн кивнул.

Мэтью Джексон нахмурился:

— Скажите, как они собираются пробраться сквозь хребет Ридж?

— Просто взорвут его, — ответил Генри Бьюдайн. — Строительство дороги займет порядочно времени, конечно. Сначала им придется прорубить себе путь через эти деревья, потом уже разровнять землю.

Гарриет Бьюдайн метнула строгий взгляд в сторону Брианы.

— Сядь, девочка, — резко сделала она замечание.

Бриана быстро села, ее щеки вспыхнули, стали ярко-розовыми. Тетя Гарриет всегда докучала ей, когда они были не одни, старалась показать ее с плохой стороны, обращая внимание окружающих на то, как она держит вилку, как пользуется салфеткой.

— Они сделают эту дорогу значительно быстрее, если у них будет больше людей в бригаде, — продолжал Генри Бьюдайн. — А сейчас их там всего пять человек, а работы — для двадцати.

— Лично я не имею никакого желания находиться так близко от этих презренных людей, — кисло заметила Гарриет Бьюдайн. — Они все подонки и мерзавцы.

— Мы все дети Бога, и все находимся в его власти, несмотря на обстоятельства, — сказал спокойно Мэтью Джексон.

— Да, конечно, — быстро отреагировала Гарриет Бьюдайн. — Мне жаль бедных несчастных людей, но вы должны признать, что это еще одна причина для беспокойства, особенно когда у нас есть впечатлительная молодая девушка, и с этим надо считаться.

Мэтью Джексон кивнул и перевел взгляд на Бриану. Очень милая девушка. Несмотря на то, что Гарриет Бьюдайн не разрешала Бриане надевать приличную одежду или укладывать волосы более изящно, лицо девушки выражало спокойную красоту и женственность, которые обещали стать еще сильнее, когда она созреет. Священник провел много бессонных ночей, размышляя о ее природной красоте и грации, и много раз по утрам стоял он на коленях, вымаливая прощение за свои плотские мысли.

Гарриет. Бьюдайн встала.

— Идемте, джентльмены, — сказала она, положив салфетку на стол. — Пройдемте в гостиную для чая. Бриана, убери со стола и позаботься о посуде.

— Да, мэм, — ответила Бриана тоном, граничащим с дерзостью.

Гарриет Бьюдайн стрельнула в девушку злобным взглядом. Бриана становилась в последнее время чрезвычайно наглой. Может, уже наступила пора очередной раз высечь ее, чего она вполне заслуживала, напомнить о ее месте в их доме?

Лицо девушки побледнело, когда она увидела зловещее выражение в тусклых зеленых глазах своей тетки. Это был взгляд, который она уже видела, которого боялась, потому что знала — будет выпорота, если не придержит свой язык. О, как она ненавидела все это! Если бы только у нее было мужество сбежать. Но у нее не было денег, не было друзей, и ей некуда было идти. Но когда-нибудь, она поклялась, когда-нибудь она сбежит от своей тетки. Пожалуйста, Господи, молилась она, пусть это наступит скорее.

— Глава 3 —

Шункаха Люта сидел, прислонившись спиной к дереву, руки его были скованы за спиной наручниками, кандалы на его ногах и ногах его соседа были соединены цепью. Единственный звук раздавался в ночи — мужской храп. Но сам он уснуть не мог. Его мысли были тревожными. Он беспокоился за свой народ. Уже стоял июль, Месяц Вишневой Зрелой Луны, месяц, когда семь племен народа Лакота встречались у Черных Холмов для ежегодной церемонии Солнечного Танца. Он уже не был в вигвамах своего народа шесть месяцев.

После того, как его ранили и поймали двое рабочих, он попал в дом к белому человеку, владельцу тамошнего ранчо. Белый человек разглядывал его с любопытством.

— Говоришь по-английски? — спросил старик, но Шункаха Люта отказался отвечать.

— В старые времена я должен был бы тебя повесить, — заметил белый человек, — но сейчас мы стали более цивилизованными. Пусть закон решит, что с тобой делать.

Шункаха Люта поморщился. Закон белых людей решил, что наказанием за воровство одной коровы будет два года тяжелого труда.

Один месяц он провел в тюрьме, пока не зажила рана на спине, где его душа медленно умирала, лишаясь сил, будто цветок, лишенный солнца, так как каждый новый день за решеткой казался темнее и длиннее, чем предыдущий. Он проводил время, вспоминая свою юность, вспоминая все ценности, дорожить которыми научил его дедушка. Храбрость, благородство, мудрость и сила духа — вот те достоинства, к которым должен стремиться каждый воин.

Храбрость была тем качеством, которое большинство воинов ценили прежде всего. Быть храбрым и мужественным — значит иметь сильное сердце, а это было крайне важно. Слава приходила к тем, кто уже испытал себя в битве, кто сам шел навстречу опасности, кто мог защищаться, сражаясь с превосходящим противником. Отдавали должное храбрости и женщины. Среди них она почиталась так же, как и среди мужчин.

Храбрость внушалась и прививалась с детства. Ее прославляли в своих рассказах старики, сидя ночами у костра, она была в правилах поведения, которым родители учили своих сыновей, в играх, в которые играли дети. Храбрость не оставалась просто идеалом. Это — образ жизни и поведения. Бесстрашие поощрялось в поступках маленьких мальчиков. Их учили быть храбрыми и смеяться в лицо опасности. Количество боевых побед было единственным, что давало право гордиться собой. Нужно иметь достаточно мужества, чтобы подобраться к врагу близко-близко и нанести удар, «достать» его, и тут было не важно, сражен враг или только лишь ранен. Прикоснуться к противнику, рискуя принять смерть от его руки, считалось куда более мужественным, чем стрелять в него на расстоянии. Мужчина мог гордиться и хвастаться своими удачами до тех пор, пока не начинал преувеличивать.

Сила духа тоже была качеством, которым восхищались, и которое означало, что человек может выносить физические страдания и боль, оставаться невозмутимым во время сильного эмоционального напряжения. На войне или во время охоты воины должны были мужественно переносить раны, мириться с долгими периодами голода и без жалоб подвергаться опасности.

Благородство ценилось гораздо больше, чем сама жизнь. Накапливать добро лишь для себя считалось позорным. Дарить подарки было образом жизни. Мужчины, возвратившиеся с охоты, делились добычей; вернувшиеся из набега — всеми вещами и лошадьми, которых они захватили. В важных случаях устраивались пиры и праздники, куда приглашали всех, и каждый обменивался дарами с другими.

Мудрость почиталась очень высоко. Человека, который был мудрым, просили давать советы другим, помогать решать спорные вопросы, учить молодых. Такие люди часто становились шаманами.

Шункаха Люта пристально смотрел в темноту, зная, что койоты бесшумно охотятся под покровом ночи, потом поднял глаза к звездам. Он думал о том, что, пожалуй только сила духа поможет ему вынести все страдания, выпавшие сейчас на его долю. В цепях, избиваемый кнутом и оскорбляемый своими врагами, он призывал себе на помощь все свое самообладание. По правде говоря, быть в строительной бригаде было много лучше, чем томиться за решеткой. Здесь, в конце концов, он мог дышать свежим прохладным воздухом, видеть горы, вдыхать сладкий аромат земли и благоухание деревьев.

Но, с другой стороны, это же и усугубляло тяжесть положения. Видеть холмы и не иметь возможности пробежать по их лесистым склонам, слышать постоянно лязг цепей на своих ногах — это было поистине мукой.

Он посмотрел на тяжелые кандалы. Когда пленители впервые заключили его в громоздкие оковы, он сопротивлялся, как дикий волк, попавший в капкан. Даже зная, что никогда не сможет разбить их и освободиться, он продолжал бороться с цепями, пока его запястья и лодыжки не начали кровоточить. Сейчас, спустя шесть месяцев, их тяжесть была так же привычна, как и цвет его кожи.

Один из заключенных вскрикнул во сне, и Шункаха Люта перевел свой взгляд на узников. Они сторонились его, не доверяли ему, потому что он был индейцем, ненавидели его, потому что он отказывался унижаться и пресмыкаться, отказывался быть чем-то меньшим, чем человек. Они растаптывали свою честь и гордость, чтобы избежать кнута, они съеживались от каждой угрозы. Шункаха Люта не делал этого. Не мог. Его честь это все, что у него осталось, и он ревностно оберегал ее.

Вздохнув, он закрыл глаза — и перед ними всплыл образ молодой белой девушки, которую он видел на склоне холма в тот день. Он успел увидеть мельком длинную косу солнечно-золотистого цвета, и она тут же убежала, но память о ней сохранилась в его душе. Кто она? Откуда явилась?

Ее образ стоял перед мысленным взором Шункаха до тех пор, пока сон не одолел его.

* * *

Шункаха проснулся на рассвете — и передернулся от мысли о еще одном дне в рабстве. Время тянулось очень медленно. Как он выдержит еще полтора года в цепях? Двое белых, которым поручена дорожная бригада, постоянно терзают его, насмехаются над ним, бесконечно высмеивают его цвет кожи, обмениваются глупыми шутками и непристойными замечаниями об индейцах и индейских женщинах.

Вначале он приходил в бешенство, желая ни много ни мало, а убить двух васику, которые так презрительно относились к нему. Но все его вспышки протеста заканчивались жестокими побоями, днями без воды и пищи. Наконец, он понял тщетность своей борьбы. Его спина была вся в рубцах от многочисленных ударов кнута; он больше не реагировал на насмешки, но внутри продолжали кипеть ярость и гнев. Он больше не разговаривал, никак не сопротивлялся. Но и не унижался перед ними. Его молчание, нежелание покориться, сдаться раздражало белых людей. Он знал: именно это было причиной, по которой они продолжали изводить его. Знал: стоит ему сделать вид, что смирился, и они оставят его в покое. Но это было превыше его сил. И он работал, стиснув зубы. Один бесконечный день сменялся другим. Жажда мести росла с каждым часом и въедалась в его душу, пока он иногда не начинал думать, что умрет, если не прольет кровь своих врагов.

Бывали дни, когда его заставляли работать уже и после того, как всем остальным разрешалось лечь спать, дни, когда его руки кровоточили, а спина и плечи молили об отдыхе, дни, когда надсмотрщики не разрешали ему отдыхать.

Со временем его руки стали еще крепче, огрубели и покрылись мозолями, мускулы рук, спины, плеч и ног налились силой и мощью. Сейчас на нем не было и грамма лишнего жира — только упругие мышцы под бронзовой кожей. Он переносил стойко и брань, и плохое обращение. Терпение вселяло надежду, и молодой воин оставался сильным. Когда-нибудь, он поклялся, когда-нибудь он совершит свою столь желанную месть. Но это будет не сегодня.

* * *

Бриана старалась думать о чем-нибудь радостном, аккуратно гладя темно-синее выходное платье тети Гарриет, но веселые мысли никак не приходили в голову — она была слишком уставшей. Она всегда ненавидела это занятие больше, чем всю остальную работу, а сейчас ей приходилось снова и снова разглаживать каждую складочку, потому что тете не понравилось, как Бриана выгладила одну рабочую рубашку дяди Генри. Если бы еще не такая жара! Если бы она могла сходить искупаться в озере. Мысль об озере напомнила ей об индейце, и она задала себе вопрос: был ли он еще там и что он делал. Наверное, он так же сильно не любит валить деревья, как она — гладить?

Девушка слышала, как тетя Гарриет болтала с Марджи Крофт. Марджи и ее муж Люк были владельцами магазина «Крофте Дженерал Стор» в ближайшем городке Винслоу.

Бриана швырнула утюг на доску, быстрыми и сердитыми движениями расправила складки на одной из рубашек дяди Генри. Тетя Гарриет всегда находила время встретиться со своими знакомыми, мрачно подумала девушка, потому что большую часть домашней работы — всю стирку, глажку, штопку — делала Бриана. Она же ухаживала за огородом. Единственное, что делала тетя Гарриет, — готовила обед. И то только тогда, когда приходило «творческое настроение для кухни».



Поделиться книгой:

На главную
Назад