Помоги проекту - поделись книгой:
Мне нужно выговориться человеку, который не знает меня. Так я обрету решимость убить. По неведомой причине я звоню Нине и говорю:
— Молитва за другого человека сильнее, чем его собственная за самого себя.
— Что?
— Помолись за меня, — не могу сказать ей всю правду. — Помолись, как можешь, ибо я тяжко согрешу завтра…
Отключаю мобильный телефон, не дожидаясь ответа. Я сказал, что смог. Пора отбросить слова и начать действовать.
Убить! Нет другого выхода! Нет иного шанса сохранить свою жизнь! Убить, Господи, убить!
Эти мысли вспыхивают в моём сознании огненными отметинами, и только тогда я чувствую, как приходит умиротворяющий, очищающий сон.
Глава восьмая
Убить, поправ совесть и человеколюбие, или быть убитым, сохранив божественную природу. Определиться, кто ты есть: охотник или добыча, «тварь дрожащая или право имею…»
Я режу свинину на шматы, чередуя разнообразные ножи и топорики для разделки. В каждом блеске металла, в каждом холоде касания ручки я чувствую, как трепещет смерть. Она проступает сквозь бездушную материю и отдаётся внутри меня протяжным стоном. Только я так и не решил, чья это смерть.
Кровь стекает с куска свинины. Тоненькой красной струйкой она ползёт по плексигласу стола, похожая на извивающегося червя.
Убеждаю себя в том, что тело Юли — это такой же кусок мяса. Те же мышечные волокна. Те же прослойки жира. Ведь все мы согласно классификации Линнея — животные.
Убить! Убить! Убить! Одно слово в мириадах отражений собственного сознания. Ночью я решил убить Юлю. Себе во спасение. Решил убить человека и человека в себе.
Тогда у меня была решительность. Помню слово «распять», выжженное на тонкой странице Библии. Но как убить сейчас?
Пусть всё течёт само по себе. Может быть, нечто, божественное или дьявольское, подскажет мне решение. Similia similibus curantur. Грех во мне, внутри моего душевного храма, нужно лечить внешним грехом.
В туманных измышлениях, под проливным дождём, я подхожу к квартире Юли. Делаю три безответных звонка и вдруг замечаю, что дверь приоткрыта.
Я захожу в прихожую. Окликаю Юлю. В ответ — тишина. Мне мерещится, будто где-то в глубине застыло нечто омерзительное, вот-вот готовое прыгнуть на меня и растерзать своими когтистыми лапами.
Опасность манит. Я закрываю глаза и по пушистым коврам неслышно захожу в гостиную. Шепчу «Отче наш» и открываю глаза. В комнате никого нет. На столике красуется початая бутылка коньяка. Я нахожу стакан, наливаю и падаю в объятия дивана.
После коньяка и сигарет я успокаиваюсь. Иду в туалет, на ходу расстегивая ширинку. Толкаю белую дверь и замираю.
Прямо посреди туалетной комнаты, между унитазом и ванной, распласталась Юля. У меня нет ни страха, ни отвращения, ни радости. Я знал, что так будет. Нагибаюсь.
Дождевая вода капает с моей одежды на голое тело Юли. Я замечаю, насколько идеальны её груди, им могла бы завидовать Мария-Антуанетта. На лице трупа, как шрам от операции — улыбка.
По центру груди Юли зияет кровавая рана, похожая на кратер извергающегося вулкана, но больше всего крови возле её промежности. Я склоняюсь ниже и замечаю, что её бёдра украшены длинными кровавыми разрезами. Вся её промежность изрезана.
У меня был знакомый, который устроился в морг, чтобы трахаться. Мёртвые, объяснил он, безотказны.
Я размышляю об этом всерьёз, пока не понимаю, что везде мои отпечатки. Везде! Я буду первым подозреваемым.
Не осознавая, что делаю, хватаю пластиковую канистру с водой, стоящую возле унитаза, и начинаю поливать всё вокруг, чтобы смыть отпечатки. Нет, это безумие! Так мне ничего не уничтожить. Вспоминаю фильмы: в них убийца стирал отпечатки. Я беру тряпку и начинаю протирать всё, чего касался.
Когда я выхожу от Юли, кажется, похудевший на несколько килограмм, то понимаю — вместе со своими отпечатками стёр отпечатки убийцы. Дождь, грозящий человечеству очищением через новый всемирный потоп, смывает с меня последние следы преступления.
Ещё вчера я сам готовился убить Юлю. Ещё сегодня выбирал орудие убийства. Был преступником в мыслях. Моё намерение, кажется мне, сродни убийству. Потому я главный подозреваемый.
Мы встречаемся в том же заброшенном кинотеатре. На входе я приветствую вахтёршу. По её благообразному виду сложно догадаться, что она одна из нас.
У нас есть обычай — мы обнимаемся при встрече. Раньше я не придавал этому большого значения. Но сейчас объятия действуют мне на нервы. Это вполне логично, если взять в расчёт тот факт, что большинство сектантов имеет выраженные физические недостатки: гнилые зубы, фурункулы и язвы, гнойные из-за конъюнктивита глаза или чудовищные залысины на голове.
Эммануэль Сведенборг: «Только между теми, которые в одинаковом зле и которые поэтому находятся в одном адском обществе, есть общее сходство. Вообще их лица ужасны и, подобно трупам, лишены жизни: у некоторых они черны, у других огненны, подобно факелам, у других безобразны от прыщей, нарывов и язв; у весьма многих лица не видать, а вместо него — что-то волосатое и костлявое, у других торчат только одни зубы. Тела их точно так же уродливы. В этих образах злость и жестокость проглядывают из внутренних начал, но, когда другие их хвалят, почитают и поклоняются им, лицо их изменяется, и в нем выражается как бы радость от удовольствия. Следует, однако, знать, что адские духи кажутся такими только при небесном свете, но между собой они кажутся людьми».
Я стараюсь держаться в стороне, курить и не думать о Юле. Доказано, подсознание не воспринимает частички «не». Этот факт используется в НЛП и гипнозе. Поэтому фраза «не думай о трупе Юле» для подсознания будет звучать как «думай о трупе Юли». Поэтому я повторяю себе: «Думай о футболе».
Я всегда сижу в середине зала. Справа высокий молодой парень с жуткими синяками под глазами. Он постоянно кашляет и массирует свою мошонку. Слева субъект неопределённого возраста в рваном костюме.
На трибуне Марк Аронович, один из главных инициаторов данного проекта. Ходят слухи, что он регулярно ездит за границу. Смотрит, как работают зарубежные секты. Многие идеи он привносит сюда.
Я слушаю в пол-уха. Улавливаю лишь отдельные фразы.
Нас всё больше. В Европе и Америке новая мода — мода на вирус. Люди специально прививают себя. Они готовы платить за это деньги. Деньги за свободу. Охотников за вирусом становится всё больше. В интернете вирус — самый элитный товар. Целые общины охотятся за ним. Они кидают вызов Богу.
Так вещает Марк Аронович.
Люди играют в новые игры. Приз победителю — вирус. Те, кто заражён, те, кто позитивны, живут полной жизнью. Только они и живут. Среди знаменитостей всё больше позитивных. Они рожают детей и прививают чужих. Вирус строит новый мир. Вирус — метка Божья. Мы избраны. Мы сами решаем, кто должен умереть, а кому даровать жизнь. Мы стали богами. И мы уничтожим этот ханжеский мир.
Так вещает Марк Аронович.
И в этот момент он похож на священника с протестантского телевидения. На лидера русских фашистов. Они все больны. Тяжёло больны, как и я сам.
Марка Ароновича сменяет Николай. Он приглашает всех на вечеринку завтра вечером. Обещана масса развлечений.
На остановке возле кинотеатра я встречаю Нину и Инну. Они держатся за руки. Подходят ко мне.
— Привет! — тянут они в два голоса.
— Привет, что вы здесь делаете? — странно видеть их вместе.
— Ходим по магазинам, — говорит Инна. — Кстати, как насчёт ужина на троих?
— Я болен, — чуть не сказал «я мёртв».
— Ничего страшного, — они улыбаются и гладят друг друга, — вылечим.
Нина не спрашивает о моём странном звонке перед убийством Юли. И сейчас её молчание ценнее всего.
Я избавляюсь от них, но мой покой вновь нарушают две девочки. Знаю их по секте позитивных. Маша и Лена, кажется. У обеих, как уродливая гроздь винограда, герпес на полгубы. Мне настолько плохо, что я думаю лишь об одном — добраться домой. Из бездны меня вырывают те же две девочки.
— Давай встретимся. Составь нам компанию. Пожалуйста! — канючат они.
— Пишите номер, — машинально отвечаю я.
Прыгаю в автобус. Занимаю свободное место. Чтобы меня не дёргали, использую старый приём: закрываю глаза и делаю вид, что сплю.
Когда моё притворство почти переходит в естественное состояние, звонит мобильный.
— Даниил Грехов?
— Да.
— Вас беспокоят из полиции…
Говорят, каждый преступник жаждет быть пойманным; этой мыслью во многом объясняется его извечное возвращение на место преступления. Психологи утверждают, что наши болезни, несчастья и горести есть следствие подсознательного стремления получить кару за совершённые грехи.
В Библии, Книге книг, многократно повторяется, грех неотвратимо влечёт за собой пагубные для человека последствия, отдаляя его от Бога, а, следовательно, ведёт к погибели, прежде всего, духовной. Пророк Исайя пишет: «Вот, рука Господа не сократилась на то, чтобы спасать, и ухо Его не отяжелело для того, чтобы слышать. Но беззакония ваши произвели разделение между вами и Богом вашим».
Я боялся быть пойманным, боялся разоблачения, страх управлял мной, и только порой, когда тот, за кого меня принимали, за кого принимал себя я, отходил на второй план, а на доминирующую роль выходил другой, наделённый свободой воли, я понимал: это безумие можно оборвать лишь разоблачением и карой.
Голос в трубке подобен гласу небесному, что называет место и время суда Божьего, заключая:
— Ждём.
Перед глазами проносятся фашистские акции, заражённые вирусом люди, изнасилованная девочка и распластанная на кафельном полу Юля с изрезанной промежностью. Это моя хроника падения.
Глава девятая
Как и в тот день, когда я обнаружил труп Юли, льёт дождь. Громадные, в форме причудливых лекал лужи, будто взопревшие ссадины земли, влажной сыпью покрыли насупившиеся улицы со съёжившимися людьми и взлохмаченными собаками.
Я курю, замерев перед входом в районное отделение полиции. Отражаясь в стекле дверей, моё взволнованное лицо кажется уродливой маской африканских идолов.
Крадущийся по венам, мышцам, сухожилиям страх проникает в каждую клетку. Любой страх — это, прежде всего, страх потери. Да, я жил не самой праведной, сознательной жизнью, а после каялся и искал кары, но сейчас, когда эта кара так близка, хочется отбросить её как можно дальше от себя. Худой мир лучше доброй войны.
Вхожу в холл отделения полиции. Здесь всё в бледно-красных тонах: отделанный под мрамор пол, безликие стены и даже стулья.
Звонивший мне по телефону человек представился Макаровым Алексеем Ивановичем. Сказал, прийти в кабинет № 16. Стучусь, слышу «войдите» и, как загнанный зверь, тяжело хрипя, захожу внутрь.
Крохотная комнатушка. Из мебели лишь покосившийся шкаф, два кривобоких стула и облупившийся стол, на котором громоздится древний монитор компьютера. За ним крупный, представительный человек с аккуратными усиками. Кого-то он мне напоминает. Пристально смотрит на меня, видимо, ожидая реплики. Я лишь нервно играю желваками.
— Вы к кому? — наконец, изрекает он.
— К Макарову Алексею Ивановичу.
— По какому вопросу?
— Мне звонили. Я Грехов Даниил.
— Ясно. Макаров Алексей Иванович перед вами. Присаживайтесь, Даниил! — Я тут же падаю на стул. — Догадываетесь, почему вы здесь?
Мне хочется разрыдаться у него на плече. Хочется признаться ему во всём. В каждом грехе. Даже в тех, что не противоречат юридическим законам.
— Итак, — он называет дату, — вы обратились в приёмное отделение больницы с травмами головы…
До меня начинает доходить суть происходящего. Верно говорят, на воре и шапка горит. В больнице врач записал все мои данные. Каждого, кто обращается в больницу с побоями, проверяют в полиции.
— Алексей Иванович, — начинаю я, — травмы получены мной на даче, во время полива грядок. Я споткнулся и упал.
— Судя по заключению врача, вы падали много раз. Специально? Или пьяный?
— Алексей Иванович, — стараюсь чаще упоминать его имя, согласно Карнеги, — дело в том, что на работе я часто получаю ушибы.
— А где вы работаете?
— Грузчиком. Работал.
На его лице появляется насмешливая улыбка. Как подметил Достоевский, успех слишком много значит среди людей.
— И что же помешало карьере грузчика?
— Я уволился. Хочу найти более достойную работу.
— Похвально. И всё же, — он сглатывает, — вернёмся к делу. Адрес дачи? — Я называю. — Согласно вашим показаниям, к врачу вы обратились пятого числа. Заметьте, четвёртого числа в районе, где находится ваша дача, произошли две драки.
Вполне понятно, куда он клонит. Я пытаюсь быть убедительным:
— Алексей Иванович, я находился на дачном поливе. Мне не повезло, и я упал. Неужели человек вызывает подозрение только потому, что обратился за медицинской помощью? В чём моя вина?
Макаров хмыкает:
— У вас есть родители?
— Конечно.
— Они подтвердят ваши слова?
— Безусловно.
Уверен, если моим родителям позвонят из полиции по поводу их единственного сына, то они сильно расстроятся. Расстроятся, но сообразят, что ответить.
Я смотрю на выжидающего Макарова. Накатывает паника, что сейчас, прямо в кабинете № 16, меня будут пытать, только бы я подписал признание в чужих преступлениях. От страха сводит яйца.
Существует множество законных и незаконных способов получить признание.
К законным методам, например, относятся наручники. Могут приковать к батарее. Или к высокой скобе, чтобы пытаемый не мог ни присесть, ни нагнуться. Вполне законно использование смирительной рубашки. Если правильно ее применить, жертва пытки от ужасной боли потеряет контроль над актами мочеиспускания и дефекации.
Поделиться книгой: