Двенадцать апостолов

Но сегодня Магдалина, казалось, думала не о том. Сегодня эти стены точно наполнили ее страхом, точно она боялась переступить порог этого любимого, покинутого храма, который лежал в сиянии солнечных лучей, как мертвый великан под золотым покровом. Она села спиной к церкви, в тени старой яблони. Букашки озабоченно сновали вверх и вниз по разросшимся травкам, крупные ромашки цвели у ее ног.

Магдалина думала о том, как покинет тетку и город и одна уйдет в далекий свет; вокруг нее будут чужие, незнакомые лица, она будет одна среди равнодушной толпы, где каждый, занятый своими заботами, своими делами, будет проходить мимо, не замечая ее. Да, вот этого она и хочет – быть одной, порвать с прошлым, не видеть больше на себе вопросительно обращенного любящего взгляда, забыть, забыть! Вот единственное спасение, единственное исцеление ее взбаламученного сердца, которое под напором новых, неведомых чувств, нахлынувших на него, как волна рвется на части в ее груди и не дает ей покоя. Конечно, ей было грустно покидать старую любимую тетку, но как ничтожно было это горе в сравнении с теми муками, которые она продолжала бы испытывать, оставшись здесь!

Магдалина презирала себя за то, что не находила в себе сил ненавидеть и не думать о том, кто этого не заслуживал. После того, как Вернер защитил ее и тетку от оскорблений советницы, она окружила его образ новым ореолом; но на другой же день, когда она встретила его на монастырском дворе, его ледяное лицо, важная осанка и несколько равнодушно брошенных слов доказали ей, насколько безумно искать в его холодном сердце чувства и сострадания. Очевидно, он потому защитил их, что хотел показать своей надменной властолюбивой тетке, что он – настоящий хозяин в доме; он придрался к этому случаю, чтобы поставить ее на место.

Испуганная птица вдруг вспорхнула с ветки. Однако Магдалина не заметила ее; только запах сигары, долетевший до нее, заставил ее вскочить и осмотреться кругом. Она увидела неподалеку от себя мужскую фигуру, сидящую к ней спиной на заросшем мхом камне. Это был Вернер. Он рисовал и так углубился в это занятие, что Магдалина хотела незаметно скрыться. Как сильно билось ее сердце! Не спуская взора с усердно работающего молодого человека, она пряталась за веткой дерева и пыталась неслышно ускользнуть. Не успела она сделать несколько шагов, как услышала голос Вернера, обращенный к ней:

– Простите меня великодушно, что я проник в ваше царство!

С этими словами он вежливо приподнял свою соломенную шляпу над золотистыми кудрями в знак поклона. В эту же минуту выражение лица Магдалины сразу переменилось – оно сделалось сурово и враждебно.

– Мое царство? – повторила она с горечью. – Если бы я присвоила себе хоть одну пядь земли, то вызвала бы протест со стороны наших досточтимых городских властей.

– Я тоже не хочу отнимать ваши владения, – сказал Вернер, равнодушно стирая резинкой неверно проведенную черту на рисунке, – но не верю, чтобы власти могли наложить запрещение на воздушные владения, окружающие например эту церковь. Я говорю о царстве вашей фантазии. Когда я сижу против этого мрачного храма, моя фантазия тоже начинает разыгрываться; мне начинают мерещиться человеческие фигуры в этих нишах, за колоннами и в простенках. Так, например, вот в том окне без стекол мне представилась фигура девушки. Не тень ли это какой-нибудь несчастной монахини, которая при жизни не пользовалась ее благами и теперь ищет свое потерянное счастье? Что вы на это скажете?

Кровь прилила к лицу девушки. Несомненно, Вернер видел ее и намекал ей на это. Она сердилась на него, но, не теряя самообладания, довольно спокойно ответила:

– У меня относительно этого нет своего мнения. Монастырские привидения не удостаивают меня своим появлением. А вашей воображаемой монахине я посоветовала бы на будущее время не выходить за пределы своей обители, потому что, я полагаю, даже тени неприятно, когда посторонний нескромный взгляд врывается и следит за каждым ее шагом.

Усмешка проскользнула по лицу молодого человека. Он внимательно всматривался в церковное окно и набрасывал на бумагу его красивую овальную форму. При этом он произнес:

– Особенно если это привидение, проученное разочарованиями, с недоверием смотрит на каждого встречного и видит в нем непримиримого врага! Горе мне, если эта дева небес такого же мнения, как вы, тогда при следующей встрече я могу сделаться невольной жертвой ее мести за поступки жителей шестнадцатого века.

– Легко смеяться над горем тому, кто вырос в богатстве и счастье! – заметила Магдалина.

– Без сомнения легко, хотя я нахожу это неблагородным и легкомысленным. Но я нахожу такое высокомерие менее достойным порицания, чем например поведение юной души, которая, пережив тяжелые житейские испытания, совершенно уходит в себя и враждебно смотрит на весь род человеческий. Вы, кажется, не разделяете моего мнения? – Он отложил карандаш, облокотился на рисовальную доску и, саркастически улыбаясь, стал смотреть на молодую девушку, а затем продолжал: – хорошо! Вы хотите защищать эту молодую, испытанную жизнью душу, вы на ее месте поступили бы так же, но я не вижу, какое право вы имеете бросать вызов всему человечеству? Вы живете на крошечном, ограниченном со всех сторон клочке земли. С одной стороны монастырские стены, затем несколько улиц с редкими пешеходами на них, потом лес и поле с одиноко стоящей сельской церковью, а затем бесконечная цепь гор… Вот мирок, за пределы которого вы никогда не переступали.

– И потому вы считаете неслыханной смелостью с моей стороны мои суждения о свете и людях? – прервала его Магдалина, стараясь попасть в его насмешливый тон, но ее голос заметно дрожал. – Вы забываете, что существуют другие пути, которые расширяют наш кругозор и знакомят нас с людьми и светом. Я думаю, что люди со своими пороками и недостатками везде одинаковы, подобно тому, как луна со своими пятнами одинаково отражается как в маленькой луже, так и в огромном океане. Впрочем, – продолжала она после минуты молчания, – вы ошибаетесь; я была далеко за пределами этих гор и поняла чувства наших прародителей, которых изгнали из рая; я должна была покинуть мою чудную южную родину и переселиться на суровый север.

– Вы были тогда еще ребенком?

– Я не была тогда уже бессознательным ребенком, который резвится па родной земле, не сознавая ее красот, – горячо сказала Магдалина. – Я отлично сознавала, что моя родина прекрасна. Морские волны орошали мои ноги, а над головой склонялись цветущие лавры. Как там весело светит солнышко, как сияет месяц, когда всплывает на темном небосклоне. Там свет, там тепло, там жизнь! А вы называете этот бесцветный, бледный воздух небом? Там, у себя, я целыми часами лежала на земле в тени деревьев пред своим домом. Я слушала шум моря, когда его волны разбивались о берег; надо мною тихо качались деревья, а чудная, глубокая синева окружала меня – вот там небо, вот в таком небе наверно живут ангелы. И вдруг жестокая судьба занесла меня сюда, где солнце, как и здешние люди, холодно смотрят на меня, где снег коварно губит последние цветы. Здесь меня, привыкшую и избалованную нежной лаской матери и попечениями любящего отца, сразу окружили злые, распущенные дети; они преследовали и мучили меня только за то, что я была из чужого края, за то, что я была некрасива и не хотела, как они, драться из-за каждого неподеленного яблока и попрекать друг друга пороками родителей. Тогда я горько познала разницу между богатством и бедностью. Я страдала то сознания, что добрая старая тетка должна своим трудом добывать нам пропитание, соседи часто говорили ей, что она напрасно навязала себе лишнюю обузу в моем лице. Как возмущалось мое горячее детское сердце! Часто, оставаясь одна, я бросалась на пол, рыдала и звала свою покойную мать.

Магдалина говорила, словно забыв о своем слушателе; долго сдерживаемый поток слов, наконец, прорвался. Она охватила руками ствол дерева, под которым стояла и прижала свою разгоряченную голову к его коре.

Вернер молча, неподвижно слушал девушку; он боялся неосторожным словом или взглядом остановить этот мелодичный голос, который открывал ему исстрадавшуюся молодую душу.

– Неужели ни один луч любви не согрел вашего детства! – спросил он тихо, не поворачиваясь к Магдалине.

– Тетя нежно, как мать, заботилась обо мне, она меня очень любит, – с чувством сказала она, – но она была поглощена заботами о насущном хлебе, ей некогда было следить за моим внутренним миром. В школе рядом со мной сидела прелестная добрая девочка; я полюбила ее всем сердцем. Она тоже очень хорошо относилась ко мне, мы играли с нею. Раз она привела меня в дом своих родителей. После того я заметила, что она сторонится меня и избегает играть со мною. В своем детском неведении я подолгу просиживала на лестнице ее крыльца, ожидая ее. Но однажды вместо нее вышла ее служанка и грубо объявила мне, что госпожа секретарша не позволяет своей дочери играть с уличными детьми. Возвращаясь домой из школы, я часто встречала на улице мальчика; он шел с высоко, гордо поднятой головой, но его синие глаза смотрели кротко, а золотистые локоны напоминали мне мою покойную мать. Это сходство неудержимо влекло меня к нему. Я с восторгом следила за ним, любовалась его книгами в красивых переплетах, которые он нес с собой. Он был гораздо старше меня; это был сын богатых, знатных родителей. Я была глубоко убеждена, что, раз он походит на мою мать, он должен быть добр, благороден и сострадателен. Но вот однажды меня окружили уличные шалуны, они бросали в меня камни и издевались надо мною. Как раз в это время он проходил мимо; он вел за руку девочку с бесцветными волосами и светлыми глазами; это была Антония, его родственница. Она с презрением указала ему на меня. Я ожидала, что он сейчас же заступиться за меня, прогонит дерзких, злых шалунов, но ошиблась в нем; он только ближе прижал руку девочки, как бы боясь за нее. Право, в эту минуту он был злее моих мучителей. Ему достаточно было сказать одно слово. Чтобы спасти меня от удара, шрам от которого я до сих пор сохранила на руке. Мое сердце сразу наполнилось ненавистью к этому мальчику.

Магдалина подошла ближе к Вернеру; по мере того как она говорила, ее голос звучал все громче, глаза метали искры, как будто сейчас зародилась в ней ненависть. Вернер был бледен, но спокойно, боясь выдать себя, точил карандаш.

– И вы продолжаете ненавидеть его? – спросил он.

– Более, чем когда-либо! – страстно воскликнула Магдалина, а затем быстрыми шагами отошла от него и, скрывшись в свою комнату. Заперла за собою дверь на ключ.

Девушка, тяжело дыша, стояла у открытого окна и вспоминала только что происшедшее. Безумная! Что она сделала! Она открыла раны своей души человеку, которого сама называла бессердечным и гордым, и это сделала она, которая никогда ни перед кем не жаловалась на свою судьбу. В последнее время происшествие ее детства, которое она только что передала Вернеру и которое имело влияние на всю ее последующую жизнь, часто терзало ее, словно она снова переживала его.

Она скрыла даже от тетки, как грубо были разбиты ее детские мечты, и какое разочарование она перенесла от существа, которому поклонялась, и которое напоминало ей другое любимое, далекое существо. Магдалина не хотела признаться даже самой себе, что с годами это обожание росло вместе с нею, что, несмотря на все, этот белокурый кудрявый юноша продолжал быть ее идеалом. Все ее существо возмущалось от сознания, что не было ни одной мысли, которая не принадлежала бы ему, не было движения, которое не говорило о нем; она каждым фибром своей души принадлежала ему и в ответ на такое немое обожание на его мраморном челе читала только насмешку и презрение. И вдруг пред ним вырвалась его тайна! Разве волнение, с которым она передавала этот эпизод своего детства, не открыл ему, что ее душа была переполнена им? От нее не ускользнуло, что Вернер узнал себя в этом гордом и надменном мальчике; при ее рассказе сильная бледность покрыла его холодное, бесстрастное лицо. Однако она решила, что конечно эта перемена лица была вызвана гневом, негодованием на то, что она, эта ничтожная девушка, имеет смелость сказать ему, знатному, избалованному человеку, прямо в лицо о своей ненависти к нему.

Это сознание доставило Магдалине некоторое удовлетворение за те муки, которые она переносила от этих высокомерных взглядов и насмешливых улыбок, но она раскаивалась в своей победе и оплакивала ее горькими слезами; теперь ей казалось, что с этим минутным торжеством ее самолюбия закрывается могила, в которую она собственноручно столкнула самую сильную привязанность своего сердца. В этом хаосе противоречивых мыслей, которые наполняли ее голову, она хваталась за одну, как за якорь спасения, – уехать отсюда, далеко-далеко. Прочь из Германии! Она не хочет больше видеть над собой ее небо, не хочет дышать ее воздухом, глубокое море должно лечь между нею и прошлым, уехать, и притом как можно дальше. В этом одном ее спасение. Эта надежда давала ей новые силы, наполняла все ее существо.

VI.

Девушка снова вышла к монастырским воротам. Вернер покинул сад. Магдалина стала нервными шагами ходить взад и вперед по узкой тропинке сада, занятая одной мыслью, одной заботой, откуда достать средств на дорогу; наконец, совершенно разбитая перенесенными волнениями и усталостью, она опустилась на пьедестал, на котором целыми веками стояло изображение Пресвятой Девы. Она закрыла глаза, прислонилась к стене и холодом камня старалась освежить себя. В этом мирном уголке царствовала полная тишина. Только при движениях девушки слышался какой-то шорох в стене. Магдалина, занятая своими мыслями, не замечала его. Но вот каким-то неловким движением она толкнула выступ в нижней части стены, и сейчас же внутри стены послышался какой-то неприятный, сильный треск, который потряс весь пьедестал. В испуге она вскочила и выбежала в сад, но вскоре вернулась обратно: там под сводами светило солнце, ласточки влетали в свои гнезда, висевшие у входа; они оглашали своим веселым щебетаньем свод, а над ним звучал беззаботный детский смех.

Магдалина перестала бояться и стала искать причину этого неожиданного и странного треска. Вдруг ее глаза заметили над выступом в стене нечто похожее на дверную ручку, какие бывают на старинных дверях; до сих пор она была скрыта на старинных с образом. Девушка взялась за эту ручку. Ей вспомнилось предание о двенадцати апостолах, которые лежат в подземелье под монастырем. Легенда говорила, что вход к этим таинственным апостолам охраняют громадные псы на цепях с круглыми зелеными глазами, что никто не может видеть вход к ним, потому что, как только глаз простого смертного заметит его, этот вход становится невидимым и должен открыться только пред тем избранником, которому назначено найти этот клад.

А что, если тут пред нею разрешение этой тайны? А что, если именно ей назначено обрести эти ценности, о которых говорят столько невероятного? О, если она найдет эти сокровища, она с презрением бросит их к ногам всех этих надменных богачей, а прежде всего бросит их пред ним, Вернером. Какое это будет для нее торжество! А себе она оставит только настолько, чтобы иметь возможность навсегда покинуть этот ненавистный город.

«А что, если все это – вымысел, если все это – плод пылкой фантазии, которая строит воздушные замки?» – твердил ей голос рассудка.

Однако Магдалина не хотела слушать его и старалась повернуть ручку; она тщетно вертела ее, ручка не поддавалась. Но вот сильным движением Магдалина толкнула ее внутрь стены, и в ту же минуту несколько кирпичей из стены с треском упали к ее ногам, подняв целые облака пыли. Под ними оказалась потайная дубовая дверь, которая легко открылась. За нею находилось восемь или десять ступеней, ведущих в подземелье. Свет проникал вниз и имел зеленый оттенок, как в тех случаях, когда солнце светит сквозь листву. Благодаря этому свету не было страшно, и Магдалина быстрыми, уверенными шагами спустилась с лестницы.

Пред нею шел узкий проход; в углу он имел круглое отверстие, через которое проникали воздух и свет. Очевидно, этот ход шел параллельно с монастырской стеной, которая своей густо разросшейся зеленью совершенно скрывала это отверстие от постороннего взгляда. Пол был усыпан мелким песком, а стены выбелены; можно было думать, что над ними прошли года, а не целые столетия.

Магдалина шла дальше. Ход довольно круто спускался, и вдруг девушка увидела другой ход, поворачивающий направо; но она прошла мимо него и продолжала следовать за зеленоватой полоской света, которая служила ей путеводной звездой. Однако скоро и этот свет померк. Сотрясение свода и гул над головой заставляли думать, что над нею находится улица, по которой ездят экипажи и двигаются люди; вероятно, это была базарная площадь. Ход круто сворачивал направо, и при повороте опять мелькнули огоньки.

Долго шла Магдалина, но ни на стенах, ни на земле не находила обещанных сокровищ. Нога ступала по мягкому, как мука, песку, не наталкиваясь ни на какой посторонний предмет, а по стенам только извивались ящерицы. Еще несколько шагов – и она очутилась пред совершенно такой же дверью, как та, через которую она вошла. Магдалина остановилась в нерешительности. Вот верно за нею и таится разгадка? Но как она разрешится?

А вдруг, если она откроет ее, на нее пахнет каким-нибудь удушливым газом, в котором она задохнется? Мысль умереть здесь, в этом подземелье, была ей ужасна, и она отступила на шаг назад. Но все пережитое сегодня снова встало пред нею, ведь она готова была пожертвовать всем на свете, чтобы только уехать отсюда; значит, не достигнув ничего, она опять будет влачить здесь, в этом ненавистном городе, долгое безрадостное существование, которое ей показалось страшнее смерти?

Пульс девушки усиленно бился, в голове шумело, а пред глазами носились черные круги. Она решительно схватилась за ручку двери и сильно дернула ее… Громкий треск оглушил ее, а яркий солнечный свет совершенно ослепил после темноты подземелья; Магдалина пошатнулась и закрыла лицо руками. Вдруг за нею раздался шум, похожий на раскаты грома; он был настолько силен, что потряс почву под ногами.

Она открыла глаза; где она? Пред нею были чудные цветники, над нею склонялись высокие липы, где-то недалеко журчал фонтан, и его серебряная струя мелькала между зеленью. Она попала в какое-то сказочное, волшебное царство. Но несколько взглядов кругом объяснили ей ужасную действительность: она попала в чужие владения, в парк какого-то знатного вельможи.

По другую сторону площадки, на которой стояла Магдалина, за цветочной клумбой, сидели группы прелестных молодых девушек. Одни из них, небрежно развалясь в садовых креслах, с работой в руках, весело и беззаботно болтали, другие тут же рвали чудные розы с кустов и украшали ими свои косы. Все были в легких белых платьях и напоминали стаю белых голубок в зелени сада. Несмотря на страх, [ [1]Магдалина стояла мгновение, словно прикованная к удивительно прекрасной картине. Но тогда она хотела бежать обратно. Она обернулась – не было двери, не видно было отверстия в стене, но перед ней было неподвижное, серьезное лицо изображенного в камне великого святого с позеленевшей от мха густой бородой.

Дрожащими руками она искала вдоль стены ручку или другой выступ, чтобы найти вход. Она рылась в крапиве у подножия статуи, ощупывала каждую каменную складку одеяния священника и бросила последний отчаянный взгляд на образ, который, как ей казалось, не отрывал от нее сердитого взгляда – все было тщетно, пути к отступлению были отрезаны, идти вперед она не могла, не встретив обитателей дома. Она должна была думать о появлении в доме Вернера. Бедная одежда не защитит ее от унижения, подобного тому, которое она пережила сегодня. Магдалина понимала, что никто не поверит в правдоподобность ее рассказа, прежде всего потому, что он звучал бы так невероятно, и пока она не могла рассказать правду о том, как много испытаний пришлось пережить ее гордой душе к тому времени.

Еще раз она посмотрела на девушек, они выглядели так невинно и грациозно, они были молоды, может быть, когда она смело подойдет к ним и расскажет о своем приключении, они поверят ей, спасут от темноты, дадут приют или возможность пройти на другую сторону улицы.

Быстро шагнула она на гравий дорожки, которая вела к павильону, но едва она поравнялась с первой клумбой, как застыла в испуге. Из большой железной калитки, прямо напротив нее появилась в черном шелковом платье с огромной связкой ключей на тщательно накрахмаленном белом фартуке советница Бауер, за нею шла ее внучка, следом за ними служанка несла корзину с тарелками, чашками и тортом.

У Магдалины не было сомнений в том, что подземный ход соединял два монастырских здания, она была в саду Вернера.

Ее сердце почти остановилось от страха, но внезапно ей пришла утешительная мысль. В этом доме живет также ее старый, добрый Яков, и если она сможет добраться до его квартиры, то будет в безопасности. Окна высокого дома смотрели на нее через редкие ветви каштанов поверх крыши соседнего здания. Наконец она знала направление, в котором ей следовало двигаться, и пошла по узкой боковой дорожке, пролегающей через кустарник.

Сделав несколько шагов, она оказалась перед маленьким зданием с большими стеклянными окнами, прижавшейся к стене дома на заднем дворе. Шелковые занавеси наполовину скрывали внутренность помещения. По обеим сторонам лестницы, ведущей к двери, стояли горшки с растениями. Возможно, пристройка соединялась с домом или вела во внутренний двор. Магдалина быстро шагнула вовнутрь: там никого не было, и не было никакого другого выхода.

Вдоль стены, на которой не было окон, стояли скамейки с темно-красной обивкой. Посреди комнаты находился занавешенный мольберт, а на столе в живописном беспорядке смешались рисунки и книги. Без сомнения, это было ателье Вернера. Мгновение она оставалась стоять, как зачарованная, оглядывая комнату, окутанную зеленоватыми сумерками из-за сдвинутых гардин. Здесь он творил, здесь было его царство, и здесь же, по словам Якова, находился портрет итальянской девушки, которую Вернер назвал своей будущей женой… Возможно, если она приподнимет краешек скрывающего мольберт покрова, то увидит черты лица той, которая победила его гордое сердце… Нет, даже если девушка подобна ангелу, Магдалина не решалась приподнять полотно.

Шум заставил Магдалину вздрогнуть, она обернулась. На нижней ступени, сжимая в руках тряпку и метлу, словно остолбенев, стояла пожилая служанка, а ее глаза с удивлением смотрели, как паучок карабкался по одежде молодой женщины.

– Ну, вы только посмотрите! – наконец закричала служанка. – Какая дерзость среди бела дня пробираться в чужой дом! Если хотите просить милостыню, нужно просто стоять в прихожей и терпеливо ждать, когда к тебе выйдут, а не врываться как дикарка в чужой сад! Хуже цыганки… Ну, подождите, я расскажу об этом госпоже советнице.

– Я прошу вас именем Господа, добрая женщина!… – начала испуганная до смерти Магдалина.

– Ах, я не добрая женщина! – сердито возразила старуха. Если вы собирается мне льстить, то вы на правильном пути, скажу я вам!… Но вы должны быть наказаны – продолжала горячиться она, и стучала метлой об пол. – Если бы только молодой хозяин был сейчас здесь!

– Что ты хочешь от меня, Катарина? – раздался в этот момент голос Вернера. Он вышел из-за угла и уставился на девушку так же удивленно, как до этого старая служанка. Магдалина стояла неподвижно и закрыла лицо обеими руками. Вернер взбежал по ступенькам.

– Вы хотели к Якову, но заблудились, не так ли? – поспешно спросил он.

Магдалина молчала.

– Ах, нет, к старому Якову не идут через сад, господин Вернер! – сказала старуха сердито. – Забавная девица уж прекрасно знает, почему она заблудилась.

– Я не спрашивал твоего мнения, Катарина, – строго одернул служанку Вернер. – Возвращайся обратно в дом и никому не говори, что встретила здесь эту молодую женщину. С тетей я поговорю сам.

Служанка молча удалилась.

– Теперь, – обратился Вернер к Магдалине, – скажите мне, что вас ко мне привело.

Ни за что не хотелось бы говорить молодой девушке в этот момент, как она пришла сюда. Она думала о мотивах, которые заставили ее спуститься в глубину подземелья. Сильно волнуясь, она чувствовала, что, говоря с ним, будет резкой и вспыльчивой, но старалась владеть собой, следить за выражением лица и с трудом держала голову прямо, поэтому ответила коротко:

– Я не хотела, и вы не поверите, если я буду оправдываться перед вами из-за того, что я здесь. Уверяю вас, что то, что привело меня сюда, на самом деле было ошибкой.

– Ваше уверение не кажется мне убедительным.

– Вы можете думать, что вам угодно.

– Ах, всегда готова сражаться, даже в неловком для себя положении!

– Если вы находите мое положение неловким, то, само собой разумеется, что вы как можно скорее освободите меня от него. Вам будет легко показать мне путь, по которому я могла бы уйти незамеченной.

– Вы не хотите встречаться с дамами на улице?

Магдалина резко качнула головой.

– Тогда сожалею, не могу вам помочь. Видите ли, в этой комнате существует только один выход. Вам придется пройти через сад, если вы хотите попасть во внутренний двор, – он немного отодвинул занавес, – дамы прогуливались там только до калитки сада.

– Ну, тогда, по крайней мере, вы будете достаточно деликатны, чтобы оставить меня здесь одну, пока дамы не покинут сад.

– И в этом я должен вам отказать. Замок на этой двери сломан с самого утра, поэтому ее невозможно закрыть. Оставь я вас здесь одну, вам не избежать обвинений и подозрений, подобных тем, что высказала Катарина… Поэтому мне придется остаться, чтобы защитить вас.

– Ну, я предпочту десять раз страдать от несправедливости там снаружи, чем оставаться хоть еще одно мгновение с вами! – воскликнула Магдалина как безумная, и поспешила к двери.

В то же время снаружи кто-то окликнул Вернера по имени.

– Что случилось? – воскликнул он взволнованно и открыл окно.

– Начинается дождь, – ответила Антония, – но мы не хотим возвращаться в душные комнаты, и просим тебя позволить нам переждать дождь в твоем ателье.

– Мне бесконечно жаль, но в комнате мраморный пол. Я был бы безутешен, если бы вы подхватили здесь простуду, и поэтому должен отказать вам.

– Даже мне, дорогой Эгон? – тающим тоном спросила Антония.

– Даже тебе, уважаемая Антония.

– Но это так не любезно, господин Вернер! – воскликнул другой девичий голос, – мы так надеялись увидеть портрет красивой итальянки, о котором нам рассказывала Антония!

– О, кажется, в моей шалунье открылся симпатичный талант шпионки! Ну что ж, должен признать, что у меня здесь находится красивая как ангел итальянка, но я не испытываю ни малейшего желания ее кому-либо показывать, просто потому, что оставляю ее только для себя!

– Фу, как невежливо! – одновременно воскликнули женские голоса на улице и девушки поспешили прочь, спасаясь от крупных капель дождя. Послышался звук захлопнувшейся садовой калитки.

Вернер быстро обернулся и потянул спешащую выскочить в сад Магдалину обратно в комнату. Внезапно он стал совершенно другим. Где была мраморная гладкость его лица и холодное спокойствие в глазах?… Крепко сжимая руку девушки, он проговорил дрожащим голосом:

– Вы не можете покинуть эту комнату, прежде чем не выполните мою просьбу.

Магдалина смотрела испуганно и удивленно, но он продолжил:

– Несколько часов назад вы сказали, что ненавидите меня… Теперь я прошу вас повторить здесь эти несколько слов.

Магдалина резко вырвала у него свою руку и чуть слышно пробормотала:

– Зачем?

– Я объясню вам позже. Повторите же!

Девушка порывисто в сильном волнении отбежала в глубину комнаты. Она повернулась к Вернеру спиной и сжала в безмолвном страхе руки. Внезапно она обернулась, и, прижав ладони к глазам, сказала, задыхаясь:

– Я… – я не могу.

Неожиданно она почувствовала, как две руки бурно охватили ее.

– Вы не можете, почему же нет?… Потому что ты любишь меня, Магдалина! Да, ты любишь меня! – воскликнул радостно Вернер и отвел ее руки от лица. – Позволь мне видеть твои глаза!… Это чувство, которого ты стыдишься? Посмотри на меня, как счастлив и горд я, когда я говорю тебе, что я люблю тебя, Магдалина!

– Это невозможно! Та холодность, которая приводила меня в отчаяние…

– Она была вызвана тем же, что и твоя резкость, которая, однако, не привела в отчаяние меня, – улыбаясь, прервал ее Вернер. – Дитя, ты не умеешь лгать. Твои губы произносили горькие слова, а глаза говорили совсем о другом… Я полюбил тебя с того момента, когда увидел тебя на башне. То, что сам не понимая, рассказал мне о тебе старый Яков, заставило меня понять, что мне выпало счастье хранить бесценное сокровище, мимо которого, не замечая его, проходят другие… Но я понимал и то, что птицелов, нацелившийся на эту редкую птичку, должен быть очень осторожным, потому что она пуглива и смотрит на мир с недоверием. Поэтому я надел броню холодного спокойствия и избегал любых сильных порывов, внимательно следил за тем, что делаю и говорю… Я наблюдал за тобой бессчетное количество раз когда ты даже не догадывалась о моем присутствии. В тиши старой церкви, в монастырском саду, в комнатушке Якова, когда ты пренебрегла моими апельсинами и на садовой стене, когда ты бросала цветы соседским детям… Будешь ли ты моей женой, Магдалина?

Она выпрямилась, с сияющими глазами, и, держась в его объятиях, не говоря ни слова, протянула ему обе руки. Так был заключен союз между двумя людьми, о которых еще несколько минут назад любой сторонний наблюдатель сказал бы, что они не совместимы как лед и пламя.

Более не скрываясь, Магдалина открыла любимому, как страдала в последнее время, и рассказала ему о своих приключениях под землей, не скрывая чувств и мыслей посещавших ее тогда.

– Таким образом, легендарным Двенадцати Апостолам, я обязан тем, что пришел к моей счастливой цели быстрее, чем смел надеяться! – воскликнул Вернер, смеясь. – Знаешь ли, что я хотел сказать во время нашего первого, так бурно окончившегося разговора?

– Конечно, тот Апостол…

– Это любовь.

– Да, но красивая итальянская девушка, о которой рассказывал Яков…

– Что я на ней женюсь? – прервал Вернер, улыбаясь. – Что ж, я хочу показать тебе ее, эту маленькую неаполитанку с отталкивающими чертами и уродливыми волосами, которые, тем не менее, неразрывной сетью оплелись вокруг моего сердца.

Он коснулся холста с мольберта. Грациозная девушка сидела на парапете окна башни и смотрела задумчиво и мечтательно вдаль. Головной убор неаполитанки покрывал ее густые, иссиня-черные косы, белая ткань кружевной косынки, ласкаясь, обнимала шею и исчезала в огненного цвета лифе, который плотно охватывал стройную фигуру. Картина была еще не закончена, но обещала стать шедевром.