Бойцы анархии

– Да шла бы ты, – буркнул Степан.

– Так я и шла, – фыркнула девица. – Сами завели.

Отряд спецназа нес тяжелые потери. Сколько полегло их в долине Падающей Воды, сколько в Опричинке, в потасовке с нами – а тут еще прожорливая Сонькина топь… Бойцов оставалось совсем немного. Люди тонули, к ним никто не рвался на помощь – шаг влево или вправо в этой мышеловке означал скорую смерть. Кто-то бросился назад, но не нашел дороги; мучительный крик возвестил, что ход оказался неверен. Люди бултыхались, хватались за деревья. Кому-то хватило выдержки, и он яростно работал шестом; потом объявил, что нащупал что-то твердое. Мы лежали ни живы ни мертвы. В этом хаосе, что творился в радиусе тридцати метров, любой желающий мог случайно набрести на островок. Но уцелевшие, кажется, уходили. Силуэты людей, вставших на тропу, мелькали за деревьями. Я облегченно перевел дыхание. Но нет, выявился отстающий – барахтаясь в жиже, он выбрался на бугорок, заметался, крикнул: «Подождите!» Из хвоста колонны товарищу по оружию посоветовали поднажать – мол, семеро одного не ждут. Он перепрыгнул на соседний бугор, поскользнулся, упал, выронив автомат. Пока выискивал его в сыром лишайнике, колонна ушла. Фонаря у бойца не было. Ругаясь сквозь зубы, он метнулся влево, вправо, погрузился в воду, пулей из нее вылетел… и оказался на тропе от «троекратной» ивы к нашему острову. От страха он перестал соображать. Увидел шапку кустарника и бросился к ней, вздымая тучу брызг. А я уже летел навстречу, вспоминая основы диверсионно-разведывательной деятельности. Толчок, бросок – с целью вывести из равновесия, легонько придушил, дабы не шумел, и когда тот обмяк, выволок на бугорок и бросил на свободный пятачок.

– И куда нам прикажешь транспортировать это тело? – забрюзжала Виола. – На хрен он нам сдался? Тут и так тесно.

– Луговой добыл «языка», – сообразил Рачной. – Хотите о чем-то поговорить? И обстановка не смущает?

– Дружки хватятся, – пискнул Степан. – Ты чего, Михаил Андреевич, белены объелся?

Я не стал им объяснять свою мотивацию. Могли бы догадаться, что, доберись этот парень до островка, поднялся бы хай, и уцелевшие спецназовцы побежали бы обратно. Я избавил бойца от необходимости носить оружие, забросив за спину компактный девятимиллиметровый «Кедр» (тридцать сантиметров в сложенном виде!), растолкал по карманам запасные магазины, и когда он начал выбираться из прострации, сжал ему горло, чтобы не орал. Спецназовец засучил ногами; на них предусмотрительно уселась Виола (фигурка у нее было достаточно гибкая), и дрожь бойца приняла локальный характер. Я терпеливо ждал.

– Дыркин, ты где? – прокричали из темноты.

– В Хургаде, – хихикнула Виола.

Боец предпринял попытку вырваться, и Виола закачалась, как на качелях. Я усилил нажим на трахею. Секунды молоточками стучали по вискам.

– Трындец Дыркину, – неуверенно предположил пессимист.

Они кричали еще нескольких минут. Кто-то предложил вернуться и поискать горе-вояку, но идея не нашла поддержки в рядах соратников. Они решили, что Дыркин утонул или дезертировал с «поля боя», и отправились дальше своей дорогой разочарований. Я ждал, считая секунды десятками.

– Что-то завис ты, Михаил Андреевич, – осторожно вымолвил коротышка. И проворчал, обращаясь к «задержанному»: – Ну, чего смотришь? Ты умер.

– Нам нужны твоя одежда и мотоцикл, – зловеще сказала Виолетта.

– Слушай, парень, – пробормотал я, – коллеги шутят. Сейчас тебя отпустят, но первый же вопль станет предсмертным. Стоит оно того?

Боец затряс головой, чего-то замырчал. Я убрал руку, и он начал хрипло доказывать, что убивать его ни в коем случае нельзя, у него семья в Экибастузе, двое маленьких деток, а он в семье один кормилец. Я направил ему в лицо фонарь, любезно предложенный Рачным. В принципе, я подозревал, что ничего таинственного в этих «ликвидаторах» нет. Страшно, когда они наваливаются под покровом ночи, но и сами отчаянно трусят, оставаясь наедине со смертью. Спецназовцу было за тридцать; сухощавый, малопривлекательный, он дрожал от страха, как кролик. Стандартная униформа – буро-зеленый камуфляж, пояс-портупея с чехлами для гранат, ножей и прочих приспособлений, облегчающих жизнь солдату удачи. Шапочка из мягкой ткани, способная трансформироваться в маску, а при желании – и в сетку от москитов.

Допрос прошел без осложнений, но нужной информации я не добыл. Господа «конспирологи» неплохо зашифровались. Информацией об устроителях «конца света» в Каратае Виталик Дыркин не владел. Устроители ЧЕГО? Что такое Каратай? Биография стандартная. Чечня, десантная дивизия, еще раз Чечня, теперь уже в качестве контрактника. Ничего не умеет, кроме как воевать и убивать. Отлучение от армии за аморалку, на этой аморалке и женился, переехал в Казахстан, на родину супруги. Безденежье, пьянство, депрессия, выгодное предложение от серьезных людей поработать по специальности и поменьше любопытствовать. Сумма контракта устроила – не такая большая, чтобы насторожить, но и не маленькая, чтобы отказаться. Вопросы Виталик не задавал, вернулся в Россию. Тренировочный лагерь на севере Томской области (где люди в принципе не живут), жесткий тренинг, психологическая обработка, инструктажи… Никто не знал, куда их везут, но в головы вдолбили, что на той территории, где им дадут развлечься, законы РФ не действуют, и за всякие «мелкие» убийства судить не будут. Однако дисциплина, соблюдение инструкций и выполнение приказов – это святое. Мародерство, вольница – недопустимы. Не умеешь работать в коллективе – до свидания. Чувствителен к виду крови и человеческим страданиям – лучше сразу уходи (не забывая о данной подписке). Отработать Виталик успел неделю. Две ночные операции, когда наемникам ставилась конкретная задача на уничтожение. Десантирование в «квадрате 16–38», Змеиный кряж, уничтожение колонны людей, передвигающихся в северном направлении. Кто такие и куда шли, объяснить «забыли». Сопротивление было незначительным. Поставленную задачу выполнили блестяще. Несколько дней передышки, и следующий пункт назначения: долина Падающей Воды…

– Далее понятно, – проворчал Рачной, – Хреновый из тебя «язык», дружище. Ты закончил познавательную беседу, Михаил Андреевич?

– И куда его теперь? – фыркнула Виола. – Присоединим к армии твоих фанатов, Любомир?

– Не убивайте, прошу… – захрипел Виталик, разглядев плотоядный блеск в глазах Рачного. – Я никому не скажу, я всего лишь исполнял приказы…

– Подожди, Валерий Львович, – встрепенулся я. Кончать этого неудачника я не собирался – не обзавелся привычкой резать безоружных. Но в свете фонаря уже блеснул нож Рачного; «безопасник» провел им по горлу спецназовца и пинком отправил парня в болото, пока тот не забрызгал всех кровью.

– Как консервативно, – проворчала Виола.

– Он убил его, да? – вытянул шею коротышка.

– Паршивый из тебя гуманист, Валерий Львович, – признался я. – Боюсь находиться с тобой в одной компании – ведь прирежешь же ненароком.

– Не трусь, Михаил Андреевич, – в голосе «мессии» зазвенели обиженные нотки. – Рачной своих не убивает, забыл?.. А куда прикажешь его девать? Отправить в нокаут на пару-тройку часов? А потом? Только не говори, что мы уже куда-то уходим.

И хрен ведь поспоришь. Не могли мы в ближайшие часы покинуть гостеприимный островок. Везение – штука капризная. Батарейка в единственном фонаре садилась. Бродить по болоту в темноте – занятие увлекательное. Не стоит сбрасывать со счетов и неожиданную встречу со взбешенным бродячим спецназом. После недолгого препирательства (Степан не понимал элементарных вещей, соседство этой парочки его тяготило) мы пришли к соглашению: до рассвета ночуем, а утром пойдем на юг – до выхода из низины не больше версты. А там уж наши дороги, слава богу, разойдутся – мы со Степаном вернемся в Опричинку, а эти двое пусть катятся куда угодно. «Быстрее бы утро, быстрее бы утро», – твердил Степан, ворочаясь в своем сыром ложе. А я боялся, что к утру мы подхватим воспаление легких и будем просто не в состоянии куда-то идти. Утешало, что ночь была достаточно теплой. Несколько раз я просыпался от тяжелого кашля, мучительно засыпал, оборачиваясь вокруг самого себя, жался к коротышке и даже чувствовал, как колотится его маленькое сердце; проклинал Его Величество Случай, всегда объявляющийся так некстати…

Лишь к рассвету меня сразил тяжелый сон. А едва рассеялась кислотная хмарь, мир взорвался! Мы проснулись от жуткого грохота. Над островком зависло серое брюхо вертолета. Полег кустарник, тряслись деревья, сбрасывая редкую листву. Элементарная мысль никому из нас намедни в голову не пришла. Куда уж проще – дождаться рассвета и осмотреть болото с воздуха. Здесь нет густого массива, деревья разбросаны, и сверху все прекрасно видно. И островок, окруженный кустами, как тонзура католического священника…

– Полундра!!! – опережая меня, заверещал коротышка. Брюхо вертолета, покачиваясь, отъехало в сторону, застучал пулемет.

– Суки! Твари! Волки позорные! – гремел Рачной.

Я видел, как исказилось в гневе его лицо. Он вскинул автомат, застрочил, не целясь… и рухнул с окрасившейся головой на свою ополоумевшую от страха подругу. Мы с воплями разлетались в разные стороны. Болото уже не представлялось чем-то ужасным. Оно давало шансы выжить – в отличие от ливня свинца, взорвавшего островок. Я отбросил автомат, нырнул в воду… и чуть не слился в объятиях с Виталиком Дыркиным, который, оказывается, всю ночь плавал вокруг островка, оберегая нас от посягательств нечистой силы. Как я благодарен был этому трупу… Он оказался точно надо мной и принял на грудь предназначавшийся мне свинец. Покойник сотрясался от пуль; я вцепился ему в куртку, обвил его ногами и потащил за собой на дно. Повезло, что непосредственно вокруг островка топкой жижи почти не было. Не знаю, от чего это зависит. В двадцати шагах засасывает моментально, а здесь можно плавать (хотя и недолго). Пули штриховали толщи воды, взбивали ил на дне, он вставал столбом. Я расстался с Виталиком (никогда не думал, что обниматься с покойником такое удовольствие), поплыл во встающую со дна муть, ткнулся в тяжелую сучковатую корягу, начал ее переворачивать. В итоге она оказалась на мне, вонзилась сучком в пах и придавила ко дну. Я дурел от боли, кончался воздух в легких, но я терпел. В ушах звенело, я ловил звуки, доносящиеся словно из другого мира. Пулемет уже не строчил, но вертолет еще присутствовал. Трещал потрепанный двигатель, ходуном ходила вода. Я чувствовал, что протерплю еще несколько мгновений, а потом взорвусь или утону. Голова превращалась в надутый шар, ядовитая желчь растекалась по горлу. Все, это был предел. Извиваясь, я выбрался из-под коряги, придавившей меня ко дну. Затрещала куртка – сучок держал ее мертвой хваткой. Но я не оставил болоту самое ценное. Вынырнул с выскакивающими из орбит глазами, судорожно хватая воздух. Вертолет уже удалялся, скребя пузом кроны деревьев. Я выполз на сухое, отдышался. Виталик Дыркин снова плавал рядом, косил лиловым глазом, словно предлагал поблагодарить. Я взобрался на островок. Кустарник порвало свинцом, от него практически ничего не осталось. Труп Рачного превратился в решето, и бронежилет не помог. Я подобрал автомат – вроде целый, только рукоятка треснула. Начал озираться. Только я и остался? Коротышка, хватит издеваться… Рвотная масса потекла по горлу, я сложился вчетверо; меня рвало, голова трещала. Я заставил себя собраться, забегал по островку, всматривался в воду. И закричал от радости: из-за массивного ствола ивы, изогнутого у основания, выплывали большие выпуклые глаза, подаваясь в мою сторону – словно жаба покоряла водную гладь. Камень свалился с души, и я пустился в пляс, подбрасывая автомат.

– Уже можно? – хрипло спросила «жаба», подплывая к островку.

– Нужно! – завопил я, вылавливая за шиворот коротышку.

Он практически не пострадал, если не считать порванного уха. Вертелся, сдирал с себя ряску и тину, неподражаемо ругался. Покосился на покойника, плавающего в воде, на труп Рачного, на меня, задумался – кого-то не хватало. Посмотрел по сторонам, крикнул как-то робко:

– Эй, как тебя, ты живая? – Подождал, не дождался ответа, посмотрел на меня. – Ну, и слава богу…

Внезапно вода у него под ногами буквально взорвалась – словно гранату бросили! – и из мутных глубин вырвалась болотная кикимора. Она колотила по воде, с макушки свисали дары болота, глаза затравленно блуждали, грудь вздымалась. Мы с коротышкой расстроенно переглянулись – сюрприз, бывает же такое… Я протянул руку:

– Давай кочерыжку.

Виола ее проигнорировала, выползла из воды, затрясла Рачного. Посидела в оцепенении несколько секунд, повернула к нам незрячие глаза – страшная, потрясенная, вся какая-то скукоженная…

Примерно в восемь утра, по уши грязные, злые, дважды упавшие в болото, мы вывалились на цветущий луг, примыкающий с юга к Васятинским топям, и упали в траву. Вертолеты не летали, рейнджеры местность не прочесывали, за все время нашего героического прорыва через болото мы не встретили ни одного человека. Спецназ одержал пиррову победу и удалился на базу. На спутников страшно было смотреть (на меня, наверное, тоже). Обалдевший коротышка был похож на сплющенного взъерошенного медвежонка. У девицы заплетались ноги, волосы покрылись болотной «краской», лицо приобрело землистый оттенок. Глаза, ввалившиеся в глазные впадины, бессмысленно сверлили пространство. Ее как-то странно выгибало, корежило; она то плакала, то нервно смеялась и разговаривала сама с собой.

– Послушайте, гражданка, вы бы прекращали этот цирк, – недовольно ворчал Степан. – Знаешь, Михаил Андреевич, мне кажется, эта тетка – полная и безнадежная дура. А от дур одни неприятности. Возьми, например, пулю…

Не договорив, он уснул с открытым ртом, в который чуть не влетела пчела – хорошо, я успел ее отогнать. Я тоже уснул – с неясной тревогой относительно свалившейся на наши головы «красотки». Проснулся я от сдавленного стона. Виола не спала. Она вертелась, продавливая изящной попкой воронку в земле. Руки при этом болтались, словно принадлежали не ей, а кому-то другому. Женщина задирала голову к небу, скрипела зубами. Странно, я до сих пор не мог понять, какое у нее лицо – оно превратилось в искаженную маску землистого цвета. «Переживает потерю любовника?» – озадачился я.

– Поздравляю, Михаил Андреевич, – подполз ко мне коротышка. Он тоже проснулся от женского стона. – Мы с тобой подобрали не только дуру, но и законченную опиоидную наркоманку. Ломка у мадам, типичный абстинентный синдром…

И как я сразу не сообразил! Давненько не встречали мы наркош в затерянном уголке. Люди здесь простые, довольствуются похмельем. Девице требуется доза – и, пока не получит, изведет и себя, и нас! У одних ломка начинается через сутки после последнего укола, у других – через четыре часа… С нарастающим ужасом я смотрел, как Виола впадает в судорожное состояние, превращаясь в куклу с разболтанными шарнирами; хлещет себя по щекам, трясет головой, словно избавляется от проклятия… Физиономия то краснела, то чернела, то покрывалась фиолетовыми пятнами. Страдая мышечными судорогами, она стащила со спины миниатюрный рюкзачок и принялась в нем ковыряться.

– Чего она там ищет?

– Да уж не томик поэзии Cеребряного века, – мрачно ворчал коротышка. – Ничего она там не найдет. Была бы доза, давно бы нашла. У любовника все осталось – тут и к бабке не ходи…

– Что же делать будем, Степан? – в отчаянии стонал я. – Может, пристрелим ее?

– Ну, не знаю, Михаил Андреевич… Сообрази ей дозу. Угости даму потрахаться, в конце концов; может, отвлечется…

Я чуть не треснул его за такое предложение. Виолу ломало рядом с нами, при этом она не видела нас. Отбросила рюкзачок, уставилась в пространство отсутствующим взором. Пот катился со лба. Дрожала – буквально взрывалась – оттопыренная нижняя губа. Потом она немного успокоилась и улеглась, обняла прижатые к животу колени. Я тоже расслабился; подкрался морок, потащил в долину грез. А когда повторно очнулся, бушевало второе действие спектакля. Но что-то в поведении девицы изменилось. Такое ощущение, что ей стало весело, но физическое состояние не позволяло насладиться житейской радостью. Она хихикала, зажав виски ладонями, потом легла на спину и запрокинула голову. Организм отвергал состояние покоя – перевернулась на сто восемьдесят, потерлась носом о липкий глинозем. Я перехватил сконфуженный взгляд коротышки.

– Что это с ней, Степан?

– Мухоморчиков пантерных облопалась… – Степан смутился и отвел глаза.

– Где взяла?

– Так это… я принес ей из леса, их там тьма-тьмущая… А что? Всего лишь пара нераскрывшихся шляпок, вполне себе магический гриб…

Последовала бурная сцена. Я кричал, что не потерплю потакания наркомании в наших рядах и что отныне он не должен реализовывать безумные идеи без моего ведома. Может, ей еще и героинчика сообразить на дорожку? Может, мы и сами за компанию с ней чего-нибудь пожуем – чтобы одной не скучно было питаться?

– Не ори, – поморщился коротышка, дождавшись паузы в моей решительной отповеди. – Ну, да, возможно, выбранная тактика оправдала себя лишь частично. А что еще я должен был делать? Пристрелить к чертовой бабушке? Ты уснул, а она давай тут колбаситься – думал, придушит нас с тобой. Ну, сбегал в лесок… Загадка природы, Михаил Андреевич. Грибы, растущие на окраинах наших болот, имеют интригующее свойство. Их не надо сушить, варить, да и мухоморами их можно назвать лишь с натяжкой. Главное – с дозой не перебрать. Четверть грамма грибной, хм, плоти на килограмм твоего веса – самый оптимум. Лично не пробовал… боюсь, что понравится… но кое-кто из сельчан их пользует с большой охотой. Поп Окакий, говорили, перед проповедью грибки пожевывал – ну, ради пущего вдохновения, дабы подняться над недостойной мирской суетой… Бродяги разные потребляют; нечисть – так та вообще без этого продукта жить не может… Эффект, как от ЛСД, Михаил Андреевич. Ошеломление, бредишь, дрожишь, в восторг впадаешь, хреновое настроение проходит…

А Виолетта вдруг почувствовала, что она не одна, и приподнялась, обратив в нашу сторону отчасти осмысленный взор. Уселась в позу отдыхающего турка, задумчиво посмотрела на собственную грязную руку, провела по лицу, отметив «неродные» неровности, брезгливо поморщилась.

– С возвращением, мэм, – махнул я ладонью.

– Туда, – выстрелил пальцем коротышка. – Называется лес. Два шага за деревья – будет ручей. Помойся, почистись, сделай укладку, всю фигню…

Обошлось без нервных сцен. Виола поднялась и плутающей иноходью удалилась за деревья. Пока она отсутствовала, мы со Степаном вяло дискутировали. О перспективах возвращения в деревню, о свалившемся на нас несчастье с неплохой фигурой, о планах на дальнейшую жизнь, о том, что хорошо бы помыться, но почему-то не хочется. Какая необходимость? Грязь – надежнейший камуфляж…

Девицу не подгоняли. Времени у нас был целый эшелон. Чем дольше мы сидели на краю цветочного луга, тем дальше удалялся спецназ. Мы даже тешили себя надеждой, что девица не вернется – сообразит, что не вписывается в наш коллектив порядочных людей, усовестится и уйдет на болото умирать. Но Виола оказалась не из таких. Мы грызли травинки, вяло переругивались, подставляя солнцу для «обработки» мокрые бока, когда послышались шаги, тяжелый вздох, и тело, обладающее сравнительно малой массой, опустилось в траву. Мы обреченно повернулись. И ошалели от изумления.

Она была хороша. Я бы даже сказал, неприлично хороша. Напоминала Монику Беллуччи – а красота последней, как известно, неоспоримый факт. Она сидела перед нами, скрестив ноги, и угрюмо нас рассматривала. Вьющиеся черные волосы еще не высохли, но смотрелись здорово, обрамляя лицо и изящно спускаясь на плечи. У Виолы были красивые черные глаза, оснащенные густыми ресницами, приятные ямочки на щеках. На мочках ушей серебрились «гвоздики» с рубином. Фигура у девицы была практически идеальная: популярный в народе третий размер, длинные ноги, осиная талия. Худые пальцы «пианистки» со срезанными под корень ногтями и остатками мутного лака слегка дрожали, что было, видимо, их привычным состоянием. Девицу не портило даже черное родимое пятнышко посреди высокого лба – удобная, кстати, штука, если надо прицелиться.

– Песец, я в шоке… – признался коротышка. – А она ничего так, да, Михаил Андреевич? С пивом потянет. Вроде другой была… Напомни мне, это правда, что в женщине должна быть загадка?

– Маленькая загадка, – поправил я, показав пальцами, какая именно. – А не кроссворд на две с половиной страницы.

– Сейчас пошлю, – проворчала девица. – И даже в морду, если повезет.

У нее бы был приятный мелодичный голос, не опошляй его нотки вульгарности. Мы поедали Виолу глазами. Ассоциация с «ангелами Чарли», видимо, была не ошибочной. Тело девицы плотно облегал отливающий синью прорезиненный костюм, чем-то напоминающий облачение боевого пловца. Состоял он, впрочем, из двух частей; нижняя часть удалялась при помощи молнии, верхняя – посредством отливающих металлом пуговиц. Ворот был открытым, длинную шею украшало ожерелье из крохотных декоративных черепков, а под ожерельем матово проступал миниатюрный христианский крестик.

– Чего уставились? – Ей надоело, что мы на нее таращимся. – В свадебном платье я смотрелась бы хуже.

– Боюсь представить, как бы ты смотрелась в свадебном платье, – пробормотал я. – Ну, что, знакомиться будем? Или опустим?

– Опустим, – хмыкнула девица.

– Лет-то тебе сколько?

– Ну… – Виола задумалась. – Двадцать пять – тридцать… Сколько бы ни было, дядя, а ты мне в бати годишься. Хотя на хрена мне, спрашивается, такой батя…

Я смутился, а Степан злорадно хихикнул.

– Род деятельности? – нахмурился я. – Имеется в виду не военно-полевая подруга авторитетного господина, ныне покойного, а до того? Впрочем, не боюсь ошибиться – ты работала проституткой. В детстве много хулиганила, водилась с жиганами, в нежном отрочестве подсела на наркоту, в старших классах сколотила банду себе подобных, глумилась над порядочными девочками. Умеешь драться – на примитивном, конечно, уровне. Наглости – полная голова. Из института выгнали за непристойное поведение. Работать – в падлу, дураки пускай работают. Состояла приживалкой у богатого предпринимателя, да устал он от твоих заколбасов. Выгнал – подалась в элитные путаны, торговала экскурсиями в свою пещеру наслаждений, а в один прекрасный день – убойная доза снотворного, крепкий сон, очнулась в стране, которой нет на картах…

– А ты кто такой, дядя? Ясновидящий? – вспыхнула девица и покосилась на свой автоматик, лежащий в траве. Пнем я по жизни не был – пока она плескалась в ручье, а Степан разрывался между ленью и желанием подсмотреть, я опустошил рожок, рассовав содержимое по карманам.

– Военная прокуратура, – я дружелюбно улыбнулся.

Девица вытянула от изумления мордашку и посмотрела на Степана.

– Росцирк, – представился Степан, приковав взор к вздымающемуся третьему размеру.

Девица прыснула:

– Цирк и военная прокуратура… Вы что, парни, издеваетесь?

– Никак нет, – сказал я. – Старший следователь Марьяновской военной прокуратуры Луговой Михаил Андреевич.

Вот тут ее и долбануло. Откинулась на спину, схватилась за живот и зашлась в животном хохоте. Мы обиженно переглянулись, стали ждать, пока закончится приступ. Приступ прошел, девица откашлялась, поправила волосы и воззрилась на меня с какой-то странной серьезностью.

– Ладно, мужчины, хватит потешаться над бедной женщиной. С собой возьмете? Хотя бы временно. Ну, подумайте, куда одна? Да еще и… – девица покосилась на автомат, на мои оттопыренные карманы. – Вы, что, решили, что я хочу вас укокошить?

– А зачем ты нам? – стушевался коротышка. – Готовить и стирать не умеешь. Разве что так, в качестве картинки… – и осекся, потому что я молчал.

Я безмолвствовал довольно долго, сомневался, протирал в ней дырку глазами. Виола была совершенно не в моем вкусе. В гробу я видал ее неземную красоту. Не люблю я женщин, которые до знакомства со мной переспали с тысячью мужчин. Не люблю вульгарности, грубости, пошлости, демонстративной приблатненности – пусть сам вульгарен, груб, пошляк и базлаю по фене, словно тридцать лет на киче чалился.

– Три кретина, блин… – с сомнением вымолвил коротышка.

– Три кретина – это сила, – неуверенно изрекла девица.

Не знаю чем, но мне понравилась ее последняя фраза.

– Ладно, посмотрим, – неохотно бросил я.

Несколько часов мы обходили Васятинские топи. Двигались краем леса, детально обозревая окружающую местность. Однажды услышали шум вертолета, спрятались на опушке, зарылись в траву и лежали не меньше часа, прячась от мира и от самих себя. «Чем вы питаетесь в этой глухомани?» – ворчала Виола. «Что находим, тем и питаемся, дорогуша», – ворчал коротышка. Только к вечеру, когда раскаленный солнечный диск завис над кромкой леса, мы подошли с юга к Опричинке. Спецназ сделал свое неблагодарное дело и давно смылся. Засаду не оставили – с какой бы стати? Коротышка заревел благим матом и бросился к тому, что осталось от нашей избушки. Озверевшая солдатня спалила ее до основания! Даже сараюшку на краю участка и сортир, из которого открывался философский вид… Подавленные, глотая слезы, мы шатались по пепелищу, рылись в горелках, но даже взять было нечего – весь наш скарб сгорел. Над местностью стелился запах гари, отдельные головешки еще дымились. Мы побрели в Опричинку. Митькин труп, пролежавший весь день на солнце, неприятно попахивал. Мы обошли его окружной дорогой, но и дальше было не легче – трупы валялись на всем протяжении до деревни. Сподвижники Рачного – небритые мужчины средних лет, кто в камуфляже, кто в брезентовом комбинезоне… Один форсил вполне «партикулярным» пиджаком средней ценовой категории, из нагрудного кармашка выглядывал сопливый уголок носового платка. Своих покойников спецназ забрал. В канаве у плетня мы наткнулись на тело Акулины Лаврентьевны, матери Митьки, – кто-то неудачно швырнул гранату…

Виола бродила по полю и собирала рожки с патронами. Прицепила к поясу связку гранат, повертела нож в кожаном чехле, пристроила рядом с гранатами. Я тоже сделал запас, предварительно проверив исправность «Кедра».

Уже смеркалось, когда мы вошли в Опричинку. Тоскливый бабий вой висел над деревней. Ужасно представить, что тут происходило прошлым вечером. Сгорело не меньше половины домов, запах гари стоял плотный, щипал ноздри. Повсюду валялись трупы – крестьяне, люди Рачного, мертвые собаки, домашний скот. Запах разложения только формировался, но к утру, если не уберут тела… Несколько человек, пошатываясь, спускались с холма – сбежавшие в лес крестьяне возвращались домой. Кто-то копался во взорванном подворье старосты Кудима. Выла женщина на высокой душераздирающей ноте. Нас никто не замечал. Стрелкам Рачного удалось подбить один из вертолетов спецназа, он «удачно» спикировал на дом Пантелея Свирищева, пробил кабиной крышу, и теперь из нее торчал трехлопастный рулевой винт и фрагмент фюзеляжа. Двухдвигательный «Ми-8», стыренный Рачным у спецназа, совершил вынужденную посадку в огороде восьмидесятилетней Казимировны – в северной части деревни. Пассажирская модификация – иллюминаторы прямоугольной формы. Он рухнул на грядки с уже взошедшей картошкой. Почему сгорел при этом дом бабки, непонятно – вертолет выглядел относительно целым. Видно, кому-то понадобилось всадить по хате из гранатомета. Бабка Казимировна при жизни отличалась шустростью – выскочила из горящей избы в ситцевой сорочке, но подхватила шальную пулю – лежала, бездыханная, рядом с конурой. Ее венозную ногу обгладывал кобель Норман, привязанный цепью к конуре. Мы оттащили бабку подальше от свихнувшейся собаки и перелезли в соседний огород – к Евсею Конюшину. Изба Евсея не пострадала – в отличие от самого кормильца и его семьи, включающей хромую супругу Дарину и окривевшую тещу (сын у них скончался зимой от тяжелой скарлатины). Бежали к сараю, где имелся погреб, да не добежали – посекло осколками. Хоронить всех павших не было ни сил, ни желания – сельчане похоронят, когда оклемаются. Мы оттащили тела к плетню, укрыли мешковиной и решили, что не произойдет ничего ужасного, если одну ночку мы перекантуемся у Евсея. Покойникам без разницы.

Виола вернулась к вертолету в огороде Казимировны и сказала, что придет попозже. Нам было до лампочки, чем она там занимается. Мы порылись в кухонном хозяйстве, стрескали холодную картошку, старательно прожевали жесткую конину, липнущую к зубам. Отыскали запрятанную бутылку пшеничной самогонки, разделили по-братски и помянули, не чокаясь, всех погибших. Поздравили друг дружку с наступившим концом времен. Остатки пойла слили в кружку, поставили посреди стола рядом с недоеденной картошкой. Разберется, если не дура. Степан сказал, что у него отныне «пост» – он не моется. Я порылся в комоде с чистой одеждой и отправился в холодную баню. Помылся, нашел на полке опасную и чрезвычайно тупую бритву, срезал страшную бороду. Крутился с ножницами перед огрызком зеркала, удаляя с головы растительность. Вернулся в избу (Виолы не было), стал искать в потемках коротышку. Степан ворчал из глубины пространства, что его отныне нет, он улетел на другую планету воевать с покемонами. Я тоже бы куда-нибудь улетел. Сквозь дремоту слышал, как вернулась Виола, выпила самогонку, проворчав, что могли бы оставить и побольше. Чавкала картошкой, потом искала, куда бы упасть. Она блуждала по дому, и я надеялся, что она не завалится на мою тахту, говорю же, эта халда была совершенно не в моем вкусе!

Возможность улететь представилась рано утром. Мне снился розовый танк, бодро проезжающий по моему позвоночнику. Оглушительный треск порвал «умиротворяющее» сновидение. Я свалился с топчана и принялся выпутываться из набитого соломой одеяла. Мимо проскакала какая-то бешеная табуретка. Хлопнула входная дверь, Степан вывалился на улицу. «Куда его понесло?» – ужаснулся я. Бегает этот шпендель быстрее, чем думает… Я подхватил автомат и, досыпая на ходу, пустился вслед за коротышкой. В ушах гремело; такое ощущение, что во дворе Евсея совершил посадку многоцелевой бомбардировщик. Но эти был всего лишь вертолет «Ми-8» в огороде бабки Казимировны. Он ревел, дрожал и издавал звуки, похожие на «уау». Пятилопастной несущий винт, поскрипывая, бегал по кругу, разгонялся. Из чрева вертушки выпрыгнула возбужденная Виола. Ее физиономия лучилась от удовольствия.

– Я сделала его! – хохотала она. – Знания – в жизнь, вашу мать!..

И так хлопнула коротышку по плечу, что чуть не убила на месте.

Озираясь по сторонам, я припустил к вертолету. Перелез через плетень, побежал по грядкам. В деревне испуганно кричали, кто-то чесал по дороге, поднимая пыль, – видно, крестьяне решили, что представление продолжается.

– А ты еще кто такой? – схватилась за автомат Виола. Я застыл, отвесив челюсть от изумления. Потом сообразил, что я уже не тот «лешак». Побрит, подстрижен, приодет. Я поднял автомат над головой, демонстрируя, что не собираюсь стрелять.

– Охренеть! – прокричала Виола. – А ты не такой уж и древний, дядя! Да ты у нас жених хоть куда!

– Оставь комплименты! Что ты делаешь?