Помоги проекту - поделись книгой:
«Какой идиот это написал?» – подумал Генрих и раздраженно пролистнул несколько страниц в поисках автора. Статья была опубликована за подписью какого-то Сергея Антонова.
«Снова Сергей, – подумалось ученому. – Может, и правда, не будет ничего плохого, если я поеду в обитель...»
Отец сергей
А что вообще с чудесами? Неистребимая вера человечества в чудеса и таинственные явления может расцениваться как детская погоня за мечтой, синей птицей Метерлинка. А может быть – и как стремление человека и человечества понять мир во всей его действительной полноте, во всем его удивительном многообразии!
«Боже мой, какая красота», – думал Генрих, глядя из окна своей темно-синей «Тойоты». С утра ленивое солнышко вступило в фазу рабочего дня и не на шутку припекало. Казалось, все вокруг радуется этому нежданному подарку и наверстывает упущенные за месяц погожие деньки. Молодая зелень листвы приветливо шелестела, будто приглашая на прогулку. Сразу за лесом открывалась широкая поляна, за которой виднелась искрящаяся на солнце переливчатыми дорогами зеленоватая гладь реки. Генрих испытал непривычную, какуюто неземную радость. Даже не радость, а эйфорию. Ему вдруг захотелось, как маленькому ребенку, бежать по зеленой траве навстречу разливу, широко раскинув руки и крича в голос. Поймав себя на этом, Генрих смутился, а потом удивился. Все эти ощущения были давно забытыми, детскими и неожиданно приятными. Генрих вдруг подумал, что слишком много новых впечатлений испытал за последнее время. Эльфира, откровения Мусорщика, священник...
Найти отца Сергея действительно не составило труда. Первый же послушник, копавший какие-то грядки, подробно рассказал несложную дорогу к дому Сергея.
– Хотите, я проведу вас? – любезно предложил он.
– Спасибо, спасибо, я найду, – уверенно отклонил предложение Генрих. Ему хотелось прогуляться одному. Уж больно красиво было вокруг. Узенькая тропинка была тщательно ухожена. Было видно, что сначала ее протоптали, а потом облагородили. Пытливый ум ученого впитывал и анализировал каждую деталь. Тропинка петляла вокруг кочек и ям, замысловато вписываясь в естественный ландшафт, и неожиданно заканчивалась. Видимо, не один десяток людей каждый день утрамбовывал почву, стремясь получить ответы на безответные вопросы. Генрих поднял глаза и уперся взглядом в проем ворот. Самих ворот не было, от дверей остались только коричневые ржавые петли. Глядя на них, легко было представить режущий звук, который при жизни издавали ворота, сталкиваясь с необходимостью проявлять гостеприимство. Метрах в пяти от входа покоился симпатичный деревянный домик, там тоже была открыта дверь. Ученый неуверенно остановился возле нее. Никаких средств для оповещения хозяина о появлении гостя он не нашел, поэтому решил просто постучать. Генрих не успел поднять руку, как услышал знакомый мягкий баритон:
– Добро пожаловать! Как добрались?
Отец Сергей, одетый в обыкновенные джинсы и черную рубашку навыпуск, выглядел совершенно городским жителем. Никто бы не подумал причислить его к мастодонтам от Церкви, увидев в таком облачении.
Генрих замешкался, оглядываясь в тесных сенях.
– Проходите, проходите. Не стесняйтесь, это – дом для всех, – приговаривал священник, указывая рукой направление. – Хорошо добрались?
– Да, спасибо. Дорога – одно удовольствие. Как ни странно, машин очень мало, – констатировал Генрих.
Сергей спокойно улыбнулся и произнес:
– Я ждал вас. – Он сказал это так, будто сам и обеспечил ученому легкий путь и отсутствие машин на дороге.
– Честно говоря, я удивился, когда вы окликнули меня. Я ведь даже не постучал! – Генрих потихоньку поддавался чарам открытости отца Сергея и волшебной красоты окружающей природы. Он прикусил язык, когда осознал, что может быть уличен в вере в чудеса.
Священник засмеялся, словно опять прочитал мысли Генриха.
– Никакого чуда здесь нет. Я вас в окно увидел, еще когда вы по дороге шли. Так что все вполне объяснимо.
Генрих вздохнул с облегчением.
– Да что же мы стоим! Пойдемте за стол, надо перекусить с дороги. И пообщаемся заодно.
Они прошли в светлую комнату. В ней не было ничего особенного, кроме иконостаса. Всего одна икона Божьей Матери, но какая! Изнутри будто лился мягкий спокойный свет, озарявший лицо Божьей Матери и даже создававший некоторый светлый ореол вокруг самой иконы. Генрих засмотрелся и остановился. Отец Сергей не мешал ему. Через минуту он сказал:
– Это работа чудесного художника Василия Белого, моего большого друга. К сожалению, его больше нет. Сильно пил. Но когда работал, цены ему не было. Всего пятнадцать икон за свою недолгую жизнь написал. Но какие! Эта – моя любимая. Он все нутро вложил в нее, чувствовал – последняя... Знаю, что от всей души он ее писал, как отчет за жизнь свою непутевую, вот и получилась она такой – как живая.
Отец Сергей перекрестился и чуть наклонил голову. Это получилось абсолютно естественно, и в этом действии Генрих не уловил ни тени фальши или демонстративности. Сергей помолчал, видимо вспоминая усопшего, и вдруг как-то встрепенулся:
– Присаживайтесь! Вот, как говорится, чем Бог послал. Угощайтесь.
Нехитрая закуска в виде домашних солений, прозрачных, налитых красным соком бочковых помидоров, готовых лопнуть от малейшего прикосновения, белых пухлых моченых яблок, хрустящих малосольных огурчиков и дымящейся картошки в мундире, казалось, то, что надо именно здесь и сейчас.
Генрих испытал острое чувство голода, ему вдруг захотелось есть, жадно хватая руками все, что было на столе. Отец Сергей, хитро улыбаясь, заметил вдруг:
– Правда ведь, как в детстве? Хочется есть прямо руками? – Сам он, нисколько не сомневаясь, взял соленый помидор и прокусил его, всасывая сочную мякоть с аппетитным звуком.
Генрих подумал, что Сергей даже не прочитал молитву.
– Не сомневайтесь, друг мой, отведайте наших разносолов. К сожалению, пост, мы не можем подавать мясо и рыбу. Но ведь и так неплохо? – Отец Сергей вопросительно смотрел на ученого, опасаясь, что тот сейчас потребует телячьей колбасы, тамбовского окорока или гусиной печени.
– Да вы не беспокойтесь, я всю жизнь на посту, – ответил Генрих. – Для меня домашние соленья – вроде даже и праздник, а не ущемление в правах. – Генрих нисколько не кривил душой. Последний раз он пробовал вареную картошку с малосольными огурцами, когда ездил в гости к бабушке в деревенский дом под Ростовом. А было это... В общем, давно. Генрих не любил вспоминать о детстве, тем более о юности.
Генрих осторожно взял помидор, осмотрел его со всех сторон, аккуратно поднес ко рту, представил себе, как через мгновение соленый красный сок брызнет на его вкусовые рецепторы, оставляя в мозгу желание усилить поток солоновато-пряной жидкости с мякотью томата, как после первого нажима зубами помидорный сок с мелкими семечками будет постепенно выдавливаться в рот, пока в руке не останется никому не нужная красная шкурка бывшего важного синьора-помидора.
Эти раздумья заняли примерно десять секунд. Пять из них прошли впустую, потому что помидора уже не было. Была дымящаяся картошка, улыбчивое лицо отца Сергея и какое-то преступно безразличное, радостное настроение.
После трапезы отец Сергей вновь заговорил об исповеди. Он предложил Генриху задержаться и отдохнуть от мирских забот.
– Я не готов, – ответил Генрих. – Я, знаете ли, отец Сергей, вообще не крещеный. Вернее, я не знаю, крестили меня родители или нет.
– Это не имеет значения, – спокойно ответил священник. – Всевышнему все равно, знаешь ты о своем крещении или нет. Главное, что он знает о том, что ты живешь на свете. Поверь мне, у него все учтено.
«Да, – подумал про себя Генрих, – вот как хороший духовник может легко и непринужденно убедить тебя в том, что ты по-любому сын Божий. И какая разница, крестили тебя или нет!»
– Я покажу вашу комнату. У меня есть место для гостей. – Сергей пригласил Генриха осмотреть дом.
Дом оказался похожим на общежитие для спартанцев. Даже не слишком требовательный Генрих счел, что отец Сергей сильно преувеличил возможности строения, сказав, что место для гостей есть. По мнению Генриха, в помещении можно было не совсем комфортно разместиться паре паломников без вещей или трем небольшим собакам. Впрочем, для одного мужчины места было вполне достаточно.
Честно говоря, Генрих не планировал оставаться в монастыре на ночлег, но почему-то у него не хватило духа сразу признаться в этом.
Вернувшись к столу, они провели за разговорами еще около часа.
– Вы занимаетесь странными исследованиями, – начал священник.
– Я так не думаю, это – работа, она нужна людям.
– Не нужна, – как-то горько и слишком твердо для священнослужителя сказал Сергей.
– Мы не просто спасаем людей, мы можем изменить всю жизнь человека от начала до конца, – возразил Генрих.
– В том– то и дело. Кому это нужно? Все спланировано и решено. Не нами создано, не нам и исправлять... Что-то менять – нарушать закон. Закон сохранения энергии, закон жизни, Божий закон...
– Согласен, Отец Сергей. А вы-то лично хотели бы вернуть свою семью. Может быть для того, чтобы ваши близкие остались живы, достаточно было одной таблетки или одной процедуры? И после этого вы скажете, что ничего менять не надо?
Сергей горько понурил голову и замолчал. Генрих почувствовал, что был излишне груб. Но священник вдруг прервал молчание:
– Знаешь, много лет назад я согласился бы с тобой, а сегодня я скажу одно – тебя ждут великие открытия, ты сможешь повелевать человеческой сущностью, если правильно распорядишься своими исследованиями. Но ценой этим нововведениям может стать жизнь. Твоя ли, чужая ли, а может, и сотни загубленных жизней. Никто не знает меры вины. И никто не знает, чем можно искупить то, что когда-то совершил. Иной раз достаточно искренне раскаяться, а другой раз не хватит и всей жизни, чтобы ответить перед Богом за мелкий грех.
Генриху стало жутковато. Отец Сергей, покачиваясь, уставил взор в одну точку. Генрих боялся посмотреть туда. Ему вдруг показалось, что там стоят живые люди – жена и ребенок Сергея.
– Знаете, святой отец... – начал было Генрих.
– Не говорите так, это – не из нашей веры. Отец Сергей или просто батюшка, – автоматически поправил Сергей.
– ...Я, пожалуй, поеду. Не готов я к исповеди. Но мне было у вас очень хорошо. Светло как-то и радостно.
Сергей не стал задерживать гостя.
– И правильно, как чувствуете, так и поступайте. Я вот один раз не послушал себя, теперь жалею всю жизнь.
Сергей говорил загадками, но Генрих уже не думал об этом. Ему хотелось вырваться из пленительного царства красоты и благолепия.
Он почти бежал к машине.
– Генрих! – вдруг окликнул его голос отца Сергея.
Генрих встал как вкопанный. Возле его машины уже маячил силуэт священника.
Генрих, впрочем, уже не удивлялся.
– Я хотел сказать вам, будьте осторожны. Вам суждено открыть великую тайну. Может, вы ее уже открыли. Но никто не знает, нужна ли она людям... Да и вам... – Он помолчал. – Может быть для вас это и есть главная опасность в жизни... Да нет, о чем это я? Знаешь, – священник перешел на «ты», – приезжай ко мне в любой момент, если захочешь... Буду рад тебя видеть. – Сергей широко перекрестил гостя.
– До встречи, отец Сергей, – Генрих протянул руку. Батюшка обеими руками крепко пожал протянутую руку. Вокруг машины толпились деревенские ребятишки. Они явно заинтересовались иномаркой, но только самые смелые позволяли себе дотронуться до эмблемы или до забрызганных дисков. Между делом пацаны периодически обращались к отцу Сергею: «Благословите, батюшка!» – и вновь переключались на обследование автомобиля. Когда ученый уселся за руль и тронулся с места, Сергей приступил к своим непосредственным обязанностям по укреплению в вере подрастающего поколения. В зеркало заднего вида Генрих увидел, что священник еще раз осенил машину крестным знамением – уже вслед.
Слезы
Исследования сверхмедленных физиологических процессов при эмоциональных реакциях и состояниях раскрыли сущность того, как большая радость и особенно большая печаль могут нарушить нормальное течение мыслительных процессов, а в еще более яркой форме это происходит при болезненных эмоциональных реакциях и состояниях.
До выезда на трассу ученый испытал неведомое до сих пор ощущение блаженства. Сначала он даже испугался, потому что почувствовал, как увлажнились глаза и по щеке покатилась теплая соленая капля. Генриху не хотелось сопротивляться слезам. Он дал им волю. Забытое счастье детских слез облегчения, очищающих душу, льющихся без рыданий и всхлипываний, радостных и светлых, захватило Генриха. Слезы высохли так же неожиданно, как и начались. Чувство восторга сменилось ровным и приятным состоянием покоя и гармонии. Генрих не торопился. Ему не хотелось давить на гашетку и обгонять ползущие грузовики дальнобойщиков. Он ехал в правом ряду и наблюдал. Портреты полуобнаженных грудастых девушек, приклеенные к кабинам снаружи, вызывали недоумение. Вопервых, почему снаружи, а во-вторых, зачем это вообще нужно? Вот неторопливо проехал бюст Памелы. Бедняжка, наверное, и не подозревала, что была самой популярной соратницей одиноких ночей дальнобойщиков. У доброй половины мужчин с несколькими классами образования и тяжелой долей воспитанника матери-одиночки и отца-неплательщика Памела Андерсон вызывала жгучее желание отделать как следует всех недоступных и надменных баб, которые попадались на пути. Бумажная Памела, благо, позволяла делать с собой все, что заблагорассудится. А она куда лучше, чем гнилые стервозные твари, которых пруд пруди на каждой стоянке. Генриху захотелось рассмотреть водителя, который был счастливым обладателем портрета самого знаменитого в мире бюста. Для этого он немного поднажал на газ и опередил грузовик на корпус. Огромным американским трейлером управлял тщедушный, лысоватый, беззубый парень, который яростно сосал сигарету, не выпуская ее из десен. Папироска приклеилась к правому углу рта, и казалось, только появление настоящей Памелы сможет раскрыть узкую беззубую щель до такой степени, чтобы бычок выпал. Генрих потерял интерес к дальнобойщикам, он просто отдался воспоминаниям.
Эльфира больше не казалась ему монстром, теперь он мог смеяться над тем, что еще недавно приносило ему жгучую боль. Происшедшее вызывало только чувство недоумения и презрения к самому себе. «Хотя, – вдруг подумалось Генриху, – отец Сергей наверняка нашел бы и в этой примитивной женщине что-то прекрасное».
В жизни Генриха до поры до времени существовала только одна – прекраснейшая из женщин. Это была его мать. Она казалась ему идеалом красоты и совершенством. Малейший косой взгляд в сторону матери, двусмысленный неуважительный намек на ее еврейские корни, случайное неосторожное движение в переполненном автобусе – все это воспринималось как угроза, и в мальчишке просыпалась ярость. Он готов был наброситься с кулаками на каждого, кто хоть чем-то мог обидеть Викторию Марковну. При всем своем внутреннем обаянии и душевной чистоте Виктория Марковна отнюдь не обладала неземной красотой. Типичная еврейская женщина – туловище чемоданчиком на худеньких Х-образных ножках, кучерявые темные волосы, которые достались в наследство Генриху, жгучие темно-карие глаза. Она ходила, переваливаясь с ноги на ногу, как будто тело было слишком тяжелым для ее тонких нижних конечностей. Походка Виктории могла бы сравниться с походкой оживленной прикроватной тумбочки. Однако глаза ее были столь выразительны, что притягивали внимание, а уж когда мама говорила, замолкали даже самые языкатые и остроумные мужчины. А как она читала стихи! Чего только не было в ее голове: Мандельштам, Пастернак, Есенин, Цветаева... Она, наверное, могла, не останавливаясь, читать целыми сутками. В ростовской квартире часто собиралась местная интеллигенция, такой интеллектуальный бомонд. Этих людей не волновали мода и политика, подробности личной жизни и даже сексуальная ориентация знаменитостей. Они жили в своем закрытом мире, не впуская никого со стороны. А выпускали только по очень уважительным причинам, в числе которых была смерть. Впрочем, она не спрашивала разрешения, когда забрала большого друга семьи – доктора-кардиолога Александра Павловича, а следом и отца Генриха.
Владимир Иванович – так звали отца – тихо обожал мать. Их роман мог бы стать основой для трогательной мелодрамы, потому что, встретившись сразу после войны, они страстно полюбили друг друга и потерялись. Так бывает. Тщетные поиски в течение трех лет не увенчались успехом; жизнь диктовала свои суровые законы – и оба обзавелись семьями. Но когда случай буквально столкнул их на главном городском мосту, они уже не смогли расстаться. Через год с небольшим на свет появился Генрих – талантливый, красивый и любимый сын счастливых родителей. Он рос в ласке, любви и заверениях в гениальности, поэтому получил самое лучшее образование и воспитание. Во многом благодаря тому, что вокруг мамы собирались не только творческие личности, но и просвещенные деятели науки.
Отец не любил шумные застолья и споры, он редко принимал в них участие. Присаживался к гостям на несколько минут, здоровался и удалялся в свой кабинет, ссылаясь на занятость. Никто и не догадывался, что у него шалило сердце, и вообще он любил одиночество и тишину. Его ближайшим другом и лечащим врачом был кардиолог Александр Павлович – он всегда садился справа от Виктории Марковны, и это значило многое, хотя доктор с первой попытки не мог угадать, кто такой Гумилев. Впрочем, папа Володя тоже не мог. Может быть, это неумение объединяло двух нигилистов, не смевших спорить с романтиками. Они были очень близкими, почти родными людьми. Даже уйти из этого мира, казалось, договорились вместе. Владимир Иванович умер внезапно, всего через несколько дней после того, как похоронили А.П. – так называли дока близкие. Тромб – проклятый маленький сгусток, прилипшая к артерии бляшка стала причиной смерти одного из самых талантливых кардиологов огромной страны. Смерть доктора повергла всех в отчаяние. После похорон друга Владимир Иванович закрылся у себя в кабинете, как обычно, чтобы его не беспокоили во время работы. Его и не хотели тревожить – мама шикала на Генриха, чтобы тот не создавал лишнего шума. Это было ни к чему – помешать Владимиру Ивановичу было невозможно. Обширный инфаркт – мгновенная смерть. Он даже не смог позвать на помощь.
Так Генрих стал единственным мужиком, который должен был опекать Викторию Марковну. Сын с лихвой заместил всех возможных мужчин в жизни Виктории. Так ему хотелось думать: выбиваясь из сил, параллельно с учебой в меде Генрих устроился в городской морг, пройдя циничный тест «на вшивость». Тест заключался в том, что на грудь покойника работодатели – а на самом деле пьяные вдрибадан сторожа – ставили стакан водки и клали закусь – соленый огурец. Выпил, закусил – тест прошел. Не смог, стошнило или просто испугался – возвращайся домой, к мамане под юбку. Генрих прошел тест, потому что за ночную работу в морге платили три с половиной ставки. Тем более никто не мешал занятиям и, даже наоборот, можно было пользоваться физическим материалом для собственных исследований.
Генрих старался не только обеспечить маму деньгами, он действительно хотел помочь справиться с горем: водил ее в театр, покупал небольшие подарочки, иногда баловал букетиками цветов. Он настолько увлекся опекой Виктории Марковны, что не замечал ничего вокруг. Не замечал, что рядом с его микроскопическими букетами с некоторых пор всегда стояли огромные пурпурные жирные розы; что мать, несмотря на траур, стала краситься и наряжаться в модные, сшитые на заказ, платья, чего не делала даже в молодые годы; что в доме не переводилась черная икра, шоколад, балык, осетрина и прочие деликатесы... Он был слишком занят учебой и добыванием денег. Виктория Марковна неизменно проявляла к Генриху ласковую материнскую теплоту и прочила ему стремительную научную карьеру. Генрих делал все, что мог, чтобы оправдать ее ожидания. В институте он считался самым талантливым студентом и уже на четвертом курсе получил предложение о переводе в Москву на кафедру нейрофизиологии. Генрих решительно отказался от предложения. Он должен присматривать за мамой.
Так бы, наверное, и продолжалось, если бы не день рождения Виктории Марковны. Со дня смерти отца прошло всего полгода. Рана была еще свежа, и в связи с трауром вопрос о праздновании дня рождения не поднимался. Тем не менее Генрих предложил маме скромно посидеть вдвоем и готов был даже отпроситься из института, с работы и подработки.
– Не стоит, сынок. Слишком мало времени прошло, – опустив глаза, отвергла предложение мама. В ее облике сквозила неподдельная печаль.
Генрих все-таки решил преподнести матери сюрприз. Он долго копил деньги, чтобы купить кольцо, которое однажды приглянулось Виктории Марковне в ювелирном магазине. Предвкушая восторженную реакцию мамочки на неожиданный подарок, сын попросил, чтобы коробочку с кольцом завернули в подарочную упаковку и приклеили милый золотой бантик. Внутри кольца Генрих попросил сделать гравировку «любимой маме». Он аккуратно положил нарядную коробочку во внутренний карман пиджака, стараясь не повредить упаковку. Прихватив по пути традиционный букетик из пестрых гвоздик, сын вышел из троллейбуса на остановке в сотне метров от дома. Каждый шаг к родному очагу был наполнен трепетом и радостным ожиданием. Он представлял себе, как неслышно откроет дверь, легонько постучит в мамину комнату и ворвется в нее с криком: «Поздравляю!!!» Он почти чувствовал вкус соленых маминых слез, которые та сентиментально прольет при виде колечка. Потом они посидят на кухне, поставив на стол портрет Владимира Ивановича, и будут долго разговаривать о будущем, вспоминать папу, обниматься, мама прижмет его голову к груди и, как в детстве, будет гладить по голове, а из глаз польются слезинки печали и сожаления об утрате.
С такими мыслями Генрих сунул ключ в замочную скважину и попытался как можно тише повернуть его. Ключ не поворачивался. Генриху пришлось положить букет прямо на обшарпанную коричневую плитку подъездного пола. Он снова и снова пытался открыть проклятый замок, пока не понял, что он закрыт изнутри. Виктория Марковна закрывалась крайне редко, потому как всегда ждала сына и, услышав звук открывающейся двери, спешила помочь ему раздеться, забирала сумки и торопила к столу. На этот раз все было по-другому. Пришлось на ходу менять планы.
С тех пор как папа закрылся в кабинете и больше не вышел оттуда, закрытые двери вызывали у Генриха панику. Он стал яростно звонить и молотить кулаками в дерматиновую обивку. Пестрые гвоздики валялись на побитом жизнью кафеле и равнодушно красивели в полумраке. Прошла целая вечность, прежде чем за дверью послышался испуганный голос Виктории Марковны:
– Кто там?
– Мам, это я, открой, пожалуйста, открой! – Генрих почувствовал облегчение – она жива. С ней все в порядке!
Дядя Миша
Мы часто забываем очевидное: человек – это не только мозг, но еще и тело. Нельзя понять работу мозга, не рассматривая все богатство взаимодействия мозговых систем с различными системами организма.
Дальше все было как в кошмарном сне или в тупом безвкусном кинофильме. Неприбранная раскрасневшаяся Виктория Марковна с размазанной косметикой, в запахнутом китайском халате, явно не в своей тарелке, сбивчиво пыталась объяснить сыну: – Только не переживай, я тебя умоляю, не принимай близко к сердцу! Это – не то, что ты думаешь! – Я ничего еще не думаю, потому что пять минут назад я думал, что с тобой что-то случилось! – Генрих и вправду ничего не «думал». Он был рад, что мать по крайней мере жива. – Мам, ты нормально чувствуешь себя? Иди, приведи себя в праздничный вид. Я буду тебя поздравлять! Сын занялся поисками вазы. Виктория удалилась в свою комнату. Только сейчас Генрих обратил внимание на огромный букет жирных пурпурных роз, который лежал в раковине с водой в ожидании, когда его распакуют. На столе стояла открытая бутылка шампанского и два недопитых бокала. Генрих отказывался понимать действительность. Иногда слишком явные факты кажутся настолько абсурдными, что поверить в их реальность невозможно. Реальной, даже слишком, оказалась фигура дяди Миши Есина, робко протиснувшаяся в кухню.
– Гм, – так он дал понять, что присутствует в помещении.
Воспитание заставило Генриха вежливо поприветствовать незваного гостя:
– Привет работникам искусства и культуры! – Генрих уставился на Есина.
Дядя Миша был одним из «тусовки», он частенько появлялся на домашних творческих вечерах, слыл страшным хохмачом и выдумщиком. Его любили все, включая Владимира Ивановича. Генрих и сам часто беседовал с Есиным за жизнь, надо заметить – после этих бесед жизнь казалась веселее. Рассказы дяди Миши всегда балансировали на грани выдумки и реальности. Надо отдать ему должное, зачастую перевешивала вторая. К примеру, как-то раз Есин поведал историю о том, как сопровождал в поездке по Золотому кольцу группу иностранных литераторов. Одним из пунктов пребывания был славный город Углич, известный своими старинными деревянными постройками и церквями. Примерно так дядя Миша и объяснил иностранным туристам. Все, в том числе и сам Есин, были настроены на поэтически-романтический лад. Широкая матушка Волга раскинула свои воды, гостеприимно демонстрируя пассажирам теплохода «Еремей Солодовников» свои лесистые берега, крохотные деревушки с покосившимися избенками, разливы и шлюзы. Шлюзы дядя Миша воспел отдельно, потому что иностранцам невозможно было объяснить, почему перед каждым бетонным забором нужно стоять по несколько часов и почему при отлаженной навигации три из четырех кораблей умудряются сесть на мель. Впрочем, объяснять нужно было много. Когда дорогие гости интересовались, почему на теплоходе пахнет, будто на кухне постоянно варят трупы, Есин находчиво отбивал вопрос на вражескую территорию: а откуда, дорогие мои, вы знаете, как пахнут вареные трупы? Если чужеземцам не нравилась корабельная еда, дядя Миша расторопно наливал по маленькой, и все становилось необыкновенно delicious, а когда в каюте не оказывалось слива для душевой воды, у Есина в запасе находилась другая – побольше и со сливом. Ценой невероятных усилий в условиях, близких к коллапсу, литератор Есин поддерживал честь страны. Страна, к сожалению, подвела и с погодой. Вместо ласкового майского солнышка сквозь облака прорывался пронизывающий северный ветер, которого дорогие гости с избытком натерпелись у себя на родине. С природой дядя Миша бороться еще не научился, поэтому оставалось только заманивать делегацию невероятными красотами города Углича. Михаил Есин практически почувствовал себя Христофором Колумбом, когда объявили, что теплоход прибыл в город Углич. «Земля!» – подумалось Есину.
На всякий случай дядя Миша приказал послушным туристам ждать его в каютах, сам же пошел на разведку. Углич удивил. Литератор Есин давно не видел такого жалкого зрелища. Грязная серая пристань, обдуваемая свирепым ветром, убогое сельпо из прогнившего дерева с не менее убогой желтой вывеской «Магазин» и никаких достопримечательностей. За гостями дядя Миша вернулся с тремя бутылками «беленькой».
– О! – продемонстрировал он добычу. – Как слеза!
Через полчаса иностранные литераторы под конвоем нашего, еле шевеля ногами и языками, закутавшись в одеяла, ступили на гостеприимную угличскую пешеходную дорожку. Несмотря на то что дядя Миша тоже выпил, он строго контролировал ситуацию и судорожно оглядывался по сторонам в поисках указателей для туристов. Знаков не было. Теплая компания добрела до сельпо, и тут Есин остановился как вкопанный. Прямо перед ним приветливо указывали на места, достойные посещения туристов, два знака: один – налево, другой – направо. На левом было написано «Музей тюремного творчества», на правом – «Музей водки». Есин сначала немного растерялся, не зная, какую из достопримечательностей посетить в первую очередь, но вовремя сообразил, что если пойти сначала в музей водки, можно оттуда и не выйти, поэтому широким жестом пригласил иностранных гостей полюбоваться поделками заключенных «Угличской городской тюрьмы». Слава Богу, гости ни бельмеса не соображали по-русски, поэтому приняли шахматы из хлеба за раскопанные археологами свидетельства древней цивилизации. В принципе музей и был очагом древнейшей культуры института наказания. Судя по всему, поделки зеков из хлебного мякиша поразили воображение иностранцев. «Как бы вы удивились, если бы на самом деле узнали, что это такое», – подумал дядя Миша и заметил, что в музей вошла довольно шумная компания мужиков, которые легко могли бы претендовать на позицию авторов тюремных изделий. Возможно, они принесли новые экспонаты, а может, просто пришли поддержать товарищей в неволе. Полюбому сытых и пьяных иностранцев нужно было уводить. Следующий пункт назначения – музей водки. Для того чтобы не пускаться в долгие объяснения, Есин запасся еще парой бутылок и устроил прямо в музее «дегустацию» продукта. Гости оживились и, кажется, перестали задавать глупый вопрос: «А где же шедевры деревянного зодчества?» Их вполне устроили шедевры ликеро-водочного комбината и подневольного рукоделия. Вторую бутылку распивали по пути на теплоход. Дальнейшее пребывание на борту запомнилось смутно, поэтому пролетело незаметно. Иностранцы были почему-то сильно рады прощанию с теплоходом и Мишей, поэтому чуть не взасос целовали его по пять минут каждый. Дядя Миша получил премию от Союза писателей за прием высочайшего уровня, оказанный иностранным литераторам.
Таких историй в запасе у дяди Миши были тысячи. И когда он был в форме, его слушали раскрыв рты.
Но сейчас у Генриха челюсть отвисла по другой причине. Дядя Миша был в халате. Он даже не соизволил надеть брюки.
Прощание с юностью
Мозг человека и человечества так много определяет в жизни общества! Как же не считаться с механизмами мозга, которые реально в нем существуют, на основе которых он не только управляет своим организмом, но и пытается управлять малыми и большими формами жизни на планете?!
«Хорошенькая ситуация, – подумал Генрих, – безутешная еврейская вдова в объятиях ближайшего друга покойного!» Мозг будущего ученого был собран и не позволял лицевой мускулатуре делать то, что ей хочется. Ей хотелось сжаться в отвратительную скорбную гримасу, собрать брови домиком, затрясти губами и выпустить из слезных желез подступающую жидкость. Генрих с особенной благодарностью отметил, что голосовые связки как-то натужно растянулись и отказались выдавать фразы обычным манером, голос звучал низко, грубо и беспристрастно. – Привет работникам искусства и культуры! Как это вас угораздило, дядь Миш, предстать в таком неформальном виде? Я понимаю, если бы на улице хлестал ливень и вы промокли. Или недоумок-водитель обрызгал вас грязью возле нашего дома... Или моя мама работала бы вашей личной портнихой... Или уркаганы обчистили вас до нитки... Или...
– Генрих, ты подсказал мне слишком много вариантов для выхода из ситуации или из этой квартиры. Хотелось бы сказать, что из ситуации я выйду, а из квартиры – никогда, но, очевидно, юмор сейчас неуместен. – Есин, как ни странно, даже в таком жалком виде сохранял самообладание. – Тем не менее я понимаю, что ты достаточно взрослый человек, чтобы не строить иллюзий. То, что ты увидел, не сегодня-завтра стало бы достоянием общественности.
– Спасибо, что в моем лице вы видите так много разных людей, – съязвил Генрих.
– Подожди, сынок...
– Я вам не сынок и, уверен, никогда им не стану. Смею напомнить, что обучаюсь науке, которая на молекулярном уровне разъясняет, что такое сынок и дочка.
– Кто такие сынок и дочка? – с нажимом на КТО ТАКИЕ автоматически поправил Миша-литератор. При этом его лицо оставалось безучастным.
Генрих молчал, сраженный самообладанием Есина. Тот, выждав тридцать секунд, продолжил:
– Если ты наберешься терпения на пару минут, я смогу разъяснить тебе ситуацию. Твое дело, как реагировать на нее. Имеешь право. Готов? – Дядя Миша вперил вопрошающий взгляд в переносицу Генриха.
Тот молча выдержал напор.
Поделиться книгой: