Тропа Кайманова

Эти палачи, Фаратхан и его слуги, наверняка пристрелили бы Ичана, видя, что все равно ничего от него не добьются, если бы не всенародный той. Шутка ли сказать, десятки тысяч молодых людей, вместо того чтобы Гитлер погнал их на фронт воевать неизвестно за что, демобилизовались и поехали домой. В тот день Фаратхану было не до Ичана. Верный его пес — Меред Сунаит-оглы доложил Фаратхану, что Ичан — друг Ашира подох. Меред получил высочайшее повеление зарыть Ичана, как бешеную собаку.

Ичан не помнит, когда и как он вернулся к жизни, да и жизнью это едва ли можно было назвать: долгие ночи и дни, наверное, не одну полную луну все тело болело так, что он мог только стонать.

Кровь шла изо рта, потому что легкие были отбиты, запеклась в ушах, застыла сгустками где-то внутри груди и живота. Все это время, выхаживая его, Дурсун была с ним...

Никто не знал, как она смогла откопать Ичана, растащить камни, которыми он был завален, спрятать его и, не боясь самой смерти, приходить в тайное убежище, каждую ночь лечить его, прикладывать тряпки, смоченные отварами трав, к его гноящимся ранам, укрывать от ночного холода... Поистине, любящая женщина так же сильна, как сам великий аллах!..

Раньше Ичан не очень-то верил в аллаха. Но кто же, как не аллах, послал ему спасительницу Дурсун? Кто вознаградил за все муки таким большим чувством ее нежной и верной души?..

Когда он стал понемногу приходить в себя, Дурсун рассказала, что и сама не знает, как все получилось.

Ничего она не могла сказать и о Клычхане, даже о том, куда их привез Ашир.

После того как Ашир выступил на тое против самого господина Фаратхана, а Клычхана схватили его же люди, которым надоело лезть вместе с ним под пули, Ашир жил во дворе советской погранкомендатуры. А вернулся Клычхан, Ашир так перепутался, что и это место счел ненадежным, решив уйти к родственникам в дальние аулы... Не известно, как уговорила Дурсун взять их с собой. И вот сейчас они забрались так далеко, что и Кайманову их не найти.

А Ичан никуда пока что не торопится. Хоть он еще и очень слаб и не скоро, наверное, пройдут боли внутри, но уже одно то, что остался жить, видит людей, а главное — звезду своей любви, чистый родник своих чувств, бальзам души красавицу Дурсун, — для него самое великое счастье... Какой же человек откажется от своего счастья, тем более что его так мало выпадает в жизни?

Повернув голову, Ичан взглянул на Дурсун, и бурая выжженная земля словно повязала для него свой суровый лик зеленым шелком, в ушах запели соловьи, в садах души Ичана расцвели тюльпаны.

Оставаясь один, Ичан готовил подарок своей любимой: двигал пальцами, морщась, напрягал мышцы рук и ног, сгибал колени, привставал и даже садился, а с неделю уже с превеликим трудом вставал во весь рост. Ему, которого всю жизнь называли Огонь-чопан, нестерпимо трудно было лежать неподвижно, страстно хотелось поскорее вернуться к привычному деятельному состоянию.

Улучив минуту, когда женщины отвлеклись, занимаясь своим делом, Ичан, сдерживая готовый вырваться стон, поднялся на ноги, сделал несколько шагов, остановился, придерживаясь за притолоку.

— Дурсун!.. — позвал он негромко. — Дурсун!..

— О великий аллах! — Дурсун, увидев его, так и всплеснула руками. — Держись, Ичан, ради господа, не упади!

— Теперь я не упаду, Дурсун-джан! Если тебе еще нужен такой вот никуда не годный Ичан.

— О, Ичан! Зачем так говоришь? С тех пор как ты меня спас, вдовье платье упало с моих плеч и я оделась в белый горностай нашей любви!..

Подставив Ичану плечо, Дурсун осторожно вывела его в крохотный дворик, скрытый со всех сторон густой зеленью могучей арчи. Здесь она помогла ему опуститься на заботливо подстеленный палас, ловко подложила под Ичана подушку, и он, счастливый, поджал под себя ноги, сел, как привык сидеть с самого детства, хоть от слабости и привалился спиной к стене.

Раздался частый цокот копыт на тропинке. Ичан и Дурсун с Ойялы насторожились, но тут же с облегчением вздохнули: сквозь зелень они увидели Ашира на ишаке, по бокам которого были увязаны туго набитые хурджины[11].

Ашир раза два испуганно оглянулся и даже остановил ишака, прислушиваясь, но, видимо, тревога его была напрасна, и он снова заторопился к хижине.

Женщины вышли навстречу, с поклоном приветствовали Ашира, приняли ишака, поставили в угол дворика, чтобы задать корм, стали снимать с него хурджины.

Не выразив удивления, что Ичан вышел во двор и сидит у стенки, Ашир торопливо, с озабоченным видом ответил на его приветствие, пошел помогать своей Ойялы.

Только умывшись с дороги и выпив чаю, поведал он, что его беспокоило.

— Не знаю, с чего начинать, — признался Ашир. — Мысли разбегаются, как овцы, когда в отару заскочит волк.

— Рассказывай скорей, — попросил Ичан. — Мы уж и дождаться тебя не могли.

— Новостей много, — отозвался Ашир. — Самая большая — в ауле Карахар убили Айгуль, зарезали маленькую Эки-Киз...

Ичан, приученный жизнью ко всякому, был ошарашен таким известием.

— Какой черный шакал это сделал? — только и спросил он.

— Говорят, все они, калтаманы Клычхана...

— А что о самом Клычхане узнал?

— На свободе он. Про нас с тобой спрашивал. Наверняка погоню послал.

— Откуда он появился? Он же в лагерях был! Из лагерей так просто не убежишь!

— Сколько хитростей знает охотник, столько дорог знает медведь, — возразил Ашир. — Клычхану все просто... Брату Яздану верные люди сказали, он мне передал: Клычхан обвал устроил в каменоломнях. Людей завалило. Друзья его сказали, что и он в обвал попал. Когда откопали, никого там нельзя было узнать. Под чужим именем — срок кому-то вышел, а он в обвале погиб — Клычхан вместо него и ушел. Опять, говорят, банду собирает...

Некоторое время Ичан молчал. Худшего известия Ашир не мог привезти. Надежды на то, что теперь можно хоть немного пожить спокойно, лопнули, как пузырь на луже после дождя. Уж кому-кому, а Ичану с Аширом Клычхан будет такие камни на дорогу кидать, что один из них обязательно попадет...

Ичан почувствовал вдруг, что смертельно устал. С помощью подоспевшей к нему Дурсун он лег тут же возле приютившей их чабанской кибитки, вытянулся на циновке.

— Слабый ты еще, Ичан, — с сожалением сказал Ашир. — Был бы покрепче, сейчас запрягли бы ишака и ушли все четверо так далеко, что ни Фаратхан, ни Клычхан, никто бы нас не догнал.

— Кто-нибудь знает, что мы ушли?

— Брату Яздану сказал. В случае чего он передаст, послали за нами погоню или нет...

— Разве дело только в погоне? — возмутился Ичан. — Надо было сообщить властям, что Клычхан на свободе, опять свою банду собирает.

— Зачем это властям? — спросил Ашир. — Один раз уже сообщали, что толку? Все равно Клычхан ушел, опять в горах гуляет...

— Все-таки надо было сообщить.

— «Надо», «надо», — разозлился Ашир. — Свой хабар[12] кончать надо, складывать все в хурджины, уходить отсюда, пока Клычхан нас не нашел... Есть один аул там, где Ак-Су течет, далеко отсюда. У Советов по Ак-Су граница. У самой границы еще один мой брат живет. Поедем к нему.

— Ты, Ашир, всю жизнь смотрел на мир только из своего хурджина. Теперь так нельзя. Мы поедем, другие поедут. Кто будет Клычхана ловить? Сам же с него на тое овечью шкуру снимал, чтоб показать, какой он волк! Останется на воле Клычхан — и на Ак-Су нас с тобой найдет... Думай, дорогой, как властям весть передать. Не придумаешь, поздно будет.

— Из дум плов не сваришь, из словесной муки чурек не испечешь, — огрызнулся Ашир. — Поедем на Ак-Су. Месяц будем ехать, зато живы будем. Когда мы тебя сюда тащили, ты совсем слабый был. А сейчас, смотри, уже покрепче стал. В горах орехов, диких груш, миндаля, урюка полно. Горных курочек силками наловлю, как-нибудь проживем.

Ашир пугливо прислушался. Ичан тоже насторожился. То ли шорох шагов, то ли отдаленный звук копыт доносился со стороны тропинки.

— Может, козы? — предположил Ичан. — Архар какой забежал?

— Не привел ли я кого с собой? — с опаской ответил Ашир. — Было бы у нас хоть какое-нибудь харли[13].

Ашир стал осторожно подниматься по склону к скале, с которой видно было далеко вокруг. Ичан подозвал к себе Дурсун.

— Обещай мне выполнить то, что я попрошу.

— Скажи, Ичан, все для тебя сделаю, — с готовностью ответила Дурсун.

— Обязательно передай солдатам охраны порядка весть. В горах опять появился Клычхан. Ему удалось убежать из лагеря. Если оставить его на свободе, большая беда придет.

— Но как я оставлю тебя? Ашир ведь ходил. Он — мужчина, наверное, все властям рассказал?

— Ай, Дурсун, я тебя прошу, а ты отказываешься. Мог бы я пойти, не просил бы тебя, сам побежал. Ашир так напуган, никуда больше не пойдет...

— Якши, Ичан, если ты так говоришь, я пойду. Но пока буду ходить, не смогу закрыть раненые разлукой глаза: слезы не дадут.

— Ай, Дурсун, твое место выше моих глаз, на моей голове, только, пожалуйста, пойди...

— Но Ашир может обидеться, что ты не его, женщину послал?

— Ты пойдешь как будто бы в горы...

Ичан не договорил, зачем должна была пойти в горы Дурсун: с того места, где он сидел, видно было, как Ашир, уже добравшийся до скалы, сделал предостерегающий жест.

— Надо сказать брату Ашира Яздану, — продолжал Ичан, — может, он не побоится кому следует все о нас рассказать.

— Зачем это ему? Если сам Ашир Клычхана боится, Яздану еще страшнее, смелым он никогда не был, — возразила Дурсун.

— Ай, Дурсун, не то ты говоришь! — с досадой воскликнул Ичан. — Почему ты еще тогда Ашира ко мне не привела?

— Ай, Ичан, как ты можешь так говорить! Ты не то что двигаться, дышать не мог. Если бы не прятала, последний слуга Фаратхана тебя выдал бы или убил. Что мог Ашир сделать?! Я бы за тебя дралась, возле тебя и умерла бы, но что может женщина против бандитов!.. Сила идет через дверь, а закону хватает и дымового отверстия...

— Надо было хотя бы твоему отцу или родственникам сказать, — с сожалением повторил Ичан. — Узнают они, что я жив, подумают, почему не заявил о себе, почему с верными людьми весть не передал. Что я им тогда скажу?

— Вай, сгореть бы моей жизни! Не соли мне ожог, Ичан-джан! До сих пор ты не говорил мне ни одного слова тяжелее лепестка розы, зачем же сейчас прямо в сердце бьешь?

— Дурсун, — заметив, что Ашир чем-то встревожен, торопливо заговорил Ичан. — Бери сейчас ишака, уезжайте поскорее с Ойялы отсюда!

— Ичан, я не могу!..

— Сейчас же уходи, ради моей к тебе любви!

— Ичан, мне страшно, вместе пойдем! Я не могу оставить тебя!

— Если ты не пойдешь, погубишь и меня, и себя. И никто не скажет властям про Клычхана.

Не понимая, почему Ичан так настойчиво ее гонит, Дурсун, всхлипывая и роняя слезы, принялась было укладывать все в хурджины, но Ашир стал вдруг подавать знаки, чтобы они ничем не выдавали себя и сидели совершенно тихо.

В следующую минуту перед мазанкой, где они прятались, появились вдруг с гиканьем и криком всадники в широких шароварах и чалмах, вихрем слетели с коней, подхватили лежавшего на циновке Ичана, взвалили его поперек седла на спину одной из лошадей.

«Все! Пропал! Ашира выследили! Теперь смерть! Дур-су-у-у-у-ун!» Он хотел крикнуть, чтобы она убежала, спряталась, но кричать уже не мог.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

АБЗАЛ

В аул Душак Яков выехал затемно. Сентябрь был не за горами, но, пожалуй, лишь по календарю можно было судить о приближении осени. Лето вовсе не думало сдаваться: и на равнине, и в горах стояла такая невыносимая жара, что каждый, кому предстояла дальняя дорога, норовил выехать еще с ночи, чтобы хоть немного подышать прохладным чистым воздухом.

Не только эта причина побудила Якова выехать так рано. Беспокоила его появившаяся на участке комендатуры давно известная, но до сих пор не очень ясная ему фигура. Особенно сейчас, когда в Карахаре произошли такие события, а на Даугане побывал Флегонт.

Один из бывших бандитов Шарапхана, Абзал Курмаев, отбыв немалый срок за вооруженное нарушение границы, попросил предоставить ему политическое убежище и разрешить поселиться в погранзоне.

Казалось бы, кто разрешит? Бывший бандит и — погранзона... Со времени первого знакомства с Абзалом прошло более десятка лет, но в памяти Якова навсегда остался тот день, когда в стычке с контрабандистами были убиты бригадир дорожных строителей Бочаров и молодой солдат-пограничник Шевченко.

В этой стычке участвовал и Абзал Курмаев. Мало того, именно он, отстреливаясь, убил Шевченко.

В тот день Яков только-только принял под свое начало бригаду содействия, впервые выехал с начальником заставы Карачуном на поиски банды.

...Гулко ударил в горах винтовочный залп. Карачун и Яков прискакали к ущелью, где разгорался бой, вихрем слетели с седел, вбежали на седловину, увидели, как следопыт Аликпер и двое пограничников, прячась за выступами камней, перебегая, приближаются к небольшой пещерке на склоне. Из пещерки высовывался ствол штуцера, вырывалось пламя выстрелов.

Низко пригнувшись, Шевченко побежал в сторону засевшего в камнях бандита. Раздался окрик: «Шевченко!.. Куда?! Назад!..» Но поздно. Шевченко поднялся вдруг во весь рост, неестественно выгнулся и рухнул навзничь.

Яков увидел Аликпера. Подобравшись сбоку метров на пятьдесят к засевшему в камнях бандиту, Аликпер тщательно прицелился и выстрелил. В тот же миг торчавший из-за камней ствол штуцера словно сломался: пуля Аликпера пробила его. Бандита, это и был Абзал, тут же схватили пограничники.

Потрясенный всем случившимся, Яков неотрывно смотрел в мертвенно-бледное лицо Шевченко, боялся взглянуть на жуткую пустоту угадываемую под фуражкой залитого кровью Бочарова.

Чья-то тень упала на убитых. Яков поднял глаза и увидел Аликпера. Горбоносое лицо его было мокрым от слез.

Командиры стали разбирать операцию. Слушая их, Яков не сразу заметил, какую расправу учинил Аликпер. Обвязав ноги бандита веревкой, он уже подтягивал Абзала головой вниз на сук одиноко стоявшей арчи. Из сложенного под арчой хвороста поднимался дымок.

Начальник заставы крикнул:

— Аликпер, что ты делаешь?! Сейчас же прекратить!

Но Аликпер словно взбесился: прыгнув вперед с винтовкой, он щелкнул затвором, заслонил собой костер.

— Не подходи! Подойдешь — убью! Пускай горит!..

— Аликпер! — крикнул Карачун. — Мы не палачи. Бандит еще должен сказать, кто его послал... Был бы жив Шевченко, он бы тебе этого не простил...

Только эти слова остановили Аликпера.

Пограничники развязали пленного, и Яков увидел злобное, налитое кровью лицо того самого Абзала, к которому ехал сейчас.

Курмаев отбыл долгих десять лет заключения да еще несколько лет поселения в местах «не столь отдаленных». В лагере ему дали хорошую аттестацию. Теперь вот разрешили вернуться на родину, доверили пасти колхозную отару. Почему?..

Расчет командования был понятен Якову, хотя внутренне он сопротивлялся такому решению. Абзал Курмаев хорошо знал многих закордонных заправил, таких, как Фаратхан или Клычхан, знал их многочисленную агентуру, помнил носчиков терьяка. Живя на границе, Абзал мог быть очень полезен в опознании любого пришельца с той стороны, в установлении его родственных связей. На Абзала, пронюхав, что он живет в погранзоне, обязательно будут выходить старые дружки, требуя содействия и «крыши».

Весь вопрос, как поведет себя Абзал. Ответить на него должен будет он, Яков Кайманов.

Полковник Артамонов сказал Якову: «Никому другому не доверил бы такое дело, тебе доверяю, потому что знаю тебя».

Доверие — штука хорошая, но от лестных слов полковника Якову не легче. Такой «живец» на участке комендатуры — отнюдь не подарок.

Яков невольно подумал, не связано ли появление Флегонта с пребыванием здесь Абзала, не пропустил ли он их встречу, если такая состоялась...

Два узких лучика от затененных светомаскировкой фар бежали по грунтовой дороге. Эти лучики не мешали Кайманову вглядываться в подступавшую с обеих сторон кромешную тьму, думать о сложностях и превратностях службы. Окинув взглядом силуэты гор, черные на фоне звездного неба, Яков заметил слабые отблески пламени скрытого камнями костра в том месте, где должна быть отара Абзала.

— Останови, — приказал он шоферу. — Схожу посмотрю, кто там огонь развел.

Стараясь не шуметь, Яков поднялся вверх по склону так, чтобы ветер дул ему в лицо, еще издали увидел чабана в пещере, подбрасывающего ветки в костер, поправляющего на огне тунчу с чаем.