Отель на перекрестке радости и горечи

Бад сунул старую пластинку в потрепанный продуктовый пакет, поднял глаза, видевшие за долгую жизнь немало горя, и протянул пакет Генри:

— За мой счет, Генри, — соболезную. Этель — замечательная женщина. Вы были прекрасной парой.

Генри слабо улыбнулся, поблагодарил. Даже в огромном Сиэтле кое-кто читает некрологи каждый день, а Международный район — и вовсе большая деревня. Здесь каждый знает все обо всех. И, как в любой деревне, если кто-то ее покидает, то навсегда.

9

Дим сум[6] 1986

В выходные Генри решил прогуляться мимо старого театра «Ниппон-Кан». Под ногами хрустело битое стекло. Расписной шатер, некогда светившийся среди темных улиц, — теплый свет его детства, свет надежды — пришел в полное запустение, был завален патронами от лампочек и всякой рухлядью. Восстановят его или снесут? Неизвестно еще, в чем больше смысла. «Ниппон-Кан» пустовал уже не один десяток лет, как и отель «Панама». И, как отель, его тоже купили несколько лет назад и теперь перестраивали. Ходили слухи, что бывшее сердце японского квартала скоро превратят в автовокзал.

За все эти годы Генри так ни разу и не побывал внутри, даже не решился спустя сорок лет взглянуть, как открывают заколоченный кинотеатр.

Генри задумчиво смотрел, как рабочие выбрасывают из окна в мусорный контейнер мягкие сиреневые кресла. Наверное, с балкона. Не так уж много осталось, так что сейчас, пожалуй, последняя возможность пройти мимо кассы и увидеть старый театр кабуки в первоначальном виде. Что ни говори, заманчиво. Но пора идти в ресторан «Си Форчун», обедать с Марти, а опаздывать Генри не любил.

Этот старомодный ресторан Генри считал лучшим в китайском квартале. Он пристрастился сюда ходить много лет назад — здесь он словно возвращался в детство. И неважно, что, когда он пришел сюда впервые, здесь подавали японскую лапшу. Затем последовала круговерть хозяев-китайцев, и всем хватало ума не менять поваров — а значит, не менялась и кухня. «Постоянство, — думал Генри, — вот ключ к успеху в любом деле».

Марти же был далеко не любитель здешнего дим сум. «Слишком уж по старинке, — ворчал он, — остроты не хватает». Ему были больше по вкусу новые рестораны, к примеру «Хаус оф Хэг» или «Топ Ган». Сам Генри не жаловал эти модные заведения, где вопреки традициям дим сум подавали далеко за полночь — шумной молодежи. Не по душе была ему и новомодная евразийская кухня — копченому лососю или жареным бананам не место в меню рядом с дим сум.

Едва отец с сыном уселись на потертые красные подушки из искусственной кожи, Генри откинул крышку чайника, понюхал, словно готовясь дегустировать марочное вино. Чай был несвежий. Буроватая водица, почти без аромата. Генри, не закрывая крышку, отодвинул чайник и знаком подозвал древнюю старушку-официантку с тележкой клецек.

Указав на клецки с креветками, яичные пирожки и паровые пампушки хум бау, Генри кивнул, даже не спросив Марти, — он и так знал его вкусы.

— Почему мне кажется, будто тебя что-то гнетет? — спросил Марти.

— Из-за чая?

— Нет, чай — пустяки, ты просто мнишь себя знатоком сушеных листьев в пакетиках. Но в последнее время ты на себя не похож. Может, расскажешь, в чем дело, пап?

Генри развернул дешевые деревянные палочки, потер друг о друга, чтобы не занозить палец.

— Мой сын заканчивает университет, soma coma lode…

— Summa cum laude, — поправил Марти.

— Вот я и говорю. Мой сын заканчивает с высшим отличием. — Генри сунул в рот огненную клецку шуй май с креветками и продолжал с набитым ртом: — На что мне жаловаться?

— Во-первых, мама умерла. А ты удалился от дел. От работы. От забот о маме. Мне за тебя неспокойно. Как ты теперь проводишь время?

Генри протянул сыну пирожок хум бау со свининой; Марти взял его палочками, снял вощеную бумагу, откусил большой кусок.

— Я только что от Бада. С покупкой. Как видишь, дома не засиживаюсь. — И Генри в подтверждение своих слов показал пакет с пластинкой. У меня, дескать, все хорошо — вот тебе доказательство.

Генри смотрел, как Марти, развернув лист лотоса, ест клейкий рис. Нет, не удалось ему убедить, успокоить сына.

— Хочу наведаться в отель «Панама». Попрошусь на экскурсию. Там в подвале нашли много старинных вещей. Еще с военной поры.

Марти дожевал рис.

— Ищешь какую-нибудь редкую джазовую пластинку?

Генри отмолчался, не желая врать сыну. Марти знал, что отец с юности увлекался старыми джазовыми записями, а больше о его молодых годах не знал почти ничего — лишь что детство у того было трудное. Почему? Марти из деликатности не расспрашивал, а Генри не особо откровенничал. И если Марти считал отца скучным, то было за что. Генри хранил в памяти все о последних годах жены, но не таил в себе никаких загадок. Мистер Надежность. Зануда. Без тени сумасбродства, бунтарства.

— Я кое-что ищу, — сказал Генри.

Марти, отложив палочки на край тарелки, посмотрел на отца:

— Что-нибудь важное? Могу я помочь?

Генри надкусил пирожок с заварным кремом, отложил, отодвинул тарелку.

— Если найду что-нибудь стоящее, расскажу.

«Может, я еще тебя удивлю. Ты только подожди. Только подожди».

Марти, казалось, остался при своем мнении.

— А у тебя самого все ли в порядке? У тебя, похоже, что-то на уме, кроме учебы и оценок.

Генри чувствовал, что сын хочет что-то сказать, но Марти молчал. В их семье главное — верный расчет. Сам Генри всегда старался удачно выбрать время для разговоров со своим отцом. Может, и с Марти та же история.

«Придет время, он сам разберется, — сказала Этель вскоре после того, как узнала о своей болезни. — Он твой сын, но не твое отражение, он не должен повторять тебя».

Солнечным августовским днем Этель повела Генри на Зеленое озеро покататься на лодке и там сообщила печальную новость. «Да нет же, я могу прожить еще долго. — пояснила она. — Но если я умру, пусть мой уход сблизит вас».

Этель никогда не переставала опекать сына, а заодно и Генри. Пока не началось лечение — тогда все перевернулось. Навсегда.

Отец и сын ждали молча, не глядя на катившие мимо тележки с дим сум. Тревожную тишину прервал звон посуды на кухне и ругань на китайском и английском. Было о чем спросить и чем поделиться, но ни Генри, ни Марти даже не пытались, просто ждали официантку с чаем и кружочками апельсина.

Генри мурлыкал старую песню — слова он давно забыл, но мелодию помнил до сих пор. И чем дольше он напевал, тем больше хотелось ему улыбнуться.

Марти же только вздыхал, ища глазами официантку.

10

Озерное кладбище 1986

Оплатив счет, Генри наблюдал, как Марти, взмахнув рукой на прощанье, ставит на переднее сиденье серебристой «хонды-аккорд» увесистый пакет с едой на вынос. Поддался на уговоры отца. Марти нравилась еда в университетской столовой, но разве она сравнится с дюжиной свежих хум бау? Вдобавок паровые пампушки со свининой легко разогреть в микроволновке.

Посмотрев вслед машине сына, Генри заглянул в цветочный киоск и поспешил к ближайшей автобусной остановке, где сел на тридцать седьмой автобус, огибавший Капитолийский холм, — а от конечной рукой подать до Озерного кладбища.

После смерти Этель Генри дал себе слово каждую неделю бывать на ее могиле. Но за полгода он приезжал сюда всего однажды — на тридцать восьмую годовщину их свадьбы.

Генри положил свежие гемантусы — точь-в-точь такие, как у них в цветнике, — на маленькую гранитную плиту, единственное напоминание о том, что когда-то на свете жила Этель. Постояв минуту, Генри убрал букет, смел с могилы опавшие листья, соскреб мох и снова положил цветы.

Генри спрятал зонт: мелкий дождик — не беда, обычное дело в Сиэтле — и достал из бумажника белый конверт с иероглифом, означавшим фамилию Ли, которую Этель носила последние тридцать семь лет. Внутри лежала конфета и монетка в двадцать пять центов. Конверты выдавали всем в погребальной конторе Бонни Уотсон, где проходила поминальная служба. Конфеты означали сладость, а не горечь прощания. А на мелкие деньги полагалось по дороге домой купить еще конфет — на долгую жизнь и счастье.

Генри до сих пор помнил вкус конфеты, мятной пастилки. Но заходить после похорон в магазин он не захотел. Марти, как ни странно, уговаривал соблюсти обычай, но Генри отказался.

— Отвези меня домой, — только и смог он сказать, когда Марти затормозил у продуктового магазина «Саут-Гейт».

Генри и не думал тратить монету. Долгая жизнь и счастье подождут. А монету он сохранит — будет держать при себе всегда.

Думая о счастливой примете, Генри достал монету из конверта, который всюду носил с собой. Обычный двадцатипятицентовик — можно позвонить из автомата или купить чашку скверного кофе. Для Генри же он означал надежду на лучшее будущее.

Генри вспомнил день похорон. В то утро он приехал пораньше, чтобы встретиться с Кларенсом Ма, распорядителем. Лет шестидесяти с лишком, добряк, любивший пожаловаться на свои хвори, Кларенс ведал погребальными делами в китайском квартале. К каждому району города был приписан распорядитель. Величественные стены погребальной конторы Бонни Уотсон были увешаны фотографиями в рамках: похоронные агенты всех цветов кожи — чем не ООН?

— Как вы рано пришли, Генри, — чем могу помочь? — Кларенс, сидя за столом, раскладывал по конвертам монеты и конфеты.

— Пришел справиться насчет цветов, — ответил Генри, направляясь в часовню, где висел большой портрет Этель, окруженный благоухающими букетами всех размеров.

Кларенс вошел следом, положил руку Генри на плечо:

— Правда, красиво?

Генри кивнул.

— Ваш букет мы поставили рядом с портретом. Ваша жена была красавица, Генри. Уверен, она в лучшем мире, но вряд ли он так красив, как наш. — Кларенс протянул Генри небольшой белый конверт: — Вот вам на всякий случай, вдруг после службы забудете.

Генри нащупал внутри монету. Поднес конверт к носу и ощутил запах мятной пастилки среди влажного аромата цветов, наполнявшего зал. «Спасибо», — с трудом выговорил он.

Теперь, стоя под мелким дождиком на Озерном кладбище, Генри снова поднес к носу конверт. Мятный запах полностью выветрился.

— Прости, что так редко прихожу. — Монету Генри зажал в руке, а конверт сунул в карман. Прислушался к шуму ветра в кронах деревьев — как всегда, всерьез не ожидая ответа, но в душе чуточку надеясь его услышать. — Есть у меня одно дельце. Вот, пришел тебе рассказать. Да ты и так знаешь. — Взгляд Генри упал на соседнее надгробие — здесь были похоронены его родители. И снова взглянул на могилу Этель. — Ты всегда так хорошо меня понимала.

Пригладив тронутые сединой виски, влажные от мелкого дождика, Генри опять заговорил:

— Я ничего, держусь. Только беспокоюсь о Марти. Мне всегда за него тревожно. Прошу, присмотри за ним, а о себе я и сам позабочусь. Ничего, не пропаду.

Генри посмотрел по сторонам, не застанет ли его кто за этим странным разговором с пустотой. Нет, ни души. Этель и та, наверное, не слышит. Одно дело обращаться к ней дома, где она жила. А здесь, в кладбищенском холоде, рядом с могилой родителей, еще острее чувствуешь, что ее больше нет. И все равно он должен был прийти сюда проститься.

Он поцеловал монету и положил на надгробие. «Монетка на счастье. Теперь это все, что я могу дать. Так будь же счастлива без меня».

— Мне пора, — сказал он, шагнул назад, уронил руки, отвесил три глубоких поклона.

Перед уходом Генри достал из букета Этель цветок и положил на могилу матери. Смахнул с надгробия отца опавшие листья и, раскрыв зонт, двинулся под гору, в сторону парка Добровольцев.

Назад он шел длинной извилистой тропкой. Что ни говори, место все-таки красивое, его не портят даже мрачные могилы, немые свидетели горя. Здесь покоится дочь вождя Сиэтла и прочие знаменитости — Эйза Мерсер[7]. Генри Йеслер[8]. Настоящий музей забытой истории Сиэтла. И часть его — военный мемориал «Нисэй» в северо-восточном углу кладбища. Небольшой монумент, терявшийся на фоне памятников семьи Нордстром, в честь японских ветеранов Второй мировой — американцев японского происхождения, сражавшихся с немцами. В те дни на него мало кто обращал внимание, лишь Генри, неспешно проходя мимо, приподнял шляпу.

11

Говори по-американски 1942

Генри стоял перед зеркалом, собираясь в школу. Он попросил маму погладить ему одежду, но складки все равно остались. Генри примерил бейсболку, но передумал надевать и заново причесался. Утро понедельника он всегда ждал с волнением. Начинал волноваться еще в воскресенье днем. И хотя он привык к порядкам школы Рейнир, с каждым часом у него сильней сжималось сердце. С каждой минутой ближе возвращение в школу для белых, а с ним — хулиганы, насмешки, работа в столовой с миссис Битти. В то утро, однако, Генри радостно предвкушал большую перемену. Драгоценные сорок минут на кухне с Кейко стали его любимым временем. Нет худа без добра? Пожалуй.

— Ты прямо-таки сияешь, — заметил по-китайски отец, хлебая джук — густой рисовый суп с кусочками консервированной капусты. Генри этот суп не очень-то любил, но послушно ел, из уважения к маминому труду.

Генри сел за стол, выловил из своей миски ломтики консервированного утиного яйца и, пока мама не вернулась из кухни, переложил ей в тарелку. Генри и самому нравились соленые ломтики, но он знал, что это мамино любимое лакомство, а себя она всегда обделяет. На обеденном столе вишневого дерева стоял круглый вертящийся поднос; заслышав мамины шаги, Генри крутнул его, и мамина тарелка вернулась на прежнее место.

Отец поглядывал на Генри из-за газеты с заголовком на первой странице: «Капитуляция британских войск в Сингапуре».

— Ну что, привык к школе? Да? — спросил он, шурша газетой.

Генри, наученный горьким опытом не говорить дома по-кантонски, в ответ кивнул.

— Лестницу уже починили? Ту, где ты споткнулся?

Генри снова кивнул и уткнулся в тарелку с густым супом. Беседы у Генри с отцом были односторонние: Генри слушал, но ничего не говорил. Он и вообще редко подавал голос, разве что на английском, в доказательство своих успехов. Но отец понимал только по-кантонски и немного по-мандарински, и их беседы напоминали волны — шли сами по себе, словно приливы двух океанов.

На самом деле лестница была ни при чем, в первый школьный день Генри досталось от Чеза Престона. Но родители так радовались, что Генри попал в Рейнир, и отозваться о школе плохо значило бы огорчить их до глубины души. И Генри выдумал историю про лестницу — и рассказал «по-американски». Родители, ясное дело, ни о чем не догадались, умоляли «беречься». Генри как мог старался им угодить. Каждый день ходил в школу против потока китайских ребят, дразнивших его белым дьяволом. Работал в школьной столовой, где белые дьяволята обзывали его желтым. Ну и пускай, буду делать что нужно, думал Генри. Но все-таки тяжело все время «беречься».

Генри доел завтрак, поблагодарил маму, сложил в сумку учебники — все в новых обложках, из рекламных листовок джаз-клуба.

В среду после уроков Генри и Кейко убирали классы: выносили мусор, выбивали тряпки. Покончив с работой, ждали, когда минует опасность. Чез и Дэнни Браун каждый день снимали флаг, поэтому задерживались чуть дольше остальных. Но последний звонок прозвенел полчаса назад, а их нигде не было видно. Генри дал знак Кейко, что путь свободен, — она пряталась в женском туалете, пока Генри нарезал круги по школьной автостоянке.

Генри и Кейко обычно уходили из школы последними, не считая сторожей. Сегодняшний день не был исключением. С сумками на плечах они сошли с крыльца, миновали пустой флагшток.

Генри заметил у Кейко в сумке альбом, тот самый, что видел в парке.

— Кто тебя научил рисовать? — «Да так хорошо», — добавил про себя Генри с ноткой зависти, втайне восхищаясь ее талантом.

Кейко дернула плечом:

— В основном мама. Она в мои годы была художницей. Мечтала уехать в Нью-Йорк, работать в галерее. Но сейчас у нее руки болят и она почти не рисует, все краски и кисти мне отдала. Хочет, чтобы я поступила в Корниш, школу искусств на Капитолийском холме, — слышал, наверное?

Генри слышал про Корниш, четырехлетний колледж для художников, музыкантов, танцоров. Модное, престижное заведение. Он был сражен наповал. Генри не был знаком ни с кем из людей искусства, кроме разве что Шелдона… и все-таки…

— Тебя не примут.

Кейко застыла, устремив взгляд на Генри:

— Почему не примут? Потому что я девчонка?

Генри порой недоставало такта, он не знал, как сказать, чтобы не обидеть, и брякнул первое, что пришло в голову:

— Потому что ты японка.

— Вот мама и хочет, чтобы я попробовала. Я стала бы первой. — Кейко обогнала Генри на пару шагов. — Кстати, о маме: я ее спросила, что значит «оай дэки тэ урэси дэс».

Генри шел чуть позади, беспокойно озираясь. Он задержал взгляд на цветастом платье Кейко. Такая на вид скромница, а как умеет поддеть!

— Это меня Шелдон научил, — попытался оправдаться Генри.

— Хорошие слова. — Кейко остановилась, будто любуясь пролетавшими в вышине чайками, перевела взгляд на Генри, в глазах сверкнули озорные огоньки. — Спасибо тебе. И Шелдону заодно. — Она улыбнулась и зашагала дальше.

На углу, где обычно стоял Шелдон, было тихо и пусто — ни музыки, ни зрителей, ни самого саксофониста. Он всегда играл через дорогу от здания отопительной компании «Рейнир», где вход с начала года был завален мешками с песком для защиты от бомбежек. Туристы безразлично шли мимо, будто Шелдона никогда здесь и не было. Генри и Кейко озадаченно переглянулись.

— Он был здесь утром, я его видел. Сказал, что проба в «Черном лосе» прошла удачно. Может, его снова пригласили?

Наверное, Оскар Холден предложил ему постоянную работу. По словам Шелдона, у него каждую среду концерты с импровизацией. Бесплатные — кто хочет, приходит поиграть или послушать.

— До скольки тебе разрешают гулять? — спросил Генри, глядя на неоновые вывески джаз-клубов по обе стороны Джексон-стрит.