Сборник рассказов

— Еще можно, если хочешь.

— Нет. Ты иди, только не оглядывайся. Я буду смотреть. Хочу тебя запомнить.

Здесь подходящие декорации: широкий провал перекрестка, свет витрин. Будет удачно сочетаться с березовой аллеей в пансионате, по которой они гуляли в начале.

Поцелуй прохладен.

Спина Андрея удаляется, время от времени теряясь в пешеходной толчее, выныривая снова, пока, наконец, чей-то силуэт, ничем не примечательный, спешно пролистанный, как все остальные, не закрывает его от Лилечки насовсем — и ее растерянный взгляд возвращается к этому, последнему, распознает в нем студента в полосатом шарфике, с наушниками в ушах, с торчащими из кармана перчатками — и, кажется, надеется разглядеть в нем отблески Андрея.

Вернувшись в номер, Лилечка ложится, не раздеваясь, на кровать — и лежит так тихо, без сна, слушая каждый ночной звук и шорох, как беспомощная больная сука, терпеливо дожидающаяся выздоровления. Она помнит одну такую. Старая тонкомордая дворняга. Сломала где-то лапу. Лежала на ступеньках сторожки и смотрела страшными человеческими глазами.

Хорошо, что поезд ранний. Плохо, что завтра выходной.

Дома, отослав детей к бабушке с дедушкой, Лилечка погрузилась в изматывающий марафон генеральной уборки, вплоть до мытья люстр, до выскабливания пластилина из-под плинтуса, до пересаживания кактуса в новый горшок. Совершенно случайно на лестничной клетке выловлен и водворен к поломанной стиралке сантехник. Давным-давно купленный шланг заменен — и после ухода сантехника генеральная уборка продолжена стиркой штор.

К середине ночи можно было выпить и позволить себе вспомнить Андрея. Ничего, кроме водки, в доме не нашлось. В уголке холодильника скромно старился апельсин. Лилечка выдавила сок, смешала себе отвертки и встала к окну — так же, как стоял Андрей, рассказывая про Москву и Воронеж.

— Спасибо, — сказала она в чернильное звездное небо, покручивая на пальце прощальное колечко. — Было замечательно.

Андрей еще попытался наладить с ней переписку по электронной почте — о том о сем, о погоде, о своем сериале — но Лилечка не смогла. Впустую просиживала перед компьютером, не в силах набрать хотя бы несколько предложений. Так и не осилила шутливый светский тон, предложенный Андреем, и переписка угасла сама собой.

Больничные будни затянули в привычный круговорот, спасая от всего несбывшегося. Тяжелых было не по времени много: до весеннего пика далеко, но множественных инфарктов и сердечной пневмонии — полные палаты. Теперь приходилось еще и за Мариной следить, оберегать от проколов. После того как на Павлика завели дело в связи с кражей препаратов, Марина сделалась сама не своя. Препараты — то, что от них осталось — нашли у Павлика дома, в бачке унитаза, и в тот же день заключили под стражу. Марина методично, каждый четверг, напрашивалась к нему на свидание и каждый день убеждала Лилечку, что в сейф залез не он, а дочь его Катя, которая одно время работала здесь санитаркой и больницу знает как свои пять пальцев. Непривычно часто звонил Егор: справиться о детях, поинтересоваться состоянием Лилечкиного кошелька. Перебежал он, как говорили, туда же, куда и шесть лет назад, к бывшей своей пациентке. Жгучая брюнетка, метр восемьдесят, мастер спорта по синхронному плаванию.

— Ну, может, отмучился мужик, — размышляла Марина, отвлекаясь ненадолго от мыслей о своем Павлике. — Остановился же на чем-то.

Саша просил купить ему новый телефон: в классе у всех уже сенсорные. Лилечка обещала на Новый год, выторговав взамен годовые «пятерки» по всем предметам. Тима подрался. Видимо, неудачно. На зашитой губе остался шрам. Лилечка ждала, пока сын смирится с поражением и будет готов рассказать ей о драке — но была уверена, что в истории замешана девочка.

На Восьмое марта, вечером, пришел Егор. Мальчишки в качестве трудового десанта были откомандированы к бабушке — намечалось крупное семейное застолье — о чем Егор, судя по всему, знал: незадолго до этого ходил с детьми на каток.

Пришел с большим желто-красным букетом роз. Портфель выразительно позвякивал.

— Бог мой, — удивилась Лилечка нелепому букету. — Это что за язык цветов, Карагозов? Переведи, не томи.

Заставив прежде принять у него цветы и поставить их в вазу, Егор усадил Лилечку на диван и рассказал, что уже больше месяца живет один, у своего интерна. От пловчихи ушел. Как отрезало. Все осознал. Во всем виноват. Был сволочью.

— И остаешься, — поправила его Лилечка.

— И остаюсь, — покорно согласился Егор. — А этот букет… красное — любовь, желтое — измены. Не сочетается, правда?

И, подойдя к вазе, Егор принялся вытаскивать оттуда желтые розы. Вынув все до одной, выбросил в холл.

— Егор! Нет слов! — всплеснула руками Лилечка. — Я отвечу тебе позже, ага? Мне нужно подготовиться. У вас, кстати, клумбы перед больницей не убрали?

Но было ясно, что Егор намеренно валял дурака. Решил потешить сентиментальной клоунадой. Для него это нечто. Как если бы знаменитый тореро в зените славы решился выскочить на арену в рыжем парике. Егор обычно возвращался без лишних слов. Подкупал подарками детей… «Ма, ну пусть папа сегодня переночует. Поможет мне самолет дособирать, нам еще долго…». Мог привезти новый холодильник и пробраться в дом вместе с грузчиками. Или его привозили друзья с загипсованными ногами: нырял со скалы, там мелко оказалось.

— И зачем ты мне рассказываешь о своей личной жизни, Карагозов? Хочешь дружить — зарегистрируйся в «Одноклассниках».

— Лиля, я не решаюсь просить прощения… Но я… В общем, другой человек… Как выяснилось.

— Так! — скомандовала Лилечка. — На выход!

Она почти его выпроводила. Стоя в дверях, Егор вспомнил:

— А Тима-то из-за нас подрался.

— Что?

— Да кто-то ляпнул, что у него родители шизанутые.

— Кто?

— Да какой-то пентюх во дворе. То ли Вова, то ли Валя.

И Лилечка его вернула. Усадила на кухне, принялась расспрашивать. Егор сначала рассказал ей о драке, о которой успел допытаться у Тимы. Потом намекнул, что видел Тишкину пассию. Незаметно на стол из портфеля перекочевала бутылка абсента, сироп.

Поговорили о мальчишках.

— Я в церковь ходил, — произнес вдруг Егор сипло, голосом смертельно раненного. — Насчет венчания.

Лилечка снова принялась его выпроваживать, потянула из кухни. Но, оказавшись в холле, посреди желтых роз, Егор сгреб Лилечку в охапку и утащил в спальню. Она расцарапала ему горло, но всерьез не сопротивлялась.

Кое-что навсегда. Есть в его неприкаянной брутальности чары, от которых Лилечка так и не нашла отворота.

Наутро все-таки прогнала.

К пловчихе Егор действительно не вернулся. От интерна съехал, снял квартиру в соседнем подъезде и, напичкав ее веб-камерами, соединил в сеть с домашним компьютером: аскетизм онлайн, никаких баб, покаянно жду прощения. Лилечка реалити-шоу «Егор-2» игнорировала, а мальчишки приняли с восторгом. Весь вечер только и слышно:

— Папа футбол смотрит. Папа на кухне. Папа мыться пошел.

На работе легче не стало. Больные лежали уже в коридорах, ремонт во второй кардиологии затягивался. Затягивалось и расследование по делу Павлика. Павлик путался в показаниях и на следственном эксперименте, когда его попросили продемонстрировать, как он шел на дело, умудрился ошибиться дверью. Марина добилась свидания, а по возвращении устроила жуткий разнос медсестрам: ляжки наружу, халаты не стираны. «Просил за Катей присмотреть, — поделилась она с Лилечкой наедине. — Лучше б удавить попросил, ей-богу. Рука б не дрогнула».

Первые робкие догадки мелькнули в начале апреля. «А вдруг?» — затаив дыхание, думала Лилечка и, как могла, старалась отвлечься от преждевременной радости. Отдежурила лишнюю смену. Сходила с мальчишками в кино. И вот уже пьяное счастье журчит по венам: беременна.

— Мама, мамочка! Я беременна!

Остальным не говорила, хотела оттянуть. Возраст, мало ли что. Но Марина догадалась сама: курить бросила, на лице такое выражение — будто голосам внимает.

— Лилька, ну ты ваще! Авантюристка.

Заметив живот, Егор вернулся без спроса, самозахватом — так же, как подарил ей третьего. Забавлял ее хозяйственными подвигами: надраивал полы, закупал продукты. Даже попытался готовить, но у Саши на отцовскую стряпню не хватало характера, и Егор из кухни отступил.

— Карагозов, ты так резко одомашнился, я за тебя боюсь. Хотя бы в боулинг со своими сходил. Или… не знаю… в бассейн.

Узнав о том, что мама родит ему брата или сестричку, Тима совершенно растерялся. Понимал, что должен теперь вести себя как-то особенно, но не мог придумать — как. Полы и посуда были уже заняты. Для начала, к радости Егора, принялся подтягиваться на турнике. Родители реагировали в том же ключе, что и Марина: «Авантюристка!», — но более развернуто. Один лишь Саша держался как ни в чем не бывало. Так же звонил на работу, льнул к Лилечке по вечерам, просил о чем-нибудь с ним поговорить, посмотреть вместе мультик. Подарил рисунок: папа, мама, он с братом — и огромный, как подъемный кран, аист опускает в их вытянутые руки белый сверток с жирной красной «тройкой» поперек.

Третий, показало узи, тоже мальчик.

Лилечка уединяется с ним в ванной. Растворяет морскую соль, капает на плошку со свечой ароматического масла. Персика. Или лаванды. И укладывается, внимательно наблюдая за погружением живота — будто живот может уплыть от нее или нырнуть слишком резво. Пускает тонкую струю воды, чтобы монотонным ее шумом отгородиться от звуков, долетающих из-за двери, и бережно гладит пальцами восхитительный розовый купол, сгоняя с него стайки вертлявых пузырьков. Лилечка разговаривает с ним о многом. О том, какие обои встретят его дома. Какую она купит ему кровать. О том, что будет зима. Ранняя, переменчивая. С ветром и мокрым снегом. Неприятно, зато проскочишь сразу, даже не запомнишь. Будешь наблюдать из теплой лоджии, сидя у мамы на руках, как рвется с цепи декабрьская непогода. Весной будет сквер, уложенный квадратными плитами, в стыки которых протиснулись коготки травы. Много детей вокруг, шумных, с игрушками наперевес. Потом будет лето. Зелень, жара, облака. Потом настанет осень.

У каждого из тех, что остались за дверью ванной, есть несколько вариантов имени для малыша. Лилечка просила каждое утро за завтраком называть ей по одному. Кто-нибудь из них произносит имя, Лилечка отхлебывает чай и прислушивается, как оно звучит. Выбирает.

Пальцы располнели, и подаренное Андреем колечко сидит как влитое. В прошлый четверг он прислал ей длинное нервное письмо, в котором объяснял, почему не может бросить жену, хотя любит Лилечку безумно, как никого никогда не любил. Лилечка пока не решила, что ему ответить.

Евгений Новиков. Любовница белого облака

От Иванкина всегда пахло оружием, потому что он был капитаном и частенько упражнялся в стрельбе из пистолета. Кроме того, Иванкин обожал скрипеть ремнями и сапогами и есть донельзя горячую пищу. На завтрак Вера раскаляла ему в железной миске щи, а к ужину подавала клокочущую на сковородке курицу.

Съев все поставленное перед ним, Иванкин опорожнял стакан смертельно горячего чая и короткими своими пальцами вытирал рыжие жесткие усы. Таким Иванкин был и пять, и десять лет назад, и даже пятнадцать, когда, еще будучи курсантом военного училища, начал встречаться с Верой. Уже тогда он пах оружием и обожал горячую пищу.

Обычно он приходил к Вере в маленький домик, где та жила с матерью, обедал, звал гулять по набережной или смотреть кино. После прогулок или просмотров фильмов Иванкин провожал Веру домой, а сам отправлялся на службу. Там он участвовал в маршах, совершенствовал шаг и пополнял голову знаниями, а походку — новыми скрипами.

Они расписались в мае, за месяц до выпуска Иванкина из училища. Через год Вера родила сына, через два Иванкину присвоили звание старшего лейтенанта.

Еще через год сын утонул в луже: в гарнизоне, где они жили, было много луж.

Прошло еще несколько лет, и Иванкину присвоили звание капитана. Он ожидал майорскую звездочку и требовал, чтобы Вера родила еще кого-нибудь. А ей это никак не удавалось.

Вообще, она была из тех, у которых все не как у людей. На работе она неизменно делала ошибки в бухгалтерских счетах, на улице умудрялась попасть под дождь, способный так жестоко облепить ее пухлое стареющее тело, что встречные мальчишки хихикали.

После смерти сына Вера все чаще стала замечать, что от Иванкина пахнет не только оружием, но и красными щеками полковничьей жены Елены Ивановны.

— После наряда поехали с Егорычем на рыбалку, вот и задержался, — торопливо проходя в туалет, говорил в таких случаях Иванкин.

А Вера, вместо того чтобы броситься на него с алчными когтями, как это делают многие жены, или, закусив губу, обдумывать жалобу в политотдел, уходила в комнату. Там она останавливалась у окна и дрожала губами. Почему-то всегда в такие дни на улице было особенно грязно, шел дождь, и постоянный шум его совпадал с внезапным шумом унитаза.

— Да что ты на него смотришь, — шептала ей на работе Елена Ивановна, не догадывавшаяся, что та все знает, поскольку Иванкин порой пах не только оружием, но и ее красными щеками. — Он хвостом виляет, и ты вильни.

Полковничиха смотрела на Веру бесстрашными выпуклыми глазами и стойко ждала ответа. Но Вера не отвечала, и Елена Ивановна удалялась с гримасой возмущения. А на лицах отдельских женщин клубились улыбки.

О, какой ликующий смех сотряс бы помещение, если бы кто-нибудь сумел выведать у нелепой женщины, о чем она думает, когда Елена Ивановна оставляет ее в покое! Ведь в такие минуты Вера размышляла не о том, как отомстить капитану, и даже — не о своем попираемом достоинстве.

Она думала об облаках. Нет, не о тех, серых, рваных и беспокойно снующих, а о белых и величавых, грядущих в неведомые дали.

Еще в детстве Вера любила глядеть на такие облака и загадывать желание, потому что чувствовала — наступит время, когда они изменят ее жизнь. Так оно и вышло.

Однажды Вере приснилось, что она стоит посреди обезображенной весенними ручьями улочки и смотрит на облака. Вера не видела, как одно из них потихоньку спустилось с неба, а только почувствовала, что сзади к ней кто-то крадется. Обернулась, а облако — уже совсем рядом. Белое, чистое, даже края, упирающиеся в грязь, не подпорчены.

Затрепетала женщина и поняла, что не облако это вовсе, а ее любимый, и она должна принадлежать ему. Какой он, Вера не знала, потому что прежде у нее никогда не было любимого. Но в том, что это он, она не сомневалась.

Вера в страхе проснулась и прижалась грузным и жарким своим телом к капитану. Тот крепко спал.

«Но как же я могу изменить мужу?» — подумала Вера с ужасом. Однако, немного придя в себя, она решила, что глупо считать себя изменницей только потому, что приснилось облако.

Вера никогда не изменяла Иванкину, он был единственным ее мужчиной. И хотя другие, особенно когда Вера была еще совсем не стареющей, заглядывались на тучные ее бедра и грудь, не помышляла об измене. Даже когда узнала, что Иванкин не верен ей.

«Отчего мне приснился такой странный сон?» — думала Вера и не находила ответа. Заснуть снова она не смогла и промучилась в постели до утра.

Дневные хлопоты заставили ее забыть о виденном. Но вечером, когда капитан вернулся со службы, она не смогла взглянуть ему в глаза. Как не смогла сделать это и утром.

— Что с тобой? — спросил Иванкин. — Работы было много?

Не услышав ответа, он принялся за ужин, а потом уже ничего не спрашивал, только смотрел телевизор.

С некоторым страхом легла Вера спать и поначалу обрадовалась, что во сне на этот раз пришли дворники. Веселые, бородатые, они вели с ней какую-то оживленную беседу. Вера отвечала им, смеялась.

А потом вдруг один из дворников серьезно сказал: «Тебе повезло, что он выбрал тебя».

И тут Вера снова увидела приближающееся облако, и снова поняла, что нет ей спасенья. Облако обволакивало ее, и ей было так ужасно, что она изменяет капитану.

На этот раз Вера проснулась на рассвете, с отчаяньем глядела в бледный потолок и не могла понять, как же такое могло случиться, и кто она теперь. Изменница? Но ведь это был только сон.

«Другая бы на моем месте рассмеялась», — думала она, но щеки ее горели от позора.

Иванкин был в наряде, и она почувствовала к нему благодарность за это.

Отныне каждую ночь стал приходить к ней любимый. Вера по-прежнему не видела его лица и не слышала его голоса.

Иванкину она по-прежнему позволяла спать с собой, но однажды сказала:

— Не притрагивайся ко мне.

— Почему? — удивился Иванкин.

— Потому, что я не люблю тебя.

— Как так?

Иванкин медленно выбрался из-под одеяла и всю ночь курил на кухне, а Вера не могла сомкнуть глаз.

— У тебя кто-то есть? — спросил Иванкин, надевая утром шинель в прихожей.

— Да, — ответила Вера.

Иванкин, не торопясь, застегнул все крючки на шинели, помял своими короткими пальцами свой острый подбородок и без замаха ударил Веру по щеке. Она не обиделась, ей было только больно.

Несколько дней капитан не разговаривал с Верой. Приходя со службы, он сам нагревал себе ужин и спал на раскладушке в прихожей. Он готовился к нападению, которое наметил на воскресенье.

Он пришел вечером слегка пьяный. Сапоги и ремни его скрипели больше обычного. Вера сидела возле торшера в комнате и вязала.

— Дрянь! — сказал капитан, подходя к Вере и сбрасывая портупею на пол. — Ты не можешь никого родить от меня! Ты думаешь, что тебе кто-то заделает? Не жди, дураков нет!

Он с внезапностью плода, оторвавшегося от ветки, обрушился на Веру.

Та завизжала и изо всей силы толкнула его. Торшер хлопнулся на пол и ослеп. Вера была сильна, но капитан сноровист и взбешен. Его пальцы раздирали ее халат и выворачивали наизнанку белое тело. Капитан победил.

Потом он молча, вздымая бока, сидел на краю кровати и смотрел невидящими глазами на торшер, а Вера лежала и плакала.

Утром Иванкин как обычно отправился на службу, а Вера — на работу. После обеда ее позвали к телефону.