Сейф

— Наверно, Смерш возьмет наших людей в первые же дни. Русские сейчас хорошо разбираются, что к чему. Вспомните, как тщательно готовили Ипполитова, и то мы проиграли.

Видно, само воспоминание о провале той операции было непереносимым для Краусса — он скривился и ответил кисло:

— Никто ничего не знает, и если даже пятерым из сотни удастся перейти линию фронта и осесть в советском тылу, считайте, овчинка стоит выделки. Да и Хейсу трудно будет проверить сразу ценность нашей информации.

Кранке засмеялся беззвучно, однако тут же овладел собой. Он-то лучше всех знал, что пятеро из сотни — не худший вариант.

— Возьмите с собой в Штокдорф Валбицына, — посоветовал Краусс.

— Хотите продать его Хейсу отдельно?

— Он стоит не одну тысячу долларов, — заметил Краусс. — Кроме того, вы эти несколько дней, которые понадобятся мне для контакта с Хейсом, должны держать сейф под присмотром, а Валбицын знает русский, опытный и хитрый. Он сейчас дороже золота.

— Я предпочел бы, чтобы сейф охраняли Курт с Вернером...

— Эти двое? — кивнул Краусс в сторону эсэсовцев, подгонявших грузовик к воротам.

— Вполне надежны и готовы выполнить любой приказ.

— От них за полкилометра несет солдатским духом, если даже переодеть в гражданское и снабдить наилучшими документами.

— Пожалуй, — неожиданно легко согласился Кранке, — пусть остаются здесь. Отвезут сейф и возвратятся. Да и оборона города пополнится двумя отважными защитниками.

— А настроение у вас, вижу, улучшилось, — усмехнулся Краусс.

— Сейчас я угощу вас такими бифштексами, что будете вспоминать нас до самого Берлина. К тому же есть хороший коньяк.

— Захватите коньяк в Штокдорф. Мы выпьем его, когда сядем в «кукурузник».

— Лучше, когда приземлимся у американцев.

— И то правда, — подхватил Краусс.

Он постоял немного у дверей столовой, наблюдая, как эсэсовцы с помощью курсантов грузят сейф в кузов «мерседеса», и пошел есть бифштексы с чувством исполненного долга, почти избавившись от тревоги и напряжения, не покидавших его после возвращения в Германию. Ведь через два, самое большее — через три часа он вернется на аэродром, и «юнкерс» поднимется в воздух над немецким городом, который русские неотвратимо берут в клещи. Но сейчас даже доносящийся сюда гул русских орудий не может испортить ему аппетит.

2

Бобренок не удивился, увидев в кабинете Карего человека в немецком офицерском мундире. Подумал: пленный, доставленный сюда для допроса, но человек сидел на диване свободно, положив ногу на ногу и откинувшись на спинку, чуть ли не лежал, и смотрел на Бобренка с Толкуновым, замерших у дверей, спокойно и доброжелательно. Майор не заметил в его глазах беспокойства либо тревоги, лишь усталость и любопытство, вовсе не свойственные пленному, которому предстоит допрос в контрразведке. Правда, этот гитлеровский офицер мог не знать, что его доставили именно в Смерш, однако должен догадываться, что и в армейском штабе не может рассчитывать на дружеский разговор.

Карий сидел не за столом, как обычно, когда вел допрос пленных. Но переводчика в кабинете Бобренок не увидел и, еще не разобравшись как следует в ситуации, каким-то внутренним чутьем уловил: вызвали их с Толкуновым не для будничной беседы с очередным пленным. Пленных, не только офицеров, но и генералов, сейчас сколько угодно. Видно, этот человек в помятом мундире доставил такую ценную информацию, что Бобренка с Толкуновым решили разбудить — вчера розыскники принимали участие в задержании диверсантов, пытавшихся взорвать плотину на Одере и затопить прибрежные селения, потому и уснули только на рассвете.

Бобренок еще раз смерил человека в немецком обмундировании внимательным взглядом.

Несколько дней не брился, что, принимая во внимание фронтовую суматоху, совсем не странно; лицо осунувшееся, какое-то измученное, глаза уставшие... А полковник улыбается ему дружески, словно сидит перед ним не враг, а его приятель.

Карий оглянулся на розыскников нетерпеливо, будто не приглашал их, а явились они по собственной воле и прервали разговор на самом интересном месте. Спустя мгновение лицо его снова расплылось в улыбке. Он указал на свободные места на диване, но Бобренок остановился посредине кабинета нерешительно — ему не хотелось садиться рядом с гитлеровцем. Однако он не мог и ослушаться, стоял, переминаясь с ноги на ногу. Карий оглянулся удивленно, даже недовольно, а потом, сообразив, что именно сдерживает майора, лукаво прищурившись, сказал:

— Садитесь, товарищи, прошу знакомиться... — Он выдержал паузу и продолжал: — Старший лейтенант Мохнюк...

Бобренку хватило секунды, чтобы сообразить, кто такой на самом деле этот небритый и утомленный старший лейтенант. Он вытянулся и козырнул ему почтительно. Толкунов тоже приложил руку к фуражке, но ему пока было невдомек, почему майор Бобренок тянется перед старшим лейтенантом. Вдруг полковник Карий сказал такое, что даже Толкунову захотелось стать по стойке «смирно».

— Старший лейтенант Мохнюк почти три года работал на нас в «Цеппелине», прошу поздравить его, товарищи офицеры, с возвращением.

Небритый человек стал подниматься с дивана как-то нерешительно и смущенно, но Бобренок мгновенно преодолел расстояние, разделявшее их, и пожал руку сильно и радостно, как другу, с которым давно не виделись. Вдруг обнял его. Это внезапное проявление чувств растрогало Мохнюка: он положил майору руку на плечо и заглянул ему в глаза, широко улыбаясь.

— Он же Седой, — уточнил Карий, — выводил нас на агентов «Цеппелина».

— Знаешь, сколько я на тебе орденов заработал! — шагнул к Мохнюку Толкунов.

— Заслуги старшего лейтенанта тоже отмечены, — сказал Карий, и видно было, что он вовсе не одобряет откровение капитана. — Впрочем, эту проблему вы еще успеете обсудить, а теперь за дело, товарищи розыскники. Думаю, сообщение старшего лейтенанта заинтересует вас. — Полковник обернулся к Мохнюку, тот посмотрел на него вопросительно.

Карий, предложив всем сесть, начал деловой разговор:

— Прошу вас, проинформируйте офицеров о событиях в «Цеппелине».

Мохнюк с отвращением провел ладонью по небритому подбородку, видно, привык к аккуратности и колючие щеки раздражали его. Однако он пересилил себя и стал рассказывать ровным тоном, с интересом поглядывая на розыскников:

— Позавчера в «Цеппелин» прибыл штурмбанфюрер СС Краусс. Прилетел из Берлина «юнкерсом». Установить это было нетрудно, поскольку у меня хорошие отношения, точнее, были такие отношения с шофером начальника «Цеппелина», и тот проболтался, что Кранке ездил встречать берлинское начальство. Собственно, Краусс не держал в секрете свое прибытие, не таился, и я сам видел, как они вместе с Кранке обедали в нашей столовой. Вообще, появление в «Цеппелине» начальства из главного управления имперской безопасности — не редкость, но привлекло внимание вот что: во время визита Краусса к нашей канцелярии подогнали «мерседес» и погрузили на него сейф, стоявший в кабинете Кранке. Так сказать, святая святых «Цеппелина». В нем хранятся шифры, списки агентов, заброшенных в русский... — запнулся и поправился: — то есть в наш тыл, личные дела агентов. Самые секретные документы. В кабину «мерседеса» сел инструктор школы Валбицын, специалист по документам, мерзкий тип, к тому же алкоголик, но специалист классный. Вслед за грузовиком выехал «опель-адмирал» с Кранке и Крауссом. Машины возвратились часа через три, может, несколько позже. Но, учтите, уже без Кранке и Валбицына. Обязанности начальника перешли к оберштурмфюреру СС Телле. По его указанию из курсантов школы начали формировать группы в составе двух-трех человек, переодетых в форму наших офицеров. Я принимал непосредственное участие в инструктаже диверсантов, потом мне удалось перейти линию фронта.

— А мы должны обезвредить других... — вмешался Толкунов.

Карий предостерегающе поднял руку.

— Не спешите, капитан, — заметил он неодобрительно. — И прошу внимательно слушать. — Он кивнул Мохнюку, и тот продолжал:

— В кабинете Кранке я нашел карту города и прилегающих к нему районов. — Он указал на карту, расстеленную на столе у Карего. — обычная карта, без каких-либо пометок, потому оберштурмфюрер Телле и не обратил на нее внимания. Только в одном месте, на запад от Бреслау, обведена карандашом местность в районе городка Сведбург. Точнее, между Бреслау и Сведбургом, километрах в двадцати пяти — тридцати от города. Именно на такое расстояние должен был отъехать водитель грузового «мерседеса» (помните, он возвратился в «Цеппелин» через три часа: за час, принимая во внимание загруженные прифронтовые дороги, вряд ли сделал бы больше тридцати километров, еще час на обратный путь, остальное время — чтоб добраться до указанного пункта, уладить дела, выгрузить сейф).

— И вы считаете, — нетерпеливо спросил Бобренок, — что сейф с секретными документами «Цеппелина» спрятан где-то в районе Сведбурга?

— Мы со старшим лейтенантом не исключаем такой возможности, — сказал Карий.

— Но ведь вы говорили, что штурмбанфюрер Краусс прилетел «юнкерсом». Могли погрузить сейф в самолет и отправить в Берлин.

Мохнюк покачал головой.

— Нет, — возразил он, — сначала я и сам думал так, но потом расспросил шофера, его вместе с эсэсовцами, несшими службу в команде «Цеппелина», отправили на передовую, и он по этому поводу напился. Так вот, ругался последними словами, поносил Кранке, обвиняя в измене. Мне не удалось установить, куда именно отвозил он Кранке с Крауссом, водитель лишь сказал, что ожидал гауптштурмфюрера, уехавшего куда-то вместе с Крауссом на «мерседесе», но возвратился только Краусс, и шофер отвез его на аэродром.

— А эсэсовцы? — уточнил Толкунов. — Которые грузили сейф? Их не расспрашивали? Или они тоже остались с Кранке?

— Нет, они возвратились, и Телле отправил их на передовую. У меня сложилось впечатление, что оберштурмфюрер спешил с этим, чтоб замести следы. Расспрашивать эсэсовцев я не рискнул, это вызвало бы подозрение.

— Значит, с сейфом остались Кранке и Валбицын? Может, еще кто-то? — спросил Бобренок.

Мохнюк пожал плечами.

— Наши сомкнули кольцо вокруг Бреслау спустя день после исчезновения Кранке. Больше я ничего не знаю.

— Телле остался в городе?

— Он провожал меня.

Бобренок склонился над картой. Кажется, очерчен совсем маленький клочок земли, однако на нем разместились четыре деревни, еще хутора, попробуй найти тут сейф. Обычный стальной ящик, его можно спрятать так, что и через сто лет не сыщешь.

— Фотографии?.. — спросил он вдруг, оторвавшись от карты. — У вас нет фотографий Кранке и Валбицына?

— Кранке — нет, а Валбицын — вот он. — Мохнюк ткнул пальцем в обычный любительский снимок, лежавший на столе у Карего.

Выходит, полковник уже подумал над этим и, вероятно, у него есть какие-то идеи. Бобренок поднял глаза на Карего, как бы рассчитывая на помощь, но полковник промолчал. Майор потянулся к фотографии: четверо, видно, не очень трезвых мужчин в немецких мундирах улыбаются, таращась в объектив. Крайний слева — Мохнюк.

— А где Валбицын? — спросил Бобренок.

— Высокий, посредине, — объяснил Мохнюк.

Коротко подстриженный человек с удлиненным лицом, тонкими бровями и такими же тонкими, будто подведенными губами. Не улыбается, а вроде бы кривится с чувством собственного превосходства, словно попал в общество, не достойное его.

— Сегодня же получите фотографию Валбицына, — сказал Карий на удивление буднично, точно он с розыскниками уже обсудил все и остается выяснить лишь незначительные детали.

Однако Толкунов счел возможным переспросить:

— Выходит, товарищ полковник, вы поручаете нам разыскать сейф «Цеппелина»?

— Вам вместе со старшим лейтенантом Мохнюком.

Толкунов смерил Мохнюка не совсем одобряющим взглядом. Полковник понял его и объяснил:

— Щеглов уже приготовил старшему лейтенанту обмундирование, после обеда поезжайте в Сведбург.

— Зачем?.. — вдруг совсем по-домашнему развел руками Толкунов. — Зачем они вывезли сейф из Бреслау? Всего за каких-то паршивых тридцать километров?

Полковник посмотрел на него задумчиво. Спросил неожиданно, будто и некстати:

— Скажите, капитан, сколько у вас ранений?

— Три.

— А сколько ваших товарищей убито? С разумным и опытным врагом воюем, неужели, считаете, они не предвидели, что через несколько дней мы окружим Бреслау?

— Ну, — совсем простодушно парировал Толкунов, — об этом и я догадывался, но, скажите, почему они не забрали этот проклятый сейф в Берлин?

— Чтобы прибавить нам хлопот, — вполне серьезно заметил Бобренок, хотя глаза у него смеялись. — Чтобы не сидели мы с вами, капитан, без дела.

— Вот чертовы фрицы, — пробурчал Толкунов, — даже в контрразведку свой поганый нос стали совать. — Прищурившись, взглянул на Карего и спросил: — Думаете, что-то весьма хитромудрое задумали они и пока что затаились?

— Очевидно, да, — согласился полковник. — Вот найдем сейф и получим ответы на все ваши вопросы.

3

Миша сидел на бричке, оставленной под сараем, нарушив суровый порядок, установленный самим управляющим: должен был обязательно загнать бричку в сарай, предварительно очистив колеса от грязи. Но управляющий уже второй день не появляется на их хуторе. А сегодня утром прибежал Славка Мигуля. Он клялся и божился, что вчера через деревню на Сведбург прошли русские танки, сам видел их — с красными звездами на башнях — и разговаривал с танкистами, вот так, как сейчас говорит с ним, с Мишкой. Танкисты сказали, что Гитлеру капут и вообще капут всем фашистам, скоро Берлин станет нашим.

Миша слушал раскрыв рот, верил и не верил, знал, что вот-вот придут свои. Тут, в деревне Штокдорф, об этом только и судачили, но чтоб собственными глазами увидеть танки с красными звездами... К тому же этот Мигуля трепач, мог и соврать, однако, видно, не соврал, потому что ночью на востоке, где Бреслау, небо светилось и гремело так, будто разразилась гроза.

Да, судя по всему не сбрехал, ведь когда это было, чтобы управляющий хоть раз на дню не заглянул в коровник, не поинтересовался надоями молока... А сегодня утром Миша впервые сам без фрейлейн Эльзы слил молоко в бидоны и доставил к шоссе, откуда их отвозили грузовиком в Сведбург.

Внезапно Миша подумал, что мог бы не отвозить бидоны, обошлись бы проклятые немцы без молока. От этой крамольной мысли сначала стало страшно, но лишь на мгновение, какое-то неуловимое мгновение, ведь Миша уже точно знал, что все миновало — и страх, и унижение, и тяжелый труд от темна до темна. Может, еще сегодня он увидит своих. Наконец пришли, и он снова почувствует себя человеком. Но даже осознание этого почему-то не сняло тревоги: Миша подумал, что сейчас появится управляющий Кальтц или, чего доброго, сам молодой граф фон Шенк. Лишь за то, что не почистил бричку и не закатил ее в сарай, грозило суровое наказание, вплоть до отправления в лагерь...

Миша поежился, представив, как Генрих фон Шенк стегает его кнутом. Однажды он видел, как молодой граф полоснул по лицу конюха — француза Жана Рике. Тот неделю ходил с красной полосой на щеке. Лишь вспомнив эту сцену, Миша гневно сжал кулаки, почувствовав, как кровь бросилась в лицо.

Соскочив с брички, сердито пнул ее ногой, услышал, как гогочут гуси на мураве за сараем, и вдруг у него созрело решение. Он остановился лишь на миг, раздумывая, потом обогнул сарай, точно зная, как поступит сейчас.

Степенный гусак скосил на Мишу недовольный подозрительный глаз, зашипел угрожающе и вытянул шею, однако юноша, внезапно шагнув к нему, крепко схватил за шею, сжав ее. Гусь замахал крыльями, стараясь вырваться, однако Миша сжал так, будто сворачивал шею не гусаку, а самому управляющему — бычью, толстую, ненавистную шею Кальтца, раненного в руку еще под Дюнкерком. Жаль — в руку, а не в шею. Бравый вояка навсегда остался обер-лейтенантом, тупым, ограниченным, сварливым, жестоким, и Миша, вложив всю свою ярость и силу в кулаки, не заметил, что гусак уже отяжелел, опустив бессильные крылья.

Обогнув пруд, Миша еще издали увидел Лесю. Девушка спешила к коровнику и запыхалась. Заметив, как тянет Миша тяжелую птицу, отступила с тропинки, глаза у нее округлились, лоб наморщился. Она протянула руки к Мише, будто хотела остановить, но юноша сам остановился, шутливо подбросил птицу, словно не случилось ничего особенного, и сказал так, точно речь шла о чем-то будничном и незначительном:

— Приходи, Леся, к нам обедать. Мать зажарит, а то давно я не ел гусятины...

— С ума сошел?.. — наконец выдохнула она. — За это же тебя...

— А дудки! — вдруг победно крикнул Миша, осознав внезапно, что все самое страшное позади и теперь ему нечего бояться. — Чихать я хотел на фрицев! Слышала, наши пришли!

Но по ее округлившимся испуганным глазам понял, что Леся ему не поверила, небось и все не поверят, пока сами воочию не убедятся.

Да и что можно объяснить этой девчонке?

Правда, Леся всегда нравилась Мише, вернее, ему казалось, что всегда. Но началось это лишь полгода назад, осенью, когда скирдовали солому и он подавал ей наверх снопы. Вдруг девушка поскользнулась. Миша поймал ее, прижал к себе, лишь на миг ощутив пружинистое и разгоряченное от работы тело. С тех пор не мог забыть того прикосновения... Теперь он старался всякий раз встретиться с девушкой по дороге в коровник или в другом месте. Как-то вечером, когда сидели у барака, попробовал даже обнять и поцеловал несмело, но девушка оттолкнула его, хотя и не очень сильно. А утром Миша поймал ее вопрошающий и как бы выжидательный взгляд. Хотел сказать, что лучше ее нет даже среди полек, работающих на центральной усадьбе поместья, — французы говорили, что таких красавиц надо поискать и в самом Париже, — но постеснялся, смолчал об этом, однако был почему-то уверен, что Леся догадывается о его чувствах, и ждал лишь удобного момента, чтобы объясниться.

Менее удобного, чем сегодня, наверно, не выпадало за все последнее время. Миша, переступив через гусака, схватил девушку за руку и притянул к себе. Она не противилась то ли с перепугу, то ли ошеломленная Мишиным сообщением, а Миша вдруг обнял ее, прижал крепко, теперь уже точно зная, что не было и никогда не будет у него такого счастливого дня.

— Отпусти, сумасшедший... — прошептала Леся, но не отстранилась, наоборот, положила ему голову на плечо. Так стояли они, притихшие и испуганные, не видя и не слыша ничего, забыв и о войне, и о коровах, мычавших в ожидании Леси. Вдруг где-то совсем близко загудело. Девушка выскользнула из Мишиных объятий. Гул превратился в грохот, и сразу же совсем низко, юноше даже показалось — подпрыгни и зацепишь рукой, — прошли три самолета с красными звездами на крыльях.

Миша поднял руки и закричал неистово «ура!», думая, что с самолетов его увидят и услышат, но стальные птицы исчезли за коровниками, а он все еще стоял с поднятыми руками и ощущал на пылающем лице холодок от вихря, поднятого пронесшимися над ним самолетами. Наконец увидел Лесю и спросил у нее, словно не верил своим глазам и нуждался в немедленном подтверждении:

— Ты же видела, это свои?!

— Наши... — ответила она растерянно.

Миша, схватив ее за руку, потянул к бараку.

— Коровы недоеные...

— Черт с ними!

— А молоко? Что скажет Кальтц?

— Немецкое молоко! Тьфу, — плюнул он.

— Коров жаль.

— И коровы немецкие! — Он подхватил гусака. — И этот был немецким, а стал моим. Пойдем... — Девушка еще колебалась, но Миша сказал то, что окончательно убедило ее: — Надо сказать нашим, может, и не знают.