— Чего тут говорить, — мне хотелось свести беседу с ее высокого тона, — если ты будешь думать только о других и у тебя не останется никаких собственных желаний, тогда и терять нечего. Тогда и умереть не страшно!

— Не думай, что ты загнал меня в угол, — сказала Нано. — Нет! Лучше жить без желаний, чем быть рабом своих желаний, рабом страха. Ты знаешь, что случилось с одним моим знакомым? Он умер от апоплексического удара. И знаешь, отчего? Оттого, что хозяин его конторы в то утро посмотрел на него косо.

Арзнев Мускиа, видно, был увлечен разговором.

— Увы, госпожа Нано, — сказал он, — человека такой доброты можно считать почти что богом. Но и он боится смерти.

— Я с вами не согласна.

— Тогда скажите мне, что за цель у этого человека?

— Цель одна — творить добро, уничтожать зло.

— Это его назначение, содержание его жизни, и на своем пути он будет стараться до конца исчерпать себя. До конца исчерпать тот талант доброты, что дало ему провидение, и лишь потом умереть. А до этого он будет хотеть жить и будет бояться умереть. Не так ли?

— Нет, не так. Страх — это совсем другое, от него разрывается сердце, как у моего знакомого, а то, о чем говорите вы, не страх, а иное, возвышенное и прекрасное чувство.

— Удивительно, — сказал я, — люди с таким предначертанием не умирают, пока не исполнят того, что им должно исполнить на земле. Я знаю много примеров… Живут, пока не выполнят свой долг, не растратят сил, а потом и умирают, чаще всего как-то необычно.

— Да, умирают, — подхватила Нано. — Но для таких людей смерть — это начало другой жизни, не так ли, батоно Арзнев? Они сами исчезают, но семена, брошенные ими в землю, будут совершать свой вечный круговорот и давать плоды тогда, когда имена их сотрутся в памяти людей.

— То, что вы говорите, — сказал Арзнев Мускиа, — напоминает мне слова настоятельницы одного монастыря, матери Ефимии. Она любила говорить красиво. Мне кажется, и стихи потихоньку писала. Как-то она сказала мне: «Сын мой, расплавленный воск до конца догоревшей свечи и сам по себе прекрасен, но проступает в нем и та красота, что тихо мерцала и разгоняла мрак».

— Красиво! — У Нано заблестели глаза.

— Да, красиво, — задумчиво сказал Арзнев Мускиа. — Все что я знаю хорошо, но одно дело знать, а другое — верить, суметь возвыситься до веры… Я не переступил еще этот рубеж… Мне это нелегко дается…

Он говорил улыбаясь, но в словах его звучали доверчивость и печаль, и я увидел своего нового друга как будто в ином свете. А ведь ему тяжело, так тяжело, будто на его плечи легла самая большая ноша на земле, но прячет он ее глубже преисподней. Так показалось мне в эту секунду, но вот Арзнев Мускиа заговорил в прежнем тоне, и я отогнал свои мысли.

— А почему зло не может победить страха смерти, скажите мне, госпожа Нано? — спросил он.

— Арзнев, мне кажется, вы думали об этом больше, чем я. И можете ответить лучше, чем я. А то, боюсь, если я буду опять говорить, мы станем похожи на суфию и его паству. Только с одной разницей, что у нас паства знает больше, чем суфия.

Нано рассмеялась.

— Но я хочу знать ваше мнение.

— Извольте! Ведь мы согласились, что зло родилось на свет в результате страха смерти. А если так, то между ними — мир и согласие. Они не могут вступить в конфликт.

— Вы правы, — сказал Арзнев Мускиа. — Но ведь и добро может перестать быть добром, если человек, вместо того чтобы делать добро, будет спрашивать: а что такое добро?

Нано собиралась ответить, но я прервал ее, потому что хотел взглянуть на листок Ветрова:

— Ты говорила, что захватила его с собой?

Нано протянула мне листок и ответила лазу:

— Нельзя мудрить, а то мы дойдем до бессмыслицы. Я уверена, истина проста: добро это то, что хорошо для всех. Делай добро и не жди ни вознаграждения, ни результатов. Иди дальше и опять делай добро. Вот и все, что нужно, когда сеешь семена добра, вот условия для доброй жатвы.

Я стал разглядывать листок бумаги. На нем и вправду были имена женщин с какими-то точками вокруг каждого. У одних пять точек, у других — две. Около имени Нано стояло пять точек.

Я повертел список и передал его Арзневу.

— Эти точки сделаны разными чернилами, — сказал он. — А некоторые карандашом. Ставились, стало быть, в разное время.

Я взял список снова. Арзнев Мускиа был прав.

— Как ты думаешь, что это значит?! — спросил я лаза, как будто госпожа Нано Парнаозовна Тавкелишвили-Ширер пришла за советом к нему, а не ко мне.

— Можете ли вы вспомнить, — спросил Мускиа, обращаясь к Нано, — сколько раз вы виделись с Ветровым с тех пор, как он наговорил вам дерзостей об офицерах?

— Сколько раз? Сейчас соображу. Я помню, что он при этом каждый раз рассказывал, и могу сосчитать по рассказом.

Нано задумалась.

— Знаете что, — воскликнул я, и оба посмотрели на меня, — пообедаем сегодня вместе! Пока мы соберемся и доедем… Нано… Если ты будешь столь любезна и поедешь с нами, — клянусь честью, мы решим эту головоломку и разгадаем все секреты, какие только у тебя есть!

Нано улыбнулась и спросила:

— А куда?

— К Гоги.

— Я слышала про него, но не бывала никогда. Там, кажется, хор, поют старинные песни и гимны, да?

— Поют, и как поют!

— Странно, что в ресторане поют гимны, — сказала Нано.

— Так принято у Гоги. Там и посетители другие. Поедем — увидишь.

— В другой раз! — Нано оглядела свой костюм и, видно, решила, что он не подходит для столь многолюдного места.

— Сегодня лучше где-нибудь за городом, где меньше народу… На воздухе, ведь такая погода…

— И я так думаю, Ираклий. Не хочется сегодня видеть людей, — поддержал ее лаз.

— Пусть будет так.

Я хотел распорядиться, чтобы запрягли коляску, но Нано остановила меня:

— Не нужно. Моя стоит перед конторой.

— Что ж, едем, — сказал лаз. — А по дороге попробуем раскусить этого Ветрова.

Когда мы садились в коляску, Арзнев Мускиа спросил Нано:

— Что вы кончали там?

— Факультет словесности… Правда, тому, о чем мы говорили, я научилась не там.

— Я понимаю… Научить можно всему, но это — знание, а не вера, вере научить нельзя.

Через несколько минут рыжие жеребцы мчали нас к Ортачала.

— Сколько же раз видел вас Ветров, вы не вспомнили? — спросил Арзнев Мускиа.

— Вспомнила… Пять раз, если не считать разговора об офицерах.

— Вы в этом уверены?

— Безусловно.

— Значит, после каждой встречи он ставил, видимо, по точке на этом листке у вашего имени.

Нано взяла листок, взглянула на него и, помолчав, спросила:

— Ну и что же?

Я уже понял, в чем дело, и попытался ей объяснить:

— Видишь, после тебя тут вписана Сусанна, около нее три точки, значит, она встречалась с Ветровым три раза. Выше Надежда Иванова — пять точек. Кроме того, обрати внимание на то, как стоят эти точки.

Первая точка была в начале каждого имени: видно, Ветров видел всех по одному разу, поставил точки и этим исчерпал первый круг встреч. При втором обходе, надо думать, с тремя ему не удалось встретиться, поэтому в конце их имени место для второй точки осталось пустым. При третьем круге бедняга, видно, так старался, что выбился из сил, без точки осталась только одна женщина — Алла. У Аллы — две точки, и те только вначале — одна за другой.

— Эта Алла уехала, может быть, из вашего города? — спросил Арзнев Мускиа. — Он видел ее только два раза, и больше не удавалось.

— Ее мужа перевели в Темирханшуру. Он — офицер, — пояснила Нано.

— Ну конечно, он не мог ее больше увидеть. В Темирханшуре свой Ветров, и тот Ветров наверняка найдет ее!

Мы расхохотались. Хотя ничего смешного в этом не было, но, когда людям хорошо друг с другом, они легко и охотно смеются.

— Арзнев, ты думаешь, эти встречи могли носить специальный характер? — спросил я.

— Специальный? — переспросил он. — Не знаю пока. — И обратился к нашей спутнице: — Госпожа Нано!..

Но она прервала его:

— Знаете что, зовите меня просто Нано… Мне кажется, мы знаем друг друга сто лет…

Лаз улыбнулся и после секундной паузы ответил:

— Спасибо вам за это. Но я отношусь к вам с таким почтением, что говорить вам «вы» доставляет мне радость. Но при одном условии, что вы будете называть меня просто Арзнев или лаз, и на «ты». Такая форма дружеских отношений мне кажется самой достойной вас, не отказывайте мне, прошу…

Меня поразил душевный такт этого человека… Казалось бы, пустяк, но в этом пустяке, как в капле воды, отразились отношения лаза и Нано такими, как они сложились в тот день. Это почувствовала сама Нано и проговорила как бы про себя:

— Подобрал все-таки ключ к замку! — А потом весело и громко: — Лучше — лаз.

— И теперь, — сказал Арзнев Мускиа, — вспомните, о чем говорил с вами Ветров. Что рассказал он при первой встрече?

— О разбойнике, — ответила Нано. — В окрестностях Закатала, оказывается, есть разбойник, и зовут его Мамедом. Так вот этот Мамед в Лагодехи ворвался к кому-то в дом, задушил малыша в люльке при отце с матерью, поджег дом и убежал.

— Рассказал ли он об этом еще кому-нибудь из этих женщин?

— Рассказал.

— Откуда вы знаете?

— От той женщины. Она думала, что я не знаю, и передала как занятную новость.

— Ну, хорошо, а что он рассказал, когда вы увиделись второй раз?

— Тоже о разбойнике, теперь об Абрико. Он орудовал здесь, в горах Грузии. В лесу он насиловал маленьких девочек. Да, все его истории были про разбойников…

— И одна страшнее другой, не правда ли? — спросил я, хотя мне и так все было ясно. И Арзневу Мускиа тоже.

— Такими методами они борются с разбойниками, абрагами и вообще людьми вне закона, — сказал он.

Я вспомнил, что рассказал мне по секрету один мой знакомый, весьма осведомленный в подобного рода делах.

— Этот Ветров, — сказал я, — очевидно, служит распространителем слухов. Такое отделение недавно создано. Им, говорят, руководит сам начальник закавказской жандармерии. Значит, новому начинанию придают большое значение.

На этих словах Мускиа вдруг рассмеялся.

— Понимаешь, Нано, — сказал я, — этих женщин, и вместе с ними тебя, хотят использовать для распространения слухов. Ты можешь спокойно заниматься своей филантропией. У меня на примете есть человек, который бежал с каторги, не прислать ли его к тебе?

— Я согласна, но что означала болтовня про офицеров?

— В тайной полиции есть копилки сплетен. Оттуда он и почерпнул все это. В сущности, это своеобразный шантаж, вымогательство. Дал тебе понять — знаю, мол, твою тайну! Подобным приемом пользуются, когда вербуют в агенты.

— Ничего себе… Вот идиоты!

— А историю о грабеже ты так и не досказала, — я вспомнил об этом не только для того, чтобы переменить тему разговора, но и потому, что рассказ ее показался мне весьма занятным.

— Да, правда! Когда мы узнаем, чем все кончилось? — спросил лаз.

Нано посмотрела ему в глаза и сказала:

— Когда разговор зайдет о добре, Арзнев Мускиа!

Наша коляска въехала в ворота сада и остановилась у входа в духан.

ГОЛУБАЯ ТЕТРАДЬ

Прошло три дня. А мы почти не расставались. Все время были вместе и развлекались как могли — то дома, то в гостях, то на прогулках. Как дети, придумывали забавы и подчинялись своим капризам. Мы были счастливы, что нашли друг друга, и мечтали о том, чтобы нашей дружбе не было конца.

Несколько раз мы собирались в ресторан Гоги, но все время что-то мешало — то одно, то другое. И вот наконец решили, что больше откладывать нельзя. Ехать надо к пяти часам, когда начинает петь хор.