Мир Роджера Желязны. Лорд фантастики

Пол еле дождался очередного слабого кивка.

— Я не сомневался, что вы поймете! Вы разделили бы мой триумф, если бы могли остаться и посмотреть диораму в действии. К сожалению, вы должны отбыть. Моя начальница, которую ты помнишь как Лил, призналась в своей грубейшей ошибке. Она приняла вас за настоящего агента, человека, который, как она думала, был назначен для несения патрульной службы на вашей Луне. Однако ему, как выяснилось, дали другое задание, и он только что вернулся после его выполнения.

— Вы хотите сказать…

— Все дело в перепутанных цифрах, обозначавших место назначения агента 850-28-3294. Его номер должен был кончаться на 3249. В результате ваша сигнальная станция так и не дождалась патрульного. Карьера Лил висит на волоске и неминуемо рухнет, если она не сумеет немедленно исправить ошибку.

— Исправить?

— Это вполне возможно.

— Каким образом?

— Достаточно просто. — Пол возбужденно хихикнул. — Существует технология очень строго ограниченных путешествий во времени. Если нам удастся не создать парадоксальных нарушений причинно-следственных связей, мы сможем вернуть вас в те самые пространственно-временные координаты, где мы вас и нашли. Лил уже обо всем договорилась, мы отбываем немедленно.

Лил ждала их в том же небесно-голубом «Форде». Она холодно кивнула, не подумав извиниться, и сразу же стартовала, нырнув в транзитный туннель и вынырнув на Луне. Во время обратного полета на Землю он клевал носом, но к моменту высадки на тротуаре кливлендской улицы был бодр и свеж.

Опоздав на работу почти на час в то утро, он даже не потрудился объяснить задержку, но со временем стал замечать, что его взгляды на жизнь и искусство изменились. Поэзия осталась его первой большой любовью. Но, вернувшись из своего путешествия, он обрел новый язык — многогранную и часто мифологическую прозу.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Я познакомился с Роджером на Сан-Коне в 1977 году. Позже он переехал в Нью-Мексико и стал моим другом, но дороги в Нью-Мексико длинны, и мы узнавали друг о друге больше по нашим работам. «Роза для Экклезиаста» и другие ранние рассказы — отточенные произведения искусства, свидетельствующие о блестящем воображении, полные поэзии и литературных аллюзий. Поздние романы, такие, как серия об Амбере, отличаются той же неподражаемой оригинальностью, поэтическим воображением, но при этом плавно текут в легком на первый взгляд стиле эпической баллады.

«История, которую Роджер так и не рассказал» — это рассказ, навеянный именно этой происшедшей с ним переменой, которая раскрыла вторую сторону гения Роджера. В наши дни никто не зарабатывает на жизнь, создавая потрясающие короткие рассказы. Романы гораздо более прибыльны. Возможно, эта перемена была продиктована коммерческой необходимостью, но рассказ представляет и другое, альтернативное объяснение.

Нина Кирики Хоффман

НЕ СОВСЕМ МЕРТВЫЙ

«Остров мертвых» представил читателям мир, в котором богоподобные землеобразователи преобразуют планеты в соответствии с пожеланиями заказчика. В рассказе Нины Кирики Хоффман речь идет о привидениях и науке, а к процессу землеобразования прикладывает руку новый персонаж.

— Я знаю, что это звучит неправдоподобно, — сказал Крэнстон. Он некоторое время рассматривал дно своего стакана, а затем поднял на меня глаза из-под темных кустистых бровей. Он смахивал на человека, которому пошло бы курить трубку — обветренное лицо, прищуренные глаза.

— И весьма иронично, — сказал я. — Бьюсь об заклад, большинство людей, которых я знаю, отнеслись бы к этому так же. — Я поднял свой стакан в первый раз с тех пор, как он поставил его передо мной на стол. Он пристально следил за моими действиями. Я улыбнулся и сказал: — Что ж, объясни это.

— Уф, — выдохнул он, предварительно несколько раз открыв и закрыв рот. Теоретически призракам не дано поднимать вещи, в этом я был совершенно уверен. — Джейк, не хочу сказать, что я специалист по смерти. Я о ней не очень-то много знаю. Единственное, что мне известно, так это то, что я своими глазами видел, как тебя похоронили три дня назад, и теперь мне непонятно, какого черта ты здесь делаешь.

Я посмотрел на пейзаж, расстилающийся за окном квартиры Крэнстона, на зеленые солнечные лучи, ласкающие зеленовато-коричневый песок и зеленую реку, вспухшую от весенних дождей. Казалось, что лес на заднем плане нарисован черной тушью по влажной зеленой бумаге. На Эмери почва была зеленовато-серой, зеленовато-коричневой или зеленовато-красной, небо — зеленовато-синим, а вода могла похвастать всеми оттенками зеленого; растения же здесь произрастали красноватых тонов — от темно-пурпурного до сиреневого, хотя цветы встречались самых разнообразных оттенков.

Я был первым человеком, который умер на Эмери с тех пор, как мы основали тут колонию три года назад.

Вы можете подумать, что смерть здесь такая же, как и в других местах, однако, как выяснилось, это было не совсем так.

Я отпил из стакана. Вкус напитка изменился. Он стал ярче, богаче, со странными оттенками вкуса. Жидкость приятно пузырилась в горле.

— Уф, — опять выдохнул Крэнстон. — Джейк? Ты… ну, словом, ты ставил опыты на себе перед тем, как умереть?

Я рассматривал его, прищурив глаза. Моей работой была постепенная модернизация колонистов, так, чтобы их организмы лучше приспосабливались к условиям планеты. Вы берете планету, которая лучше всего подходит для колонистов, затем начинаете их обрабатывать. Добавляете в пищу молекулы местных веществ, кроите ДНК, которым предстоит налаживать межклеточное взаимодействие, и люди начинают постепенно меняться, как взрослеющие дети. Все это делается для того, чтобы они не испытали шока, увидев себя однажды утром в зеркале.

Сначала я, конечно, все испробовал на себе. Опыты на животных и компьютерное моделирование дают многое, но не все.

И потом, после того, как Ева ушла от меня к Рою, кому было какое дело до того, что со мной стало?

Впрочем, в колониях так не рассуждают. Крэнстон уже доказывал мне, что я был всем здесь небезразличен, потому что, хотя остальные и прошли частично ту подготовку, которую я прошел полностью, все же я был самым приспособленным организмом, сконструированным для колонии. Во мне нуждались, независимо от того, любили меня или нет.

Думаю, я получил слишком сильный шок от последней модификации. Я полагал, что это даст мне способность есть местные фрукты, не подвергая себя риску. Речь идет о тех штуках, напоминающих персики, которые ежегодно созревали на деревьях, усыпанных листьями, похожими на ложки. Эти фрукты сидели на ветках во всем своем красном, оранжевом и желтом великолепии, издавая соблазнительный запах, перед которым пасовал самый совершенный синтезатор ароматов. Они созревали и падали на землю, где кролико-белки лакомились ими, а потом шатались, как пьяные. Птицы-драконы тоже ели их и начинали летать зигзагами, во всяком случае те из них, кому удавалось взлететь.

Напиться допьяна казалось неплохой идеей.

Я проанализировал персики в первый же год нашей жизни на планете, определил все, что делало их опасными и несовместимыми с человеческой системой пищеварения. Затем я спланировал физиологические модификации, которые требовались для того, чтобы местные персики и другие фрукты и овощи стали полезной пищей, а не ядом. Модификации должны были происходить постепенно, чтобы ни один шаг не стал гигантским прыжком. Я инициировал медленные преобразования, которые тянулись неделями и месяцами, перемежаясь перерывами для акклиматизации и адаптации.

Последний шаг оказался слишком быстрым; мне следовало разбить его по меньшей мере на три стадии; но я становился нетерпеливым. Персики как раз созрели. Я чувствовал их призывный запах. Чего было ждать?

И я прыгнул.

Некоторые прыжки оканчиваются плачевно.

От первого фрукта я захмелел. Вкус его был восхитителен.

— Кто принял решение хоронить меня? Не похоже, чтобы у нас было здесь неограниченное количество земного материала, — сказал я. Постоянное ворчание по поводу использования вторичных ресурсов было еще одной моей добровольной миссией. Правда, я постоянно видоизменял каждого вокруг себя, но все же мы находились на ранней стадии формирования планеты, и во мне все еще оставалось достаточно много драгоценных земных клеток, необходимых для экспериментов.

— Я не знаю, — сказал Крэнстон.

— И кстати, как я умер? Моя память погрузилась во тьму, а потом я очнулся под землей.

— В самом деле? Это правда? — Крэнстон наклонился и принялся рассматривать мою одежду. Стандартная форменная рубашка колониста и брюки моего персонального цвета, серебряного, были сконструированы так, чтобы отталкивать любую грязь и пятна. Моя одежда была чиста. Я поскреб в волосах и стряхнул на стол песчинку зеленой почвы.

— Да, под землей, хотя, к счастью, не в гробу, — сказал я. — Кто объявил меня мертвым?

— Рой, — сказал он.

— А где был ты, когда все это происходило? — Мы с Крэнстоном играли в шахматы каждый Четвердень. Он был одним из разведчиков колонии; каждую неделю отправлялся на исследование новых земель, открывал полезные ископаемые, описывал неизвестных животных. Это давало ему чувство перспективы в отличие от других, запертых в тесном мирке колонии. Он был одним из немногих людей в колонии, которые проводили со мной время, не испытывая раздражения с первой же минуты.

— Рой — генеральный прокурор. Мне не приходило в голову оспаривать его суждения.

— А как насчет похорон? Ты же знаешь, я бы согласился отдать части своего тела в любом виде по первому требованию. И кстати, как насчет сохранения результатов моей работы? Кто-нибудь удосужился проверить, над чем я работал перед смертью? Почему не было проведено вскрытие? Что, если мне удалось решить ключевые проблемы?

— Вскрытие было проведено, — сказал Крэнстон. — Ева сказала… — Он уставился на меня и покачал головой. — Я ничего не понимаю. Я думал, что тебя вскрыли, а потом пустили на удобрение в соответствии с твоей волей. Вот почему я все еще думаю, что ты призрак.

— Что именно сказала Ева?

— Сказала, что ты не оставил никаких записей о последней фазе своей работы и что ей не удалось догадаться о том, что ты с собой сделал.

Им мало записей? Да я детальнейшим образом описывал каждую модификацию! Может, она смотрела не в тех файлах. Возможно, я дал им странноватые названия. Возможно, я заблокировал или спрятал их.

— Причина смерти? — спросил я Крэнстона. — Она назвала причину?

— Твои кишки были полны полупереваренными персиками. Она рассудила, что это было самоубийство. Боже, Джейк. Ты же сам твердил всем и каждому не есть эти штуки. И с твоей стороны было крайне неосмотрительно оставлять нас в полном неведении.

Итак, Ева знала, что я наелся персиков. Поэтому она и сделала аутопсию. Со странным чувством я расстегнул липучки на рубашке и осмотрел живот. При всем старании мне не удалось обнаружить никаких следов лазерной хирургии. Я похлопал себя по животу. Никакой зияющей раны, никаких болезненных ощущений.

— Так ты сам видел, как меня закопали три дня назад? — спросил я.

— Ну да.

— Как долго я был мертвым?

— Ты умер в Перводень, похоронили тебя на Втородень, а сегодня Пятый день, — разъяснил Крэнстон. Он вздохнул и покачал головой. — Гипотеза номер два: все это — очень жизнеподобный сон.

— Мне не очень-то улыбается быть плодом твоего воображения.

— Мне тоже не хотелось бы иметь такой плод, как ты, — сказал Крэнстон, нахмурившись. — Я бы предпочел остановиться на гипотезе с привидением, но я в них не верю. И все же, кто ты такой, почему ты здесь и чего ты хочешь?

— Ты же меня знаешь, — сказал я. — Ты отлично знаешь, кто я такой.

— Не уверен, — сказал он. — И даже если бы я знал, кем ты был, я давно уже не понимаю, чего ты хочешь. Просвети меня.

А что, если он прав? Что, если я — уже не я? Я допил остатки спиртного. Оно не было похоже ни на один напиток, который я когда-либо пробовал, хотя, насколько мне было известно, Крэнстон плеснул мне в стакан мой любимый бурбон.

— У меня есть гипотеза, — сказал я. — Это ты — плод моего воображения.

Он ущипнул себя и покачал головой. «Я не сплю». Он протянул руку и ущипнул меня.

— Я тоже не сплю, — сказал я.

Крэнстон смотрел поочередно то на свою руку, то на мою. Он открывал и закрывал рот, словно рыба.

— Да, — сказал я. — Мы оба не спим, и ты можешь меня потрогать. Так кто же плод воображения?

Он встал, отошел на несколько шагов назад, затем приблизился. «Джейк, ты весь какой-то зеленоватый и пахнешь как-то чудно — не то чтобы плохо, просто необычно. Сделай мне одолжение, проверь пульс».

Похоже, ему не хотелось еще раз дотрагиваться до меня.

Я посмотрел на его стенные часы и, положив пальцы на запястье, сосчитал удары сердца за полминуты.

— Нормальный, — сказал я.

Он покачал головой, вновь отошел подальше и вернулся обратно.

— А почему ты, собственно, пришел сюда? Ну, то есть в мою квартиру? Ты больше никуда не заходил после того, как пришел в себя?

— Нет, конечно, — сказал я.

— А почему?

— Потому что ты — мой друг. Во всяком случае, был моим другом. Разве что-то изменилось?

— Не знаю.

— Просто ты думаешь, что я — это не я. О’кей, ты хочешь, чтобы я ушел?

— Нет. Нет. Я только хочу, чтобы ты сказал правду. Над чем ты работал перед смертью?

Тут я рассказал ему о персиках и торопливом прыжке в три шага.

Он облизнул пересохшие губы.

— В первый год мне казалось, что они ужасно воняют, — сказал он. — Доходило до тошноты, когда они созревали. Такая вонь, и никуда от нее не деться! Но в этом году мне вдруг захотелось откусить кусочек. — Он посмотрел в окно. Отсюда не было видно ни одного дерева с листьями в виде ложек, небольшая рощица была немного выше по реке. — Значит, теперь их можно есть?

— Видишь ли, — сказал я и осекся, поняв, что голоден. До меня дошло, что я не ел уже четыре дня, но, возможно, мертвецы не расходуют много энергии. — Я не знаю. Что, если Ева была права и именно они убили меня?

— Она сказала, полупереваренные. Стало быть, первый этап пищеварения прошел удачно.

— Я бы съел еще немного, — сказал я.

— Идем.

Когда мы только прибыли на Эмери, всем приходилось носить респираторы. Слишком много аллергенов в атмосфере. Без мер защиты люди чесались бы и чихали до полного изнеможения, а некоторые и вовсе не могли дышать без респираторов. Мои первые модификации как раз были направлены на решение этих проблем, и я справился с задачей отлично, перекроив генетику колонистов.

Пока я работал с людьми, Дрина Александер, инженер-ботаник, возилась с земными растениями, которые мы привезли с собой, а также изучала местную флору. Мы координировали усилия, хотя и не очень хорошо ладили друг с другом.

Шутки ради я оставлял у Дрины кое-какие аллергические реакции, просто чтобы подразнить ее, но она была умная женщина, несмотря на колючий характер. Она раскусила меня и пожаловалась в колониальный совет. Они обладали некоторыми весьма эффективными карательными полномочиями.

Мы застали Дрину в персиковой роще. Она скорчилась на солнцепеке с персиком в одной руке и портативным анализатором в другой. У нее были густые темные волосы, которые она собирала в пучок на затылке, бледная кожа, высокие славянские скулы и сросшиеся брови, которые придавали ее лицу, когда она хмурилась, сострадательное выражение. Она всегда напоминала мне лягушку, не потому, что была сложена, как лягушка, а потому, что любила принимать лягушачьи позы. Вот и сейчас она сидела на корточках, разведя колени и наклонившись вперед, и пристально разглядывала персик. Кончик языка коснулся верхней губы, да так и застыл.

— Привет, Дрина, — сказал я. Остановившись рядом с ней, я поднял упавший персик, стряхнул с него буро-зеленую грязь и надкусил. Мой рот наполнился восхитительным сочетанием вкуса и аромата — манго, хурма, персиковое мороженое, печеное яблоко с корицей; твердая сочная мякоть под нежной кожицей. От пьянящего послевкусия закружилась голова.

— О, боги. Ты не поверишь, до чего вкусно, Крэнстон.

Дрина облизнулась. Персик, который она держала в руке, придвинулся ближе к губам.

— Остановись! — крикнул Крэнстон, удерживая ее руку.

— Что такое? — Она потрясла головой, посмотрела на персик в руке и уронила его.

Я откусил еще раз. По телу уже разливалась приятная расслабленность, заставляя меня беззаботно улыбаться. Мне стало интересно, сколько же персиков я съел в Перводень. Может, я расслабился до смерти?

— Он съел персик, — сказала Дрина Крэнстону.

— Он модифицирован.

Она встала и внимательно посмотрела на меня.

— Погодите минутку. Я ведь думала, ты умер.

— Совершенно справедливо, — сказал Крэнстон.

— Погодите! Ты был мертв! Ева даже разрезала тебя!