Рабочие допили вино, расплатились, взяли проволоку и лом и ушли, по-прежнему споря о матче. Продавщица помыла бокалы, поставила их вверх дном и опять стала читать книгу.

«Там, наверно, строгий режим, – думал Холин, закрыв глаза. – Вставать по часам, ложиться по часам. Массовик-затейник. «Встаньте в круг, прыг-скок, прыг-скок…»

Стук… стук… стук… Это пришел пить вино слепой. Он пил торопливыми глотками, запрокинув голову, настороженно прислушиваясь – наверно, кого-то боялся. Может быть, жены. Большой кадык челноком ходил на черной жилистой шее. Очки слепой снял, чтобы не мешали, а может быть, чтобы не казаться слепым. Слепой допил вино, вынул из кармана печенье, сунул в рот, крошки просыпались на башмак. Большой голубь смело подошел и клюнул в башмак, – несмотря на маскировку, он, видно, знал, что это слепой.

«Если там режим, – думал Николай Егорович, – я наплюю на него. Я буду делать все, что мне хочется. Я не буду ходить на массовые мероприятия, ездить на экскурсии в автобусах и делать по утрам зарядку под аккордеон. Пошли они подальше со всем этим».

Слепой ушел, постукивая палочкой. Солнце слегка переместилось, и теперь на Холина падала тень от ствола дерева, но ему не хотелось шевелиться, чтобы передвинуться на солнце. Сквер был совсем маленький, и в нескольких метрах урчали автобусы, шли прохожие, некоторые поглядывали на Холина.

«Я буду ходить к морю, как бы оно далеко ни оказалось, – думал Николай Егорович. – И буду лазать по горам, если они там есть. Я ни разу не был в горах и только один раз видел море, тогда, когда ездил с Рабом. Это хамство, что мне сорок лет, а я только один раз видел море. Это просто нечестно.

Врач сказал, что там есть бассейн с морской водой, – думал Холин. – Я не буду вылезать из бассейна с морокой водой. Что бы там мне ни говорили, я буду каждый день нахально лезть в бассейн. Наверно, там есть очередь или какие-нибудь там потоки. Я наплюю и на очереди, и на потоки. Пусть делают что хотят, но я не буду вылезать из бассейна. Я стану нырять с открытыми глазами. Я так и не научился нырять с открытыми глазами. Речка детства была слишком мутной, а потом стало не до этого. Я всегда завидовал людям, которые умели плавать под водой с открытыми глазами. И еще я научусь плавать кролем, брассом. Достану книжку, там, наверно, есть специальная литература, и научусь плавать кролем и брассом. И лежать неподвижно на спине…»

Продавщица перевернула страницу и глянула на него. Наверно, еще никто так долго не пил бокал этого легкого вина. Или из интеллигентов, или алкоголик, возможно, подумала продавщица и опять стала читать. «А когда будет идти дождь, – думал Холин, – я стану читать. Только когда сильный дождь. Когда будет идти небольшой дождь, я пойду к морю, наверно, море в дождь необычное. Наверно, оно как заплаканное лицо. Как девичье заплаканное лицо. И горы, наверно, хороши в дождь. Наверно, они пахнут и шуршат. Пахнут и шуршат. Пахнут мокрым камнем и шуршат сухой прошлогодней травой; сухой, несмотря на дождь. Но в сильный дождь, наверно, дорожки становятся скользкими, и ходить по ним трудно Поэтому в сильный дождь я стану читать. Там, наверно, есть библиотека. Конечно, там есть библиотека. Наверно, хорошая библиотека с большим светлым читальным залом, где стоят кадки с пальмами и уютные кожаные кресла. Наверно, в библиотеке всегда пусто и тихо – кто приезжает на курорт читать? В комнате напротив, заставленной стеллажами, что-то пишет библиотекарь. Я буду брать детские приключенческие книги. Я не знаю толком ни одной детской приключенческой книги. Только в больнице я прочитал «Графа Монте-Кристо». Я не читал толком ни Майн Рида, ни Купера, ни Стивенсона. В детстве было не до этого. И потом было не до этого. Когда приходится разговаривать с мальчишками, я всегда боюсь, что разговор переключится на Майн Рида, или Купера, или Стивенсона. Я обязательно прочитаю Майн Рида, Купера и Стивенсона. У них должен быть Майн Рид, Купер и Стивенсон. У них обязательно должен быть Майн Рид, Купер и Стивенсон. Такие больные, которые к ним приезжают, или ничего не читают, или читают Майн Рида, Купера и Стивенсона. Я восполню пробел в своем образовании». Так думал Холин.

Николай Егорович допил вино, расплатился и ушел из скверика. Ему очень понравился этот скверик. И холодное, чуть шипучее вино понравилось. И продавщица в очках понравилась, хотя она и слишком строго поглядывала на него, наверно, все-таки принимала за алкоголика, который смакует каждый глоток. Но особенно ему понравилось, что деньги надо было платить не вперед, а потом, когда выпьешь. И рабочие заплатили потом, и слепой. Он и там будет пить легкое сухое вино маленькими глоточками, понемножку, по бокалу в день. Пусть врач запретил…

«Только бы выкарабкаться из этой истории, – думал Холин, идя по тротуару, машинально обходя движущихся навстречу людей. – Только бы выкарабкаться. Все тогда пойдет по-другому. Тогда начнется другая жизнь. До сих пор все было несправедливо».

Ему встретился книжный магазин. Он не обратил внимания на вывеску, но, наверно, это был магазин военной книги, потому что почти все книги там были военного содержания. И старичок-продавец там, наверно, был тоже бывшим военным. Везде у него на полках порядок, каждая книга знала свое место. На старичке была толстовка, седые волосы зачесаны назад, на пальце массивное золотое кольцо. Наверно, это был еще дореволюционный военный, например артиллерийский офицер. Холин был в магазине один.

– Вам что угодно? – спросил старичок, и Николаю Егоровичу показалось, что он добавит «сударь», но старичок не добавил.

– Мемуары Жукова есть? – спросил Холин, лишь бы что-нибудь спросить, так как мемуаров Жукова, конечно, не было.

Старичок только пожал плечами и продолжал сметать метелкой с книг пыль.

Холину было неудобно уходить с пустыми руками, и он купил книгу о состоянии британского военного флота в период второй мировой войны. Книга была толстой, к ней прилагались карты морских сражений, схемы наиболее крупных кораблей и списки потопленных судов, как вражеских, так и английских, с указанием тоннажа, вооружения и количества жертв.

Старичок ничуть не удивился, выбил чек и отсчитал сдачу.

Потом Холин сходил на базар. Он любил ходить по базарам, особенно в незнакомых городах. Базар – подноготная города, его истинное лицо. Здесь все становится на свои места – и люди, и вещи. В новых, недавно построенных городах и базары новые, с обилием ларьков, магазинчиков, торгующих чисто, по-городскому, даже с бумагой. Здесь пахнет хорошо вымытым асфальтом, селедкой, цветами. В старинных же городах, сколько бы они ни рядились в современные одежды, сколько бы ни приукрашивались, ни красили яркой краской губы, ни полировали коготки, базары выдают их с головой. Здесь гвалт, сутолока, варварское смешение красок, запахи рассола, чеснока, лука, моченых яблок. Здесь свои традиции, берущие начало еще с тех времен, когда город был деревянной крепостью.

Пестрая, говорливая, веселая, разноязычная толпа… Все живет, негодует, радуется, спорит, кричит; обилие фруктов, казалось, со всех уголков земли, разложенных прямо на земле. Если бы не современная одежда, так и казалось, что между рядами вот-вот пройдет стража в шлемах, с секирами.

Холин сделал круг по базару и приметил вяленого судака. Судак был огромен и подавлял всю мелкую рыбешку в радиусе нескольких метров. У него был надменный взгляд и упитанное, жирное, наверно, розовое тело. Николай Егорович сделал еще круг, но судак, казалось, не спускал с него глаз.

– Вот вы третий раз подходите, – сказала ему похожая на цыганку тетка в плюшевой жакетке, когда он действительно подошел третий раз. – Раз вещь понравилась, надо торговаться.

– Сколько? – спросил Холин, заранее предчувствуя ужасную цену.

– Пятнадцать.

– Ого.

– А вы посмотрите какой. – Тетка взяла судака за хвост и слегка шлепнула им об прилавок. Судак спружинил. Звук был умопомрачительно вкусный. От такого звука Холин сглотнул слюну.

– Десять, – сказал Николай Егорович и удивился своему нахальству. Неужели она правда отдаст за такую сумму?

– Тринадцать.

Теперь уходить было неудобно. Соседки, торговавшие ржавой мелочью, прислушивались к торгу.

«Надо же было связываться!» – подумал Холин.

– Двенадцать, и по рукам. – Хозяйка пододвинула судака Холину, как будто тот был уже его собственностью. – И то потому, что тринадцать несчастливое число.

Николай Егорович достал бумажник.

– А также потому, что вы такой симпатичный мужчина, – продолжала тетка. – Другому бы какому пьянчужке ни за что бы не отдала. Кушайте на здоровье. Сами ловили, сами готовили. Добром вспоминать будете. С горячей картошечкой да с пивком – одна радость.

Голос ее звучал искренне. Холин купил газету, завернул в нее судака, но судак не хотел лежать в газете. Он прорывал газету то носом, то хвостом, то плавниками. Николай Егорович воевал с ним всю дорогу до ресторана, и люди оглядывались на него и, наверное, завидовали. Один подвыпивший мужчина так засмотрелся, что наскочил на урну, упал, свалил урну и обсыпался окурками.

В ресторане почти никого не было, и официант обслужил Холина быстро. В его движениях чувствовалось уважение к клиенту. «И черной икры взял, – наверно, думал официант. – И красной рыбы, и шашлык на заказ, а пьет одно вино. Человек с сильной волей. Или безнадежно больной», – наверно, думал официант.

Заказ был, конечно, невыгодный, но официанту тоже надоедали иногда пьяные красные рожи, и ему изредка хотелось обслужить интеллигентного клиента. А может быть, это был официант-романтик. Среди официантов иногда попадаются официанты-романтики. Так или иначе, но у него были вежливые движения.

«Там, наверно, будет диета», – думал Холин, жуя сочные куски баранины. Шашлык оказался из молодой баранины. И чесночный соус был сделан как полагается, и мясо оказалось в меру выдержанным в уксусе. – Наверняка будет диета». Ему нужна диета. Надо постараться не есть много жирной пищи, больше овощей, больше двигаться. Врач говорил, что ему надо сбросить вес. Не много, а так, килограммов пять. Килограммов пять не так уж трудно сбросить, если не есть жирную пищу…

После шашлыка Холин выпил чашку крепкого черного кофе, но уходить из пустого чистого ресторана не хотелось, и он заказал мороженое с изюмом. Он не любил вообще мороженое, но сейчас ему захотелось мороженое с изюмом, и он заказал сто граммов. Официант еще больше преисполнился уважением к Холину.

– Есть и с шоколадом, – сказал он.

– Нет, спасибо.

Официант поколебался.

– Могу найти шампанского.

– С собой можно?

Официант оглянулся.

– Постараюсь. Курить не будете? Есть очень крепкие английские.

– Я не курю.

Официант принес шампанское, завернутое так, что оно не было похоже на шампанское.

– Мне очень у вас понравилось, – сказал Холин.

– Заходите еще.

– Я сделаю вам запись в книгу.

Официант совсем растрогался и принес жалобную книгу. Николай Егорович написал: «Мне очень у вас понравилось. Холин, инженер». Официант проводил его до двери и опять сказал:

– Заходите еще. Будем рады.

И только выйдя из ресторана, Холин с досадой вспомнил, что не написал фамилию официанта.

Постепенно вечерело. Солнце еще было яркое, но в воздухе похолодало и лужицы на асфальте уменьшились в размерах, их подсушил начинающийся морозец. На улицах стало многолюднее, но это многолюдие отличалось от дневного торопливостью, нервозностью – люди возвращались с работы. Транспорт шел загруженный. Холину посоветовали сначала доехать до окраины города, а там уже садиться на ялтинский троллейбус, так как он идет по центру и здесь на него трудно сесть из-за горожан.

Николай Егорович доехал до окраины и стал ждать с чемоданом у столба с дощечкой, на которой была нарисована буква «Т». Но ялтинского троллейбуса долго не было, хотя говорили, что он ходит очень часто. На остановке ждало всего несколько человек с чемоданами. Солнце отбрасывало от чемоданов длинные тени. И павильончик для ожидающих отбрасывал тень, и столбы, и люди, и провода, и сухая прошлогодняя полынь. Чуть дальше, в стороне, тени собирались вместе, клубились, поднимались до неба. Оттуда наступал вечер.

Неожиданно у столба затормозил огромный автобус. Он был пуст.

– До Ялты довезете? – крикнул Холин.

Молодой шофер в спортивном свитере кивнул.

– Садитесь.

Он забрал всех и помчался по шоссе. Автобус не был рейсовым. Наверно, он спешил в Ялту, в гараж. Мелькали остановки с горстками людей, поднявших руки; чистенькие поселки с аккуратными домиками, велосипедистами, оглядывающимися козами, с очередями у пивных ларьков. На полях здесь уже не было снега, вспаханная в прошлом году, оплывшая от вешних вод рыжая земля казалась совсем красной от заходящего солнца. Утыканные столбиками, опутанные проволокой виноградники были похожи на укрепленные участки.

В одном из поселков шофер затормозил и взял двух девушек. Девушки были одеты совсем по-весеннему: в юбках и шерстяных кофточках. У одной из них была такая узкая юбка, что подруге пришлось помочь ей войти в автобус. Девушки оказались знакомыми шофера. Одна, в узкой юбке, встала возле шофера и принялась с ним болтать, а другая села впереди, время от времени подавала реплики.

Вскоре пассажиры, которые сели в Симферополе, сошли, и Николай Егорович остался с девушками и шофером. Теперь шофер гнал машину еще сильнее. Он был молодой, и ему хотелось показать перед девушками класс. Лента шоссе мчалась навстречу, опоясанная столбиками, и казалась живой. Она то взлетала вверх, то опускалась, то игриво увертывалась от автобуса в сторону, прежде чем покорно лечь под колеса.

«Крым. Весна, – думал Холин. – Еще вчера – зима, метель, елки, холодная луна, убийство; сегодня – солнце, виноградники, красивые девушки, которым, конечно, кажется, что впереди у них вечная весна». Впрочем, Крым – это и есть вечная весна. А он, Холин, похож на пришельца с другой планеты, холодной планеты, в этой нелепой зеленой куртке со множеством застежек, в черных, на вате, перчатках, с черным чемоданом; хорошо хоть догадался прихватить с собой шляпу. Девушки не обращают на него никакого внимания. Впрочем, как это ни печально, прошла пора, когда обращают внимание девушки. Он никогда не был в Италии, но, наверно, Крым похож на Италию. И эти девочки в узких юбках, подвижные, разговорчивые, похожи на итальянок, и итальянский пейзаж за окном, он видел такой на какой-то картине. Где-то гудят станки, в щели ворот цеха задувает поземка, где-то мастер подсчитывает наряды, где-то повис над головой неумолимый, как рак, план, а он, Холин, мчится в огромном пустом стеклянном автобусе с девушками, похожими на итальянок, среди итальянского пейзажа.

Солнце сзади село, и загорелась заря, как огромный красный фонарь. Уже потемнело, и шофер включил подфарники. Он непрерывно оживленно разговаривал с девушкой, подруга постоянно подавала реплики, но Холину не было слышно ни слова.

«Знать бы, куда я мчусь с такой скоростью. В старых романах говорили – навстречу своей судьбе. Он шел навстречу своей судьбе. Он мчится навстречу своей судьбе. Знать бы, что это за судьба… Может быть, лучше лишний час посидел бы в ресторане…»

Постепенно пейзаж становился все более «итальянским», как на той картине. Поднялись горы с уже сырыми ночными вершинами, слева от автобуса появилась пропасть с лесом, издалека похожим на мелкий кустарник. На дне пропасти уже была ночь, там мерцали огни селений и поднимался пока еще редкий, слоеный, как перистые облака, туман. Здесь же, на дороге, пока было светло. Затухающий сзади красный фонарь освещал лес по бокам дороги, но не саму дорогу, так как черная глубокая тень от автобуса бежала впереди и пожирала красный отсвет.

Шофер включил фары. Это была почти фантастическая картина. Половина дороги освещена солнцем, половина – электричеством. Иногда столбы света от фар на повороте соскальзывали на освещенные горы и угасали, оставались там лежать беспомощные, съежившиеся, словно воздушные шары-кобасы, которые запускают в небо и из которых выпустили воздух.

«С женщинами знакомиться не буду, – думал Холин. – Никаких курортных приключений. Ну их. Это надо ухаживать, стоять в очереди за билетами в кино, провожать, молоть всякую чушь, каждый день гладить брюки. А потом начнется: микроревность, микроссоры, микрорасставание, обещание писать, а через час после отъезда – в урну скомканные бумажки с адресами.

Я буду ходить к морю, лазить по горам, а в сильный дождь читать книги. Детские приключенческие книги. Стивенсона, Купера. Или Майн Рида. Еще раз прочту «Робинзона Крузо». Так хочется прочитать «Робинзона Крузо». У них должен быть «Робинзон Крузо». Впрочем, с какой-нибудь можно познакомиться, но чтобы без всяких там. Просто случайно встречаться на прогулке, раскланиваться, переброситься двумя-тремя словами. Пусть она остается немного загадочной, даже не надо узнавать ее имени. Встретится на прогулке. «Море сегодня тихое». – «Да, но, наверно, будет шторм – чайки неспокойны». – «Они могут беспокоиться и из-за рыбы. Может быть, ушла рыба». – «Вы идете сегодня в бассейн?» – «Да. Я сегодня иду в бассейн». – «Тогда до встречи». – «До встречи». Вот и все. Пускай другие расходуют нервы, волнуются, курят, ревнуют, лазят по мокрым кустам.

Он будет гулять возле моря в любую погоду, а в сильный дождь читать книги. Стивенсона, Купера или Майн Рида. Кто из них окажется в библиотеке. И обязательно «Робинзона Крузо». Очень хочется прочитать «Робинзона Крузо».

Вторая девушка встала с сиденья и тоже подошла к шоферу. Подруги смеялись, откидывая назад головы, изгибая тела. Они смеялись с наслаждением и изгибались с наслаждением, они чувствовали, что сидящий сзади тип в зеленой куртке, в черной шляпе, в черных перчатках, с черным чемоданом наблюдает за ними и завидует их жизнерадостности и молодости. В темноте ноги девушек белели свечами. Четырьмя крупными свечами в темном соборе. Наверно, есть такие соборы, где в полумраке стоят длинные потухшие свечи крупными витками.

Фары встречных машин тускнели, становились красными и, едва поравнявшись с автобусом, опять вспыхивали расплавленным белым металлом. «Только бы все кончилось благополучно, – думал Холин. – Я начну жизнь сначала. Я буду наслаждаться каждой минутой. Раньше я не наслаждался каждой минутой. Раньше я вообще не наслаждался жизнью. Я не ценил жизнь…».

Огоньки в пропасти становились гуще, сбивались в одно место, и их россыпи тянулись ровно и далеко. Очевидно, начиналась Ялта.

Автобус въехал в Ялту уже в полной темноте. Промчался пустынными освещенными улицами. Напротив большого, сияющего огнями стеклянного здания шофер остановил машину, не выключая мотора.

– Здесь будете сходить?

– Что это?

– Автовокзал.

Холин взял чемодан, прошел, цепляя чемоданом за сиденье, к шоферу.

– Сколько я вам должен?

– Ничего.

– Ну как же…

Холин вынул из кармана пальто давно приготовленную новенькую хрустящую трешку, так получилось, что кассир выдала ему отпускные новыми хрустящими купюрами, а может быть, кассир сделала это нарочно, чтобы этим выразить сочувствие инфарктнику.

– Вот…

– Нет, нет.

Девушки ждали, поглядывая то на шофера, то на Холина. Николай Егорович понял, что шофер не возьмет. Наверно, из-за девушек. Он хотел казаться девушкам бескорыстным и благородным.

– Спасибо.

– Они здесь еще вам пригодятся.

Шофер тронул рычаги. Холин не успел сойти, а все трое опять оживленно заговорили, и опять он не мог уловить смысла разговора. Так, какие-то пустяки. Для него. Потому что он уже слишком стар, чтобы его могло заинтересовать, что сказал какой-то Алешка какой-то Наташке, когда провожал ее домой.

Сойдя на асфальт, Холин еще четверть секунды думал о шофере. Он молод и честен. Когда человек молод, он почти всегда честен. Особенно если рядом стоят две красивые девушки.

Еще когда ехали к автовокзалу, Николая Егоровича поразил пустынный вид окраин Ялты. Здесь, в центре, тоже было мало людей. Огромное, рассчитанное на сотни, если не тысячи, человек здание спокойно светилось стеклянными стенами, сквозь которые проступали пустые залы. Двери не хлопали. Дверь, которую Холин толкнул, заскрипела на весь вокзал. Звуки шагов разнеслись по помещению и, казалось, прилипли к потолку. Холин осмотрелся. Все окошки были закрыты.

«Не сезон, – подумал Николай Егорович. – Я первая весенняя ласточка». Он вспомнил, какая толкотня была в Ялте в то лето, когда они приехали сюда с Рабом. Им даже пришлось первую ночь провести на пляже, на сломанном и потому не убранном в сарайчик шезлонге. Они приехали искать на юг приключений. Они хотели увидеть, как трепещут под солнцем кипарисы, как покрывается в ветреный день белыми барашками голубое стеклянное море. Они хотели, чтобы на них обращали внимание красивые женщины. А вместо этого с утра шел хоть и теплый, но мелкий, проникающий за шиворот дождь, и в довершение всего они, увлекшись осмотром города, не успели подыскать квартиру, и пришлось ночевать на поломанном шезлонге, накрывшись плащами. Хорошо еще, друзья догадались захватить с собой плащи. Старые добрые прорезиненные плащи, которые не промокают ни под каким дождем, достойные наследники плащ-палаток.

Они лежали, накрывшись плащами, и слушали шум мокрого моря, и стук дождя о прорезиненный верх, и шорох газет на песке, когда к ним подошла девушка в белом платье. Мокрая, дрожащая девушка со свисающими тяжелыми волосами в облепившем ее платье, и оказала хриплым, простуженным голосом: «Мальчики, можно к вам?» Сказала, стуча зубами от холода, но дерзко, с вызовом. И они, искатели приключений, позорно бежали от этой девушки, оставив сухой теплый шезлонг; а потом, когда освоились на юге и когда никаких приключений с ними не случилось, они жалели, что не пустили ее под плащ и упрекали друг друга в трусости. Они тогда думали, что здесь, на юге, с ними будут каждый день происходить приключения, каждый день будут проситься под плащи мокрые девушки. Но с ними не случилось ни одного приключения, ни одного-единственного приключения. Хоть бы с ними случилось самое завалящее приключение… Нет, ничего…

И потом, много лет спустя, Николай Егорович иногда вспоминал тот вечер на пустом пляже под моросящим дождем, вспоминал чаще, чем другие дни своей жизни. Он думал, что бы было, если бы они пустили под плащ ту замерзшую девушку с вызывающим голосом. В то время он думал, что события повторяются, что их можно повторить, что если тогда они не пустили мокрую, озябшую девушку под плащ, то пустят следующую. Разве за всю жизнь не может выпасть второй такой вечер на пустынном пляже под дождем и разве какой-нибудь девушке не захочется к ним под плащ? Даже можно ей предложить самим. Но второй вечер не выпал. Даже не было ничего похожего близко. Оказывается, события не повторяются. В принципе, конечно, они должны повторяться, но наша жизнь слишком коротка для этого. За все годы, которые прошли с того дождливого ялтинского вечера в далекой юности, ни разу не ночевал он на пустом пляже в дождь, ни разу не попросилась к нему девушка под плащ…

И вот, спустя двадцать лет, он снова в Ялте. Если долго не стричься, отпустить подлиннее виски, а потом причесаться мокрой расческой, то можно увидеть тонкие серебряные виточки, похожие на проволочки от обмотки конденсатора. И если поздно лечь и на ночь выпить много чая или стакан вина, то утром под глазами будет опухшая кожа, нет, не мешки, просто опухшая кожа. И если пробежать даже немного за троллейбусом, то потом две остановки будет колотиться сердце. И если… На первом этаже все служебные окошки были закрыты, не виднелось ни одного человека, и Холин поднялся на второй этаж. Надо же было узнать, как добраться до санатория. На втором этаже тоже было чисто и пусто. Возле больших окон тихо, никому не мешая, очень занятые сами собой, росли тропические цветы. «Телесправка», – прочитал Холин, подошел и нажал кнопку возле большого телевизора «Крым». Тотчас же экран посветлел, и возникло красивое девичье лицо с высокой светлой прической.

– Я слушаю вас.

– Как проехать в санаторий… санаторий? – Холин забыл нерусское название санатория.

Девушка терпеливо ждала, смотря мимо него.

– Его называют «наркомовский»… Не помню, как по-настоящему…

– Последний автобус ушел полчаса назад. Следующий в семь утра.

Экран погас. Холин постоял в нерешительности, потом снова нажал кнопку. Снова посветлел экран, возникло девичье лицо. Николай Егорович ясно представил, как перед девушкой опять появилась его фигура в нелепой куртке с бесчисленными «молниями», в черной шляпе и с черным чемоданом. По лицу девушки пробежала тень неудовольствия.

– А туда можно добраться на такси?

– Да.