Мой отец генерал (сборник)

– Что нам делать? – спросили мы командира.

– Идите и найдите ближайший населенный пункт. Сообщите о нас местным властям и возвращайтесь обратно.

Оставив ему немного еды, мы отправились выполнять его приказ. Проплутав десятки километров, набрели наконец на китайскую деревеньку, жители которой на все наши попытки объясниться настороженно молчали. Случайно я нашел в своем кармане портрет В. И. Ленина. Моментально ситуация изменилась. Китайцы заулыбались, кто-то пошел за полицией, нам принесли поесть каши и пампушек. Немного передохнув, с двумя полицейскими мы тронулись в обратный путь. За время нашего отсутствия у разбитого самолета никого не осталось в живых. Умер и Коваль. Он даже не прикоснулся к еде, которую ему оставили».

После этого случая Володя Коротаев и техник Гологан, объявив себя побратимами, всюду ходили в обнимку. Пик был высокого роста, худощавый брюнет, глаза карие, всегда смеющиеся, очень добродушный и приветливый. Замечательно играл на губной гармошке. Когда мы уезжали на Родину, он добровольно остался еще на один год в Китае.

3 августа 1938 года три экипажа СБ (один вел я, другой – летчик Котов, третий – Анисимов) получили задание провести бомбометание аэродрома города Аньцин, на котором размещалась японская база по сборке бомбардировщиков. Чтобы лучше поразить цель, мы решили провести бомбометание методом прицельного одиночного сбрасывания с высоты 7200 м.

Длительное пребывание над целью дало возможность японской зенитной артиллерии пристреляться. В момент последнего выхода на цель осколком от разорвавшегося вблизи снаряда был поврежден наддув правого мотора на ведущем самолете Котова. В это время в воздухе появились истребители японцев – И-96 и И-95. Из-за повреждения мотора мы шли на меньшей скорости, но имели плотный строй. Мой стрелок сообщил, что справа приближаются два самолета противника. Я заметил их в ста метрах ниже от меня, когда они занимали исходную позицию для атаки. С левой стороны заходили еще восемнадцать истребителей И-96, а сзади настигала группа из семи И-95.

Японские истребители намеревались атаковать наши самолеты с разных направлений. Мы стали уходить с разворотом вправо, стремясь оторваться от основной группы противника в сторону гор, подальше от линейных ориентиров. Я маневрировал скоростью, то снижая, то увеличивая ее, одновременно по сигналу радиста делая отвороты и довороты в ту или иную сторону. Японский ас на И-96 пристроился ко мне метрах в пяти сзади, так что я видел его лицо. Похоже, то был командир группы, главный самурай, наблюдавший, как его подчиненные ведут себя в бою. Японцы, перейдя на правую сторону, атаковали по одному, стремясь попасть в мертвый конус и подлезть под стабилизатор одного из наших СБ. Маневр этот, однако, им не удался. Слаженное наблюдение, быстрый переход стрелков от верхних турельных пулеметов к люковым и обратно, четкие взаимодействия стрелков-радистов по принципу «защищай хвост соседнего самолета» не дали противнику достигнуть успеха в бою. Осмелившихся подойти на более близкую дистанцию сбивали. За пятьдесят минут, в течение которых длился бой, было сбито четыре японских истребителя.

Я не терял своего «приятеля» из вида. Он шел со мной рядом на одной высоте. Сигналом конца воздушного боя послужила его последняя атака. Японец жестом показал, что сделает мне «харакири», на что я в ответ продемонстрировал ему комбинацию из трех пальцев. Задрав нос своего самолета, самурай поднялся метров на пятьдесят и, оказавшись за моей «катюшей», приготовился к атаке. Следя за ним, я в момент перехода его в пикирование отвернул самолет на двадцать градусов влево с сильным заносом хвоста. Правый СБ Котова оказался выше меня, а левый – ниже. Японец тотчас очутился под нашим звеном, в зоне наивыгоднейшего обстрела из люковых пулеметов, и в итоге был сбит стрелками. Потеряв пятый самолет, истребители противника сразу прекратили преследование, развернулись и отошли в сторону. У нас потерь не было, только стрелок-радист получил ранение в ногу, и то продолжал стрелять. Впоследствии на каждом из наших самолетов мы насчитали от двадцати до семидесяти пулеметных пробоин, но все дошли благополучно и сели на свой аэродром.

Бывали и у нас черные дни. В одном из боев японцам удалось сбить группу из пяти наших «катюш». Из пятнадцати членов экипажа на парашютах спаслось только пять человек. Летчика В. Бондаренко подбили последним. Когда его самолет загорелся, он продолжал тянуть на свою территорию до последней возможности и покинул самолет на низкой высоте, когда на нем уже горел комбинезон. Обожженный, он приводнился на озеро, кишевшее змеями. Разбивая их клубки, Бондаренко поплыл к берегу. Китайские солдаты, стоявшие в обороне переднего края, не разобравшись, чей летчик, начали его обстреливать. Каким-то чудом он доплыл до берега. Когда узнали, что он – русский, то несли его на руках трое суток до ближайшего госпиталя. Только через восемь месяцев он выздоровел и снова начал летать, но в последующих боях погиб.

К середине 1938 года в Китае наши бомбардировщики летали на высотах от 2000 до 4000 м. Однако с появлением у японцев нового истребителя И-97 нам пришлось поднять высоту бомбометания до 9000 м. Китайские ВВС не имели кислородных станций, поэтому кислород мы вынуждены были закупать в частных мастерских. По качеству кислород был сомнительный, с большим количеством разных примесей, из-за чего члены экипажей порой теряли сознание.

8 августа 1938 года группа в составе пяти СБ получила задание провести бомбометание по кораблям, сосредоточенным на реке Янцзы. При подходе к цели штурман одного из бомбардировщиков почувствовал, что его начало клонить в сон. Несмотря на плохое состояние, штурман успел прицельно сбросить бомбы, закрыть люки и дать пилоту обратный курс на аэродром, после чего потерял сознание. Радист тоже отключился. Командир экипажа, опасаясь нападения истребителей противника, патрулировавших на высоте 6000 м, стал уходить с набором высоты до 9400 м. Пройдя больше часа по заданному курсу и не имея связи со штурманом и стрелком-радистом, летчик решил снижаться. На высоте 5000 м штурман стал постепенно приходить в сознание. Стрелок-радист очнулся только после посадки самолета. Уронив перчатку и будучи продолжительное время без сознания на большой высоте, он отморозил руку. При проверке кислородных баллонов выяснилось, что у стрелка-радиста подача кислорода прекратилась из-за замерзания трубопровода.

В другой раз, во время выполнения боевого задания, при переходе на кислород, стрелок-радист сразу же потерял сознание. Полет продолжался около трех часов, и все это время он находился в бессознательном состоянии. После посадки стрелка-радиста вытащили из кабины. Лицо его посинело, в руках был зажат шланг кислородного прибора. Оказалось, что трубопровод замерз из-за влажности кислорода. Только при искусственном дыхании он стал приходить в себя. Началась рвота, из-за сильной слабости он не мог стоять на ногах, его отправили в госпиталь.

Несмотря на то что наши самолеты имели радиостанции, практически мы ими не пользовались. При включении возникали бесконечные шумы, треск, писк, вой и тому подобные помехи, которые только отвлекали летчиков. Радиосвязью не пользовались и потому, что у японцев хорошо была налажена служба подслушивания, а нашим самолетам не хватало надежного переговорного устройства. Мы использовали переговорные шланги с рупором, на которых на большой высоте при дыхании намерзал лед, и слышимость резко ухудшалась.

Кислородное голодание не все переносили одинаково. Многое зависело от тренированности организма, способного обойтись меньшей дозой кислорода. Как правило, вопреки нормативам, мы открывали кислородный кран наполовину, тем самым увеличивая радиус действия самолета на высотах.

18 августа 1938 года, в День авиации, на рассвете, наша группа в составе девяти самолетов СБ – я ведущий – стартовала с аэродрома, расположенного недалеко от линии фронта. После набора высоты – 6500 м экипажи легли на курс и стали пользоваться, как обычно, одной третьей частью кислорода. Многоярусная облачность и густая дымка затрудняли обнаружение цели. У порта Хоукоу в просвете мы увидели группу кораблей. Пока подходили, их закрыла облачность. Впереди по курсу просматривалась еще одна группа в составе 30 военных и транспортных судов. Бомбардировщики к тому времени находились уже на высоте 8000 м. Долгое пребывание в полосе цели позволило противнику обнаружить нас, и вскоре зенитная береговая, а потом и корабельная артиллерия открыли интенсивный заградительный огонь. Разрывы ложились в ста метрах позади, левее и ниже самолетов. В момент открытия люков и сбрасывания бомб мой самолет резко подбросило вверх. Как позже выяснилось, осколком зенитного снаряда перебило кислородный трубопровод.

На обратном курсе я тотчас начал ощущать нехватку кислорода. Внимание ослабло. Стало трудно следить за ведомыми и показаниями приборов, возникло безразличие к окружающему. В моем сознании зафиксировались две основные задачи: не терять высоты, а идти с набором ее и держать ориентир на свой аэродром. Солнце находилось справа по курсу. Периодически мне казалось, что нас атакуют японские истребители, а мой самолет горит – это при повороте головы в глазах вспыхивали разноцветные искры. Я машинально делал резкие маневры от воображаемых истребителей, отклоняясь при этом от маршрута и вновь возвращаясь на него, подсознательно ориентируясь на тепло солнца, справа от меня. Мои непонятные маневры спутали весь строй наших девяти самолетов. Экипажи догадались, что с ведущим что-то неладно, и самостоятельно отошли на свою территорию. Так продолжалось около часа, за мною следовали только два моих ведомых. Когда горючее подошло к концу, мой самолет стал постепенно снижаться. На высоте 6500 м начала возвращаться ясность сознания. Я услышал в переговорной трубке голос стрелка-радиста: «Товарищ командир, что с вами? Куда мы идем?»

Мне казалось, мы только что вышли из воздушного боя, а моторы не работают из-за поражения их пулеметным огнем истребителей. Стараясь как можно дальше уйти от линии фронта на свою территорию, я держал самую выгодную для планирования скорость. На высоте около 1500 м, открыв крышку фонаря, стал осматривать местность. Она была гористая. Я подыскивал площадку для посадки. Впереди по курсу внезапно возникла гора. Чтобы избежать лобового удара, я резко развернул самолет на сто восемьдесят градусов. От сильного сопротивления воздуха он потерял скорость и чуть не сорвался в штопор. Отдавая штурвал от себя, я снизил самолет почти до самой земли, а затем резко рванул штурвал на себя. В результате самолет снова взмыл вверх и начал парашютировать. Коснувшись земли, он прополз метров пятьдесят и остановился на краю оврага. Я сильно ударился лицом о штурвал и потерял сознание...

* * *

Летом 1920 года стояла сильная жара. В воскресный день на Дезертирском базаре я купил большой желтый огурец. Съел его по дороге, а после напился воды в уборной на вокзале. Пройдя половину пути до дому, а идти надо было четыре-пять километров, я почувствовал резкие боли в животе, появились сильные позывы и потянуло меня по нужде: понос лил как из ведра. Дошел я еле-еле, корчась от схваток в желудке и бегая в кусты. Перед самым домом у меня началась обильная рвота. День был выходным: все наше семейство и соседи сидели у ворот на скамейке или просто на земле. Когда я появился, мой вид всех перепугал. Уже было известно, что в некоторых районах Тифлиса отмечались случаи заболевания холерой. Я не мог стоять на ногах, а последние метры до нашего подвала полз на четвереньках. Никто мне не помог, все сразу разбежались и стали обливать себя уксусом. Такое поверье осталось у населения еще от войны с Наполеоном, когда основными лекарствами от всех хворей считались уксус, чеснок и огонь.

Глянув в осколок зеркала, я себя не узнал: все лицо пожелтело, скулы резко обострились, мутные глаза глубоко ввалились, губы покрыты черным налетом. Беспомощный, я свалился на лежанку. Меня мучили сильная жажда, страшные боли до судорог в животе, непрекращающиеся позывы к рвоте и по нужде. Наша уборная размещалась в северной части двора, метрах в двадцати. Первое время я еще полз туда, а потом улегся на земле рядом, корчась в нечистотах. Собравшись вокруг меня, соседи и зеваки обсуждали это происшествие. На их лицах чередовались различные чувства: сожаление, возбуждение, у кого-то злорадство, что, мол, это не со мной, а с ним. Каждый предлагал свои советы, чем и как лечиться. Кто-то предлагал дать мне огуречного рассола с дегтем, водку с касторовым маслом, вплоть до сажи с соляной кислотой.

К концу дня прибыла «скорая помощь». Подъехала холщовая фура, запряженная лошадью, которой правил угрюмый возница в нечистом халате с подозрительными пятнами. Я потерял сознание и не помню, как мы доехали до холерных бараков. Когда я пришел в себя, то первым, кого увидел, был старик с острой седой бородою. Он склонился надо мною: на меня смотрели добрые блестящие глаза. Я слышал, что он что-то ласковое говорил мне, но понять не мог: очень сильный шум стоял в ушах. В ответ я лишь улыбался этому милому старичку с добродушной улыбкой и светлыми глазами.

В бараке стоял стон. Больные метались, охали, звали кого-то, выкрикивали бессвязные слова. Тяжелые запахи карболки, хлорной извести, испарений, рвоты – все перемешалось. К горлу поминутно подкатывал комок. Казалось, что пребываешь в нескончаемом хаосе и, задыхаясь, сам начинаешь кричать что есть силы, зовя медсестру, врача подойти: дать напиться воды или чтобы вынесли во двор подышать свежим воздухом. Но на меня никто не обращал внимания: были дела и поважнее. Доктор, видимо старший, Иван Петрович Ильченко гулким басом покрикивал на студентов и добровольцев, торопя принимать все новые партии поступающих. Рядом практиковал еще один медик – высокий, с черными усиками, из кавказцев. Он весело и громко отдавал распоряжения – подать сулемы, растереть ноги, положить больного в горячую ванну.

– Эй вы, как вас там, Петров, а ну-ка потрите ему ноги, только полегче, а не то сдерете с него кожу.

Это уже про меня. Я сильно мерз, ноги у меня были как ледышки. Меня тоже клали в горячую ванну. Больные все прибывали. Некоторые еще по дороге к бараку умирали, и их сразу отвозили в мертвецкую. Холерных перекладывали на матрасы. Исхудавшие тела, землистый цвет лица, липкая, с едким запахом пота кожа, зеленые пятна под мутными глазами, кровавая пена на почерневших губах, страшные судороги едва живых людей – все это сжимало мое сердце невыразимой тоской. Не помню, сколько дней я пролежал в бараке; откуда каждую минуту выносили мертвецов. Но однажды, проснувшись, я снова увидел лицо добродушного старичка доктора. Улыбаясь, он поздравлял меня с выздоровлением.

– Ну, дорогой мой, – торжественно произнес Абрам Львович, – молись Богу за свое спасение, а более всего твой крепкий организм и молодость победили старуху холеру. Теперь тебя не возьмет никакая другая болезнь. Ешь побольше, набирайся сил, а как встанешь на ноги, будешь нам помогать. – С этими словами он похлопал меня слегка по щеке и отошел к другому больному.

Мне сразу стало радостно и светло на душе. Сердце ровно отстукивало в груди четкий ритм, и я чувствовал, как с каждым приливом крови во мне прибавлялосьсил. Через десять дней я был уже совсем здоров и помогал сам, как мог, санитарам и студентам. К тому времени из России прибыло пополнение медотрядов для борьбы с холерой. Всему населению поголовно начали делать прививки, и болезнь резко пошла на убыль.

Когда работы стало меньше, меня, от мысли, что я мог умереть, еще не познав жизни, не встретив ничего прекрасного, ласкового и доброго, не видев ничего, кроме голода, холода и нищеты, сильно стало тянуть в лес, в поле, на свежий воздух. Я любил уходить подальше от бараков. За бараками расстилалось широкое поле скошенной пшеницы, уложенной в копны, поднимались высокие стволы кукурузы. На южных склонах раскинулись виноградники. В садах зрели яблоки, груши, инжир, чернослив. Японская хурма обсыпала свое деревце круглыми упругими мячиками плодов. В дальней стороне темнела полоса смешанного леса, где в дождливые летние дни так много грибов: шампиньонов, лисичек, маслят, которые я так любил собирать, а вечером жарить на костре. За лесом сверкала серебром река Йори. Вдоль реки пролегала полевая грунтовая дорога в Кахетию, обсаженная по краям ветвистыми тутовыми деревьями.

Солнце садилось за гору. Его лучи сверкали на золоченых крестах церквей. Из-за темных очертаний садов и леса просматривались крыши города, снующие вверх и вниз вагончики фуникулера. В окнах домов отражалось розовое зарево заката. Где-то играл духовой оркестр. В воздухе стоял сложный сочный аромат цветущих деревьев. Со стороны леса веяло теплым смолистым запахом опавшей хвои, прелыми листьями. Душистые волны теплого ветра ласкали лицо и все тело. На сердце было так тихо, радостно и светло, что хотелосьпеть и кричать во весь голос. Сознание того, что ты перенес такую страшную болезнь, был на пороге смерти, а сейчас жив, здоров и чувствуешь, как с каждым днем в твое тело вливается бодрость и сила... о, наверное, не было человека счастливее меня! И я все шел и шел, жадно вдыхая чистый свежий воздух. И мне казалось, что вот за тем холмом я встречу что-то новое, до сего времени мне неизвестное.

Спустился вечер. Из-за Кавказских гор подул свежий ветер. Пыльный столб, точно огромный надутый парус, пронесся со свистом и налетел на стену леса и садов. Зашумела листва на верхушках деревьев. Стволы, сильно раскачиваясь, гнулись до самой земли. Черный вихрь обрушился на город, над которым встала пыльная завеса. Все преобразилось. Солнце скрылось за темными тучами. Опустилась мгла. Настала пора и мне возвращаться в низкие мрачные бараки.

С того вечера я потерял интерес к уходу за больными. Появился страх, что я опять могу заболеть этой жуткой болезнью. Иван Петрович, видя мое настроение, удовлетворил мою просьбу: выписал, – и я ушел в село Бадьяуры...

* * *

Экипаж остался невредим, но все ощущали потерю сил и головокружение. Самым слабым был я. Вылезти из кабины смог только с помощью товарищей. Сильно болели голова и все тело. Мучила жажда. Руки и лицо обморожены. Стрелок и штурман принялись снимать пулеметы для организации обороны, так как мы точно не знали, на чьей территории находимся. Через полчаса нас заметили жители соседних деревень. Они приблизились и остановились по ту сторону оврага. Мы спросили, как могли, на китайском языке: «Джэпан мэйю?» («Японцев нет?»), но понять ответов не могли, так как местные говорили на другом диалекте.

Недалеко от нас проходила железная дорога. Через какое-то время появился паровоз, из которого выскочил машинист и подбежал к нам. Он объяснил, что мы находимся в провинции Цзянси. Попросив местных жителей охранять самолет, мы, забрав пулеметы, парашюты и документы, пошли к паровозу, который и доставил нас до станции. Население городка, узнав, что мы – советские летчики, приветствовало нас радостными криками. Нас водили по улицам города, несмотря на то что мы еле-еле держались на ногах. От рикш мы отказались, но они колонной следовали за нами...

Глава VII

ГОСПОДА РУССКИЕ ЛЕТЧИКИ

В марте того же года с новой группой добровольцев к нам прибыл Григорий Кравченко. Выпускник Качинской школы, Григорий был настоящим асом. О нем в частях ВВС ходили легенды. На рассвете следующего дня все собрались на аэродроме. Кравченко принял свою «ласточку» – И-16 с бело-голубыми двенадцатиугольными гоминьдановскими звездами на крыльях.

Получив разрешение на ознакомительный полет, летчик надел парашют, застегнул лямки и сел в кабину. Мотор запустился сразу и работал на всех оборотах ритмично. Рукой дал сигнал убрать колодки. Прямо с места истребитель взлетел и пошел с набором высоты. Сделав несколько плавных виражей, он перешел на вертикальные фигуры. Внезапно самолет начал метаться вверх-вниз, переходя в отрицательное пике и крутую горку. Одна фигура высшего пилотажа сменялась другой в головокружительном темпе. Восхищаясь мастерством летчика, мы смотрели в небо.

* * *

Первый раз в своей жизни я увидел настоящий самолет в начале февраля 1921 года, когда Красная армия освобождала Грузию от меньшевиков. Рано утром над районом пороховых складов у подножия горы Махатки в небе появился самолет, самолет-разведчик. Поднялась суматоха. Войска, занимавшие оборону, оставляя окопы, в панике кинулись врассыпную. Самолет сбросил две небольшие бомбы, которые упали в открытом поле, далеко от пороховых складов. Одна из них вообще не взорвалась. Но этого оказалось достаточно, чтобы все вооруженные силы меньшевиков вместе с командованием бросились бежать в направлении Батуми.

Это событие растревожило меня. Все новое всегда имело надо мной большую власть. Если я был в пути в неизвестной местности, меня всегда волновало, что я увижу впереди. Что ждет меня по ту сторону горы или дремучего леса, на берегу реки, за поворотом дороги?

У каждого человека в детстве или в юности есть свои мечты о будущем. Когда я стану взрослым, кем я буду? Что меня ждет? Какой-то внутренний голос напоминает тебе о твоем неповторимом призвании. И это чувство с каждым днем нарастает все сильнее и сильнее и становится постоянной мыслью. И эти думы и мечты делают тебя сильным на всю жизнь. Появляется вера в себя, и нет другой силы, чтобы изменить этот настрой. Кажется, что ты родился с ней, что она была еще в утробе твоей матери. Да, призвание, оно присуще каждому человеку, и если ты его как можно раньше осмыслил, то ты – счастливый человек. Тебе повезло на твоем жизненном пути. И от этого путиотступать нельзя, какими бы ни были трудности в достижении намеченной цели.

С того самого дня, когда я увидел парящий в воздухе, как птица, самолет Красной армии, я загорелся мечтой увидеть этого смелого летчика – одного летчика, от появления которого сбежала вся вооруженная до зубов меньшевистская армия. С тех пор не только наяву, но и во сне все для меня было связано с полетом. Либо я сам парил в воздухе, управляя телом руками и ногами, либо находился внутри какого-то причудливого аппарата или планера. И когда я просыпался, то все думал и верил, что придет время, и я взлечу в небо, но когда это будет, я не знал...

Испытав вдоволь «ласточку» на перегрузки, Кравченко к концу полета свалил ее в штопор. Завернув десятка полтора витков, вышел из штопора у самой земли. Посадку произвел четко на три точки у посадочного знака. На вопрос механика, как работал мотор, ответил: «Все нормально».

В конце апреля 1938 года завязались ожесточенные воздушные бои в районе Уханя. Нас предупредили, что японцы готовятся нанести мощный бомбардировочный удар. Сведения оказались точными. Около десяти часов утра посты наблюдения донесли, что курсом на Ухань идут несколько групп бомбардировщиков под прикрытием истребителей. На мачте поднят синий флаг. Объявляется готовность номер один. Взлетает зеленая ракета – сигнал авиаторам запускать моторы. Уже выложена стрелка в направлении, откуда идет противник. Воздушное пространство аэродрома моментально заполняется ревом моторов и дробной очередью пулеметов.

Первым ведет эскадрилью истребителей Алексей Благовещенский – редкой храбрости командир наньчанской истребительной группы.

На фоне гор вырисовывается вражеская армада. В плотном строю клина девяток друг за другом летят бомбардировщики. В стороне от них, отсвечивая на солнце красными кругами на крыльях, «этажеркой», идут японские истребители – И-95 и И-96.

Второе звено уводит за собой в небо «бог и царь» воздушного пилотажа Григорий Кравченко.

Скрестились огненные трассы. Воздушный бой перешел на вертикальный маневр. Мелькают друг перед другом атакующие и выходящие из атак самолеты. С первой же атаки сбиты два бомбардировщика, в том числе ведущий группы – японский полковник.

Оставшаяся семерка японских бомбовозов сомкнулась, чтобы легче было обороняться, но из-за непрерывных атак наших ястребков рассыпалась и, сбрасывая бомбы куда попало, повернула обратно. Обратившись в бегство, японские самолеты стали легкой добычей. Собрав свою группу, Алексей Благовещенский на максимальной скорости бросился в погоню. Внизу обозначились костры пылающих самолетов, но ни одного облачка парашюта не отделилось от них. Японское командование в целях поддержания стойкости самурайского духа выдавало парашюты только заслуженным асам, жизнь которых считалась особо ценной для империи. В воздушных боях 1938 года, по словам китайского историка Пын Мина, советские летчики разгромили такие считавшиеся непобедимыми японские авиаэскадрильи, как «Воздушные самураи», «Четыре короля воздуха», «Ваки-кодзу», «Сасэбо».

Бои между истребителями шли на разных высотах: более маневренные И-15 сражались на горизонталях и на виражах, И-16 – на вертикалях и вдогон. Все небо было исчерчено трассами светящихся пуль. Группа Благовещенского вернулась на свой аэродром, когда горючее было уже на исходе. В результате непродолжительной схватки японцы потеряли 21 самолет, а китайская авиация – два. Все ханькоуские газеты подробно описывали подвиг китайской авиации. По понятным причинам не было названо ни одной русской фамилии.

Поражение в воздушном бою 29 апреля 1938 года, да еще в день рождения японского императора, буквально потрясло японское командование. В панике оно срочно перебазировало бомбардировочную авиацию с прифронтовых аэродромов вглубь своей территории.

Самолет Благовещенского всегда стоял рядом с командным пунктом. Достаточно было поступить сигналу о появлении противника, как командир эскадрильи взлетал первым. Авторитет его был непререкаем. Он был неистощим на выдумку и боевую смекалку. По его предложению в кабину каждого самолета поставили бронеспинку, что надежно предохраняло летчиков от пуль. Носил он вязаный свитер, серую замшевую куртку, которую в одном из боев японцы основательно продырявили. Механик хотел починить ее, но Алексей отказался:

– Что ты, милый! С заплатой я буду ходить как оборванец. А тут – боевая отметина, чуешь разницу?

У Благовещенского были широкие, как у запорожца, штаны. На вопрос, к чему такой фасон, он неизменно отвечал: «Чтобы подчиненные не видели, как у меня дрожат колени, когда бывает страшно».

Через неделю в эскадрилье Благовещенского виртуоз пилотажа Антон Губенко, израсходовав в воздушном бою боекомплект, применил таран, второй таран после П. Н. Нестерова, причем с благополучным исходом для атакующего. «Встряхнуло, как на столб наткнулся. Японец штопорит, с крыла у него шмотья летят, а моя „ласточка“ слушается». Всего в Китае Губенко сбил семь японских самолетов. За свой подвиг он был награжден китайским Золотым орденом.

Крепыш, с приятным, серьезным лицом, спокойный, рассудительный, с быстрой реакцией, способный моментально оценивать воздушную обстановку и принимать решение – таким запомнился мне Антон Губенко.

Личный состав – летчики, штурманы, стрелки-радисты, авиатехники – жил в общежитиях, в трех километрах от аэродрома. Распорядок дня оставался неизменным. Мы всегда находились рядом с самолетами на случай внезапного налета японцев. Независимо от погоды за час до рассвета летчики выезжали на аэродром, техники приезжали еще раньше – часа за два.

Не знаю почему, техники все были с Украины.

Из воспоминаний доктора Белолипецкого: «Виткиля вы сюды припхалыся? – спрашивал авиатехник Серготюк. И сам себе отвечал: – Припхалыся мы с далэкой Украины, щоб добыть китайскому народу щастлывой доли!»

У того же Белолипецкого есть описание отца: «Боевые действия группы наших бомбардировщиков возглавлял Сидор Васильевич Слюсарев – сухощавый, высокого роста, отличной физкультурной выправки, блондин». (Ну уж, только не блондин! Отец был темно-русый. Может, выгорел, открывая колпак над пустыней Гоби?)

Томительно ожидать воздушной тревоги. Летчики лежат кто под крылом своего истребителя, кто под навесом из бамбука. Где-то тихо напевают задушевную украинскую песню. Кто-то пытается вздремнуть, но заснуть не может, то и дело поглядывая на сигнальную вышку. Наконец долгожданная тревога. По сигналу ракеты с командного пункта мы взлетаем и уходим из-под удара в зону ожидания, в 50 км от аэродрома. Примерно через полчаса ведущий эскадрильи на бреющем полете возвращается провести разведку: цел ли аэродром и нет ли поблизости противника? В случае если на посадочной площадке – полотнище в виде буквы «Т», что значит – все в порядке, он идет за остальной группой и приводит ее домой. Если же лежит «крест», то, в зависимости от наличия горючего, мы либо «барражируем» в зоне, либо уходим на запасной аэродром.

Обедали тут же, на аэродроме. Кухня была как европейская, так и русская. Обед китайских летчиков насчитывал десять – двенадцать блюд. Есть с помощью «куйадзами» (палочки) не так просто. С первых попыток наши летчики протыкали ими местные пельмени насквозь. Напротив, улыбающиеся китайцы, зажав куриное яйцо палочками, крутили его, как игрушку. Я, к слову сказать, довольно быстро обучился, даже ел таким образом суп. Частенько обедал в компании китайских летчиков, что сильно им импонировало.

После сигнала «отбой» надо зачехлить материальную часть, выставить караул и сторожевые посты. Возвращались на отдых в «литише» поздно, переодевались, принимали душ и шли ужинать. После ужина часто заводили патефон. У нас был широкий выбор пластинок из репертуара Петра Лещенко и Александра Вертинского.

В Хэньяне в нашем общежитии все время крутился один китаец по имени Саке. Почему я запомнил это имя? Потому что от него всегда исходил запах рисовой водки – саке. Он был маленького роста, сгорбленный, чрезвычайно неприглядной наружности: углы рта всегда опущены вниз, глаза как у хорька – маленькие черные точки, непрерывно бегающие с места на место. Китайцы относились к нему с удивительной холодностью. Он чувствовал неприязнь к себе и никогда не сердился. Саке был настолько лишен самолюбия и так робок, что, что бы ему ни говорили, как бы его ни разыгрывали, у него даже не менялось выражение лица.

С рассвета до темноты он возился по хозяйству: мыл посуду, рубил дрова, с особым рвением чистил уборные. Работал чернорабочим на кухне, надраивая до солнечного блеска кухонную посуду, рубил дрова для плиты, зимой и ранней весной разносил в комнаты нашего общежития жаровни с раскаленными углями. В его обязанности входило также смотреть за зверинцем, где в клетках содержались обезьяны, которых один он, казалось, искренне любил. Часто, стоя возле них, он что-то бормотал себе под нос. В эти минуты обезьяны переставали бегать по клеткам и внимательно его слушали.

Все советские летчики были снисходительны к нему. Жалея Саке, отдавали ему еду, поношенную одежду, при встрече всегда угощали папиросами. Брал он их с особым почтением, но никогда не закуривал, а прятал за пазуху. Никто не интересовался: откуда он? кто определил его на работу? Словом, он был вне поля зрения нашего и китайского командования.

Во время ночных налетов наш летно-технический состав вместе с обслуживающим персоналом выезжал за город километров за пятнадцать. Как правило, один истребитель всегда патрулировал в воздухе с целью провести разведку – не подсвечивается ли наш аэродром? Существовала договоренность, что самолет должен обстрелять то место, откуда идет подсветка, а мы по светящимся росчеркам трассирующих пуль должны тотчас выслать группу вооруженных солдат. В одну такую летнюю ночь среди задержанных на окраине аэродрома был взят с поличным и наш Саке. При нем нашли карманный фонарь для подсветки. Он оказался крупным японским шпионом, и его казнили на другой день после задержания.

Алексею Благовещенскому, который возвращался на Родину на подбитом им японском истребителе, подсыпали в бензобак сахар. Его самолет потерпел аварию в горах, сам он чудом остался жив.

К нашей группе был приставлен переводчик, по имени Ван Мо. В детстве он жил в Харбине, учился в русской школе. Впоследствии, по его словам, бежал из Маньчжурии от преследований японцев. Он довольно хорошо владел русским языком, сносно разбирался в авиационной терминологии. Старался войти к нам в доверие, но мы, особенно после случая с Саке, не очень ему доверяли. Переводчик Ван был многоречив. Как-то, отозвав меня в сторону, объявил, что он собирается жениться, и пригласил меня и моего штурмана Виктора Терлецкого выступить свидетелями со стороны жениха. Через неделю сыграли свадьбу. Угощение насчитывало около полусотни блюд. Водка подавалась в чайниках, подогретой до восьмидесяти градусов, при этом молодоженам полагалось сказать что-либо пикантное. Невеста все время сидела молча, потупив глаза и опустив голову. Иногда она приподнималась и кивком благодарила за добрые пожелания, сигналом к чему служил толчок жениха, который в определенное время наступал ей на ногу.

Чтобы вернуться к себе в общежитие после свадьбы, нам надо было переправиться через реку Сянцзян – достаточно глубокую и быструю. Переправлялись на китайской джонке. Перевозчик вращал веслом, вставленным в уключину на корме, не вынимая его из воды. Когда мы уже подходили к причалу, Виктор стал расплачиваться с лодочником и, будучи в приподнятом настроении после свадьбы, протянул тому десять долларов. «Что ты делаешь? – Я пытался ему помешать. – У меня есть мелочь». Перевоз стоил два-три цента. Но не успел я докончить фразу, как наш капитан, сунув десятидолларовую банкноту в рот, прыгнул в реку, бросив свою лодку на волю волн в прямом смысле слова. Не умея управлять, точнее, вертеть этим проклятым веслом, мы вместе с лодкой неслись вниз по течению. С большим трудом нам удалось пристать к берегу очень далеко от дома, а хозяин так и не вернулся – видимо, его джонка стоила много дешевле, чем дал ему Виктор.

Надо сказать, что Ван производил впечатление весьма беспечного человека. Он часто рассказывал о своей бурной молодости. Гордился тем, что был знаком с дочерью русского полковника царской армии и что в трудные времена та поддерживала его, зарабатывая в публичном доме. В то время проституция была узаконена правительством. В определенных кварталах каждого города существовали дома терпимости, подразделявшиеся на категории. Для высших чинов – три красных фонаря, дальше по рангу – два, и самый низший – один. Кроме того, в таких крупных городах, как Шанхай, Гуанчжоу, Ханькоу, в любом баре за 50 американских долларов можно было найти девушку любой национальности.

Для нас Ханькоу оказался очень интересным городом. Созданный из двух городов, расположенный в устье притока Янцзы, он при Чан Кайши получил статус столицы и название Ухань. Янцзы в переводе означает «голубая река», хотя вода в ней молочно-кофейного цвета. Движение по Янцзы – оживленное. Река буквально забита парусниками, сампанами, джонками, лодками, буксирами. Все китайские города – необычайно шумны. На улицах всегда полно велосипедистов, носильщиков паланкинов, рикш. Надо сказать, что рикши толпами преследовали нас, предлагая свои услуги. Мы же никогда ими не пользовались. Нам, не привыкшим видеть езду людей на людях, этот вид транспорта представлялся наглядным примером грубой эксплуатации человека человеком. Рикши обижались: мол, русские не дают заработать. Из жалости ребята просто давали им денег либо, выкупив на время коляску, прогуливали в ней, например, шляпу. А то, запрягаясь по очереди, катали друг друга. К шуму транспорта прибавлялся шум от уличных торговцев. Голосами, трещотками, рожками, гудками, ударами в барабаны и тарелки, звоном в колокольчики сзывали уханьские продавцы к своим товарам прохожих.

С крыш и стен домов через улицу свисают узкие полотнища, исписанные иероглифами. В витринах выставлены муляжи продаваемых товаров. Город залит ярким светом. Магазины, расцвеченные фонариками, торгуют допоздна. Зазывалы буквально затягивают в свой магазин. Как только зайдешь внутрь, навстречу тебе с улыбкой во весь рот, сложив руки для приветствия, бегут приказчики, мальчик-бой. Несмотря на протесты, мальчик старается щеткой смахнуть пыль с твоей одежды и обуви. Хозяин в темно-синем халате, с четками и веером в руках, предлагает чашечку горячего зеленого чая или прохладительный фруктовый напиток. Старший приказчик, перебирая ключами, распахивает вертикальные и горизонтальные витрины, демонстрируя товар. Мы, в свою очередь важно запрашиваем: «Ту-Шачен?» («Сколько стоит?») На этом знания китайского у нас заканчичваются, и мы переходим на арифметику. Пишем цифры на бумаге. Процедура затягивается до тех пор, пока не находим золотую середину. Торгуются же китайцы похлеще наших цыган.

Тут же на улице и бреют. По-китайски если побриться, то это означает и выспаться. Бреют в лежачем положении, в специальном кресле, наподобие зубоврачебного, и таким ножом, что им впору резать поросенка. Перед началом бритья парикмахер нажимает педаль ногой, и вы вместе с креслом резко опрокидываетесь на спину. Как-то мы неудачно пошутили над нашей «бородой номер один» – Виктором Камониным, который наконец решил с ней расстаться. Все китайцы приветствовали его не иначе как: «Да хуцза! Хэнь хао!» («Длинная борода! Очень хорошо!») Когда парикмахер нажал на педаль, Виктор страшно перепугался. Подумал, что его хотят зарезать, и чуть не избил добрейшего Мишубрадобрея. Но зато когда привык, то часто засыпал в кресле под мерный гул вентилятора.

В Ухане мы часто встречались с нашими соотечественниками, русскими эмигрантами. Иногда подходили русские юноши, одетые в заплатанную, но чистую и отутюженную одежду. Они стыдливо просили:

– Братец, дай, пожалуйста, на хлеб.

Как-то в одном из мануфактурных магазинов мы обратили внимание на разговор хозяйки с одним из ее служащих.

– Граф, – с достоинством изрекла хозяйка, – разверните товары и покажите господам русским летчикам, что мы получили недавно из Шанхая.

– Слушаюсь, княгиня, – отвечал тот.

Мы волей-неволей посмотрели на «графа», который с поклоном и заискивающей улыбкой предлагал нам товар. Выйдя на улицу, мы еще долго смеялись.

(На территории Китая наши волонтеры, следуя инструкции, избегали обращения «товарищ», но и обращение «господа» чрезвычайно их смущало. Каждый обязан был выбрать себе псевдоним. К отцу обращались – господин Сидоров.)

В другой раз мы зашли как-то в одно заведение поужинать. Владелицей ресторана оказалась русская, до революции принадлежавшая к высшей знати. Зал пустовал. Как только мы вошли, оркестр из пяти человек встретил нас маршем из кинокомедии «Веселые ребята». Вдоль стены сидели молодые девушки разных национальностей, всего человек десять. Заказали ужин на четверых. Я в шутку заметил:

– А есть ли у вас кахетинское вино марки «Мукузани»?

Метрдотель, тоже русский, с достаточно привлекательной наружностью, принимая заказ, заверил:

– Если русские господа подождут минут тридцать, вино будет им доставлено.

В зале прислуживал пожилой слуга-китаец. Пока мы ожидали, к нам подсели девушки и стали расспрашивать про Россию и новые порядки. Кое-кто из наших пошел танцевать. Неожиданно в ресторан вошли четыре американских матроса с военного корабля, застрявшего в порту Ханькоу. Они были уже навеселе. Сели рядом за соседний стол и заказали по кружке пива. Внезапно один из них подозвал слугу китайца и, когда тот подбежал, плеснул тому в лицо пиво. Музыка сразу перестала играть. Подвыпивший американец демонстративно вышел на середину зала и, широко расставив ноги, стал смотреть на нас в упор. Штурман Виктор Терлецкий и Ваня Черепанов, радист, хотели вступиться за китайца, но я их остановил, заметив, что это – провокация и нужно иметь больше выдержки. Через пять минут все успокоились и заняли свои места. Заиграла музыка, начались танцы. Разбушевавшегося матроса отвели его товарищи, но он все время рвался к нашему столу. Прошло какое-то время, я и не заметил, как буян снова возник перед нами. Пошатываясь, нависнув над нашей компанией, он в упор рассматривал содержимое стола. Я предложил ему стоящий рядом стул и пригласил сесть, желая его угостить. Это был рядовой матрос с тральщика – высокий, белокурый, с простым симпатичным лицом, которое портил напряженный и злобный взгляд. Взяв предложенный стул, он перемахнул через его спинку ногой и демонстративно уселся спиной к нам. Тут уж нашей выдержке пришел конец. Я что было силы отпихнул стул ногой. Задира ткнулся носом в пол и пополз, путаясь со стулом, не находя точки опоры, чтобы встать. Мы подхватили его под руки, раскачали и вышвырнули на улицу. Морячок на большой скорости всем своим телом распахнул двери и вылетел на мостовую. По молчаливому договору ту же участь разделили с ним его товарищи. Как только последний из них вылетел из ресторана, слуга-китаец молниеносно захлопнул входную дверь и дополнительно затянул ее раздвижной решеткой, радуясь, что так ловко отомстили за него.

С улицы продолжали доноситься шум и крики неудачливых танцоров. К этому времени поспел и наш шашлык по-карски, а хозяйка-княгиня в честь «победы» господ русских летчиков не поставила стоимость кахетинского в счет.

Глава VIII

ХО – ПУХО

Каждый раз после возвращения с боевого задания неизменно вставал вопрос: как быстро можно устранить повреждения и сколько машин ввести в строй к утру следующего дня? И тут все надежды возлагались на механиков. Иногда диву давались – как можно починить то, что впору оттащить на свалку? Настоящими асами своего дела были техники-стрелки Василий Землянский, Виктор Камонин, Иван Мазуха. Они прямо-таки творили чудеса. На авиакладбище выискивали пригодные детали, узлы, свозили в капониры (земляное прикрытие), все это собирали, стыковали – и, глядишь, ожила «катюша». Нередко техники летали на боевые задания за стрелков. Из-за большого объема работы часто ночевали под крылом самолета, на дутике (хвостовое колесо).

Приказ при налетах укрываться в щелях нет-нет да и нарушался. Предусмотрительно сняв чехлы с задних ШКАСов, ребята словно бы ожидали появления японских штурмовиков и незамедлительно пускали в ход оружие. Не раз попадало за это «фарманщику» – Васе Землянскому. У нас в группе его прозвали фарманщиком за то, что он долгое время летал на бомбардировщике «Фарман-Голиаф».

– Это кто же позволил нарушить порядок?

– Дык... Сидор Васильевич...

– Никаких «дык»! Понятно? Ишь, герой нашелся! Ругать-то я их ругал, а в душе сознавал: на то оно и оружие, чтобы стрелять не только в воздухе, но и на земле.

К каждому механику был прикреплен китайский помощник. Местное начальство часто меняло их, считая нежелательным длительный контакт с советскими людьми. Китайские механики, наоборот, стремились к общению. Специалистами они были не ахти какими, но их отличали трудолюбие, исполнительность. Заправка самолета горючим, маслом, чистка и мытье – все эти операции они выполняли очень тщательно. Между собой старались учить друг друга и языку. Так вспоминал о своем опыте общения техник Корчагин:

«В китайском языке много шипящих и почти отсутствует звук р. В произношении иероглифов настолько тонкие нюансы, что нам не удавалось уловить их даже при многократном повторении одного и того же слова. Мы сидим под крылом самолета, и обучающий меня механик Ли произносит:

– Шен.

Я повторяю за ним:

– Шен.

Он отрицательно качает головой:

– Шен.

Вслед за ним я говорю: