Чабуа Амираджиби

ДАТА ТУТАШХИА

Книга 1

Вступление

…И было человеку дано:

Совесть, дабы он сам изобличал недостатки свои; Сила, дабы он мог преодолевать их; Ум и Доброта на благо себе и Присным своим, ибо только то благо, что идет на пользу ближним; Женщина, дабы не прекращался и процветал род его; Друг, дабы познавал он меру своего добра и жертвенности во имя ближнего; Отчизна, дабы было ему чему служить и за что сложить голову свою; Нивы, дабы в поте лица добывать Хлеб Свой, как и заповедовал ему Господь; Виноградники, Сады, Стада и прочее добро, дабы было чем одаривать ближних Своих; и целый Мир, дабы было где все это свершать и воздавать должное той великой любви, которая и была господом богом его. И как было тут речено, так и все совершалось. Вера и закон отцов наполняли любовью плоть и дух человека. И был судьей над народом и правил им Туташха[1], юноша прекрасный и благолепный. Не будучи человеком во плоти, был он, однако, духом человеческим, во глубинах души обитавшим и во все составы ее входящим.

И породила та вера разум, мудрость и проникновение в суть вещей.

Из злака дикого, пустынного взрастил человек зерно, и хлебом насущным стал тот злак. Степному волу согнул он выю под ярмо, и смиренно понес вол тяжкую ношу свою. И сотворил Человек колесо и дорогами связал города и веси, дабы стал единым и породнился между собой род человеческий. И, глядя на небо, высчитал он ход светил и познал законы их. И когда должен был идти дождь или снег, он говорил своим ближним: «Вот будет ненастье». И начертил лицо Земли, и стало тогда видно, где ходить и где плавать, и какие где стоят горы, и какие где разверзлись моря. Придумал письмена, дабы рассказать о себе своим правнукам и сохранить для них свой опыт. Вырастил виноградную лозу и обратил ее в дар создателю мудрости этой. И зрел его народ, в храме обитающего, но подобного человеку и властителю. И следовал его заповедям как законам естества.

Детство и юность мои прошли в Сололаки, в четырехэтажном тбилисском доме с глубоким полутемным двором, замкнутым со всех сторон флигелями нашего дома и глухой стеной соседнего здания.

Граф Сегеди занимал комнату с кладовкой в полуподвальном помещении этого дома. Когда-то, давным-давно, он был начальником кавказской жандармерии. В девятисотых годах ушел в отставку и, позабытый всеми, в одиночестве доживал свой век. Говорили, что у него заслуги перед революцией и наша власть простила ему прошлое.

Шести-семилетним мальчиком я знал о нем немногое. Он редко выходил из своего подвала. К нему водили детей старше меня и вовсе незнакомых мне. Некоторые приходили сами. Сегеди учил их языкам — французскому и немецкому.

Он был высокий, очень худой старик, с прекрасной осанкой и лицом, иссеченным морщинами. Независимо от погоды и времени года носил черное касторовое пальто и котелок. Пенсне в железной оправе и трость, неизменно свисающая с руки, завершали его облик. Ходил он неторопливо и легко, всегда наклонив голову, и я долго не знал, какие у него глаза.

Я был вежливый мальчик, первым здоровался со всеми, но Сегеди избегал, пока не стал его учеником. Я боялся его — он напоминал надгробие из черного камня.

Но пришло время, и с замиранием сердца я постучал в двери его жилища.

— Пожалуйте, — послышалось в ответ.

Я вошел нерешительно и, сжавшись, замер у порога. Сегеди поднялся из-за письменного стола и, улыбаясь, подошел ко мне.

— Садитесь, прошу вас. Я должен просить извинения, чтобы покинуть вас ненадолго. — Он протянул руку к незаконченной фигурке из воска, стоящей на письменном столе. — Мое маленькое увлечение, вернее говоря, слабость, — пояснил он, — люблю лепить, коротаю время. Не скучайте, я вернусь тотчас же.

Сегеди направился в кладовку. Его чрезмерно любезный тон сбил меня с толку, я не мог понять, шутит он или серьезен.

В одном углу комнаты от пола до потолка поднимались полки, уставленные восковыми фигурками, размером сантиметров в сорок каждая. Не знаю, сколько их было, но они изображали собою людей разного возраста, сословий и состояния. Веселые и несчастные, жалкие и гордые, порочные и благородные, добрые и злые, казалось, вот-вот они зашевелятся, заговорят, перевернут здесь все вверх дном. Они были как живые. И в то же время весь этот стеллаж был похож на мумию, прислоненную к стене.

Сегеди вернулся, и урок начался. Семь лет он учил меня немецкому и ни разу не изменил изысканной учтивости и располагающей к себе любезности. Наше время отвергло сословия, но я не помню случая, чтобы к имени Сегеди не присовокуплялся титул «граф». Повинно в этом было не его происхождение, а поведение, его манера обращаться с людьми.

Сегеди умер глубоким стариком. Заснул и не проснулся. Несмотря на возраст, он до последнего дня жизни сохранил здравый ум и ясную память. Кроме учеников, никто к нему не ходил; они первыми и узнали о его смерти. Комиссия из жильцов нашего дома обнаружила у него деньги. Их вполне хватило на похороны. Описали имущество: постель, три пары белья, одежду, которую он носил ежедневно, трость с гнутой ручкой, посуду, паноптикум восковых фигур и объемистую рукопись. Бывший жандармский генерал граф Сегеди не оставил после себя ничего больше.

Подвал опечатали. Начались нескончаемые тяжбы из-за «Квартиры Сегеди». Я уже не помню, да это и не интересно, кто с кем судился, на чьей стороне была правда и кто под конец вселился в подвал. Скажу только, что, пока правосудие шло к справедливому решению, вездесущие мальчишки превратили подвал в место своих романтических игр и, разумеется, не посчитались с тем, что имущество покойного со скрупулезной точностью было занесено в какой-то акт. Восковые фигурки обрели новых владельцев. Голуби из листов рукописи графа бороздили небо нашего двора. Дворник бранился, но на него никто не обращал внимания, пока мальчишки не устроили в подвале пожар и в дело не вмешались пожарные с брандспойтами. Не знаю почему, но лишь после этого происшествия я решился войти в квартиру своего покойного учителя и тогда впервые понял, что означало слово «погром».

Первое, что мне бросилось в глаза, были листы рукописи, рассыпанные по комнате. Часть их каким-то чудом уцелела, некоторые обгорели, другие размокли. Это была пятая или шестая часть его записок. Я их собрал и дома разложил по порядку страниц. В то время я не знал русский настолько, чтобы свободно разбирать размашистый почерк своего учителя. Да и возраст не позволял вникнуть в суть записей. Но одно я разобрал — это была повесть из жизни абрага[2], и даже то малое, что я прочел и понял, навсегда запало мне в память.

ГЛАВА ПЕРВAЯ

Проникли лазутчики из племени, поклоняющегося Маммоне, и рассеяли повсюду семена соблазна. Пало злое зерно в землю и дало пышный всход, ибо корнем своим проникало в геенну и питалось ядом ее. Возрос цветок прекрасный, но разлагающий плоть припавшего к нему, ибо дыхание его было ядовито. А народ глядел и радовался красоте его, опьянялся его благоуханием и не помышлял о будущем.

Пали замки и запоры с тех узилищ, где были замкнуты враги разума и души человеческой, и открылся путь Скорпионам, и возгорелась жажда стяжания. Позавидовали люди чужому достатку, прониклись злобой друг к другу, и затмился разум их. Поднял человек меч на ближнего своего, закрылся щитом от друзей, и не стало народа. И тогда Туташха вступил в бой с язвами и пороками мира: облагодетельствовал бедных, поверг в прах богатых, совершил правосудие над неправедными и возвысил униженных, принес мир в сердца враждующих и изгнал зло из душ человеческих.

Но умножилось: предательство среди братьев, прелюбодеяние среди супругов, неблагодарность взысканных милостью, высокомерие власть имущих, криводушие подчиненных, коварство ученых, искательство невежд, ложь книжников.

И смутился тогда Туташха, ибо не знал он, как внести мир и покой в сердца. И сказал он в смятении:

— Не ведаю, что творю — зло или добро. Сложу же руки на груди и призову силу свою к бездействию.

И отвернулся от народа своего, перестал слушать стенания его.

Ибо не был он богом.

ГРАФ СЕГЕДИ

…Встречаются люди, в высшей степени одаренные, но не умеющие распорядиться своими способностями разумно. Одно дело — врожденный дар, другое — умение им управлять. Два человека, в равной мере одаренных, могут быть нравственно совершенно не схожи, и каждый из них на свой лад использует отпущенное ему дарование. Ценность любого свершения определяется нравственностью свершившего. Для меня несомненно, что во все времена общество предоставляло поприще орлу, стервятнику и птахе, и стезя каждого была пролагаема согласно его нравственным склонностям.

Долголетняя служба в должности начальника кавказской жандармерии, а после отставки известная близость к тем кругам позволили мне от начала до конца проследить историю, наглядно подтверждающую сказанное. Это история жизни и отношений двух сильных натур — абрага Даты Туташхиа и его двоюродного брата Мушни Зарандиа. Провидение наделило их равновеликим талантом, но несхожесть нравственная развела их по разным стезям.

Начну свой рассказ с мысли о том, что хотя господь бог сделал прекрасное источником добра и чистоты, однако и это правило знает исключения. На сей раз прекрасное породило несчастье: красота юной грузинки Эле Туташхиа заставила поручика в отставке Андриевского совершить необдуманный, продиктованный чувством шаг. Брат грузинки Дата Туташхиа смертельно ранил поручика и ушел в абраги. Это произошло в 1885 году, когда Дате Туташхиа было девятнадцать лет.

Эле Туташхиа я сам дважды допрашивал, и клянусь честью, существо, что родилось из морской пены, несомненно, было подобно Эле Туташхиа.

ИЗ АРХИВА КАВКАЗСКОГО ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ

ДНЕВНИКИ ПОРУЧИКА АНДРИЕВСКОГО

1884 года 9 апреля

…Писарь у меня в учреждении один. Дел, между тем, превеликое множество. Попытки найти порядочного, достаточно образованного человека на постоянную службу ни к чему не привели, и я за десять рублей в месяц договорился с неким Мушни Зарандиа, акцизным чиновником. Он приходит три раза в неделю по вечерам, когда освобождается в своем присутствии. Мушни Зарандиа — молодой человек с гимназическим образованием, однако в своих обширных познаниях не уступает окончившему университетский курс. Питает склонность к наукам, в особенности к праву. Обнаруживает к нему даже способности. Обычно Зарандиа сидит в комнате начальника канцелярии. В нее выходит одна из дверей моего кабинета, которую я часто оставляю открытой, чтобы при надобности позвать чиновника.

Однажды в конце дня, когда все уже разошлись, я остался ждать Зарандиа — чтобы составить и переписать кое-какие бумаги. Он пришел, как обычно, вовремя и принялся писать под мою диктовку. Через некоторое время, доставая платок, Зарандиа выронил из кармана червонец. Монета со звоном покатилась по полу. Зарандиа посмотрел на нее и спросил, не моя ли. Я покачал головой и сказал, что видел, как золотой выпал из его кармана. Зарандиа до крайности удивился, поскольку, по его словам, не брал денег из дому.

Монета поблескивала на полу. Зарандиа смотрел на нее, словно размышляя, каким образом она могла очутиться в его кармане. Вдруг вспомнив что-то, нагнулся и положил монету на стол. Мы вернулись к диктовке. Зарандиа заметно волновался, ерзал и, едва я кончил диктовать, попросил разрешения уйти, пообещав вернуться через полчаса и переписать документы. Я спросил о причине его волнения и спешки. Оказалось, что днем он ревизовал какого-то мелкого ремесленника, обнаружил товар, упрятанный от обложения налогом, и составил акт. Он был убежден, что ремесленник, не осмелившись прямо предложить взятку, незаметно положил ему в карман этот червонец, поскольку деньгам взяться больше было неоткуда. Зарандиа сказал, что немедленно должен вернуть их. Все это он выпалил одним духом, собрал со стола бумаги, отнес в канцелярию и ушел.

Несколько позже, попрощавшись с начальником канцелярии, отправился домой и я. Часов в восемь я вернулся, но зашел в кабинет с черного хода. Мое возвращение, как видно, осталось незамеченным начальником канцелярии, который задержался в этот день дольше обычного, и Зарандиа, к тому времени тоже уже вернувшимся. Немного спустя я услышал голос начальника канцелярии:

— И что же, взял он деньги или стал отпираться?

— Взял. Он был смущен, — ответил Зарандиа.

— Гм, смущен! Не смущен, я полагаю, — озадачен. Верно, подумал, что сумма показалась вам ничтожною и потому вы ее вернули.

— Не знаю. Возможно, и так.

— Не следовало возвращать.

— А как же? — с непритворным удивлением спросил Зарандиа.

— Просто не следовало возвращать.

— Нельзя.

— А когда казна вам платит нищенское жалованье — это можно? Вам его достает? — Начальник канцелярии принялся откашливаться в ожидании ответа.

— Не существует жалованья, которого хватает. Надо себя сообразовать со своим жалованьем. Сколько ни дай, еще большего хочется. Не бывает большого и малого жалованья. Есть большой и малый аппетит.

Видно, начальник канцелярии не сразу нашелся, что ответить. После долгой паузы он сказал:

— А у вас, сударь, аппетит втрое больше жалованья!

— Как это? Я не задумывался, право, отчего вам так кажется?

— А оттого, что жалованья вам не хватает и вы за десять рублей в месяц скрипите здесь пером три вечера в неделю.

Зарандиа от души рассмеялся.

— Я работаю не из-за десяти рублей. У меня остается свободное время, надо же его использовать.

— Послушать вас — вы работаете не из-за денег. Вы и за пять рублей пошли бы, не правда ли?

— Нет. За пять не пошел бы.

— А что бы стали делать?

— Искать десятирублевую работу.

— Гм, десять это что — сакральная цифра?

— Вовсе нет. Мое основное жалованье и червонец к нему составляют доход, который дает мне возможность оставшееся свободное время — четыре вечера и воскресенье — использовать для себя. С другой стороны, время, которое я трачу на дополнительную службу, стоит именно десять, а не пять рублей.

— Поразительная теория, ей-богу! Не назовете ли источник этой мудрости, милостивый государь?

— Как-нибудь в другой раз.

— Зачем откладывать?

— Тогда извольте. Древнегрузинская светская литература и некоторые богословские сочинения.

На этом разговор прервался.

Хотелось бы мне знать, таков ли этот Зарандиа на самом деле или играет такого.

1884 года 14 ноября

Вчера мы с Датой Туташхиа поехали в уезд на пролетке Канкава. Лошадь шла рысью. Моросил дождь. Мы нагнали женщину преклонных лет. Она едва волочила ноги, промокла до нитки и вся дрожала от сырости. Туташхиа предложил уступить ей пролетку, сказав, что до города путь недолгий и ему даже охота пройтись пешком. Я, разумеется, согласился…

В городе мы поначалу зашли по моим делам в лавку писчебумажных товаров, а затем в мануфактурный магазин, где и ему, и мне предстояло сделать покупки. День был воскресный, базарный, покупателей было много, и у прилавка собралось сразу несколько десятков человек. Ждать, однако, нам пришлось недолго. Приказчик уже развернул перед нами несколько кусков товара, когда в магазин впорхнула жена Шабатава. Учитель Шабатава — молодой человек, и жена у него молодая, миловидная, но несколько ветреная особа. Бесцеремонно расталкивая людей, она направилась прямо к прилавку. Попробовала она оттолкнуть и Туташхиа. Спутник мой обернулся, смерил ее взглядом с головы до ног и резко загородил дорогу. Жена молодого учителя не унималась, но Туташхиа не уступил, а чтобы сдвинуть его с места, нужна была не женская сила.

Приказчик завернул нам покупки, и мы рассчитались. Дата попросил меня немного подождать, повернулся к даме, стоявшей ближе других, спросил, не собирается ли она делать покупки, и оставил позицию лишь после того, как приказчик принес ей товар.

Меня, признаться, удивил поступок Туташхиа. Его отношение к слабому полу было всегда, я бы сказал, особо почтительным. Вспомнить хотя бы, что в этот же день он из-за неизвестной женщины прошел несколько верст по грязи, а грязью эти места славятся. Мне показалось странным его отношение к скверно воспитанной, но молодой и привлекательной мадам Шабатава.

— Я поступил так ради ее же пользы, — ответил Дата.

Подобный альтруизм показался мне сомнительным, и Дата объяснил:

— Наглыми не столько рождаются, сколько становятся по нашей же с вами вине. Из благородства мы часто склонны прощать глупцам, вроде жены Шабатава, наглость, которую они позволяют себе однажды по одному лишь недомыслию. Но потом укрепляются в ней все больше и больше, от поступка к поступку. Дурак-то он дурак, а поймет, что наглому жить легче, и до самой смерти останется наглецом. Представим себе, однако, что глупцу не уступили и в наглости своей он был посрамлен. Нашелся человек, который проучил его. И тогда, каким ограниченным ни будь наглец, он раньше или позже откажется от своей низости и, может статься, еще проживет жизнь как вполне порядочный человек.

Конечно, это убеждение Даты Туташхиа не совсем обычно. Удел наглеца — наглость. Однако я угадываю здесь некую истину, и привлекает меня в нем энергическое отношение к жизни.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

11 марта 1885 года

г. Поти. Военный лазарет

Следователь — Кутаисской губернской жандармерии ротмистр Евтихий Агафонович Иевлев.

Пострадавший — столбовой дворянин Московской губернии, поручик в отставке Сергей Романович Андриевский.

Вопрос следователя: Господин доктор, позволяет ли состояние больного допросить его и будет ли протокол допроса иметь силу правомочного юридического документа?

Ответ: Господин Андриевский получил ранение в верхнюю область печени, что вам известно из заключения медицинской экспертизы. В настоящее время у г-на Андриевского невысокая температура, психическое состояние нормальное, и он может дать показания без ущерба для своего здоровья. Что же касается юридической силы документа — утверждать или отрицать ее не входит в мою компетенцию.

Вопрос: Господин поручик, прошу объяснить следствию мотивы вашей отставки и выбора свободной профессии художника.

Ответ: Вопрос не имеет отношения к делу, и я отказываюсь отвечать на него.

Следователь: Начальник жандармского управления просил вас ответить на этот вопрос.

Андриевский: Передайте графу мое глубочайшее сожаление по поводу того, что здоровье не позволяет мне выполнить его просьбу, да я и не расположен сейчас к беседе на эту тему.

Вопрос: Кто нанес вам рану, которую вы лечите в военном лазарете города Поти?

Ответ: Житель Зугдидского уезда Кутаисской губернии Дата Туташхиа.

Вопрос: Какие тому доказательства вы можете представить?

Ответ: Дата Туташхиа подтвердит это. Может подтвердить также его сестра Эле Туташхиа и мой слуга Федор Никишов. Замечу, однако, что мы стреляли друг в друга с обоюдного согласия.

Вопрос: Вы хотите сказать, что между вами произошла дуэль?

Ответ: Нет, мы не оговаривали условии и стреляли без секундантов, что, как вам известно, не может считаться дуэлью.

Вопрос: Желаете ли вы возбудить уголовное дело против Даты Туташхиа?

Ответ: Ни в коем случае. Вместе с тем должен сказать, что я решительно возражаю против того, чтобы кто-либо возбуждал такое дело. Я имею в виду круг наших с Туташхиа отношений.

Пояснение следователя: Следствие располагает объективной стороной преступления, то есть фактом: тяжело ранен офицер в отставке, человек свободной профессии, столбовой дворянин. Жандармское управление на основании действующих законов обязано возбудить уголовное дело против того, кто нанес рану. Субъективную сторону преступления, то есть мотив действия, установит суд и во время вынесения приговора примет во внимание смягчающие вину обстоятельства, если таковые окажутся. В настоящее время преступник Дата Туташхиа уклоняется от уголовной ответственности. Против него возбуждено уголовное дело и объявлен розыск.

Вопрос пострадавшего: Какое наказание ждет Дату Туташхиа?

Пояснение следователя: Если преступление не содержит политического или сословного мотива, то есть такой криминал, который закон может посчитать террористическим актом, преступление будет квалифицировано как преднамеренное, но несостоявшееся убийство или нанесение раны с тяжелыми для здоровья последствиями. Что же касается санкции, то есть меры наказания, — ее определит суд.

Вопрос пострадавшего: Будет ли удовлетворена моя письменная просьба о прекращении уголовного дела против Даты Туташхиа?

Пояснение следователя: С подобного рода просьбой вы можете обратиться к суду, которому мы обязаны передать дело.

Вопрос следователя: Следствию требуются ваши исчерпывающие показания относительно происшедшего. Вы предпочитаете рассказывать обо всем последовательно или будете отвечать на вопросы?

Ответ: Спрашивайте.

Вопрос: Были ли вы знакомы с Датой Туташхиа до получения раны, если были — когда и при каких обстоятельствах вы познакомились?

Ответ: Дата Туташхиа — скотовод, гуртовщик. На зиму он арендует приморские пастбища князя Анчабадзе и пасет там скот. Аренда почти постоянная, поэтому на пастбище у Туташхиа стоит пацха[3], в которой он проводит зиму вместе со своей сестрой Эле. Берег в том месте скалистый, и для меня, художника-пейзажиста, он весьма привлекателен. Мне понравилась местность, и я обратился к арендатору с просьбой разрешить мне разбить палатку. Как я уже говорил, арендатором был Дата Туташхиа. Он разрешил поставить палатку, помог мне и моему слуге установить ее и устроиться. Это случилось в прошлом, 1884, году, в октябре. Пять месяцев тому назад.

Вопрос: Опишите внешность Туташхиа, есть ли у него особые приметы?

Ответ: Выше среднего роста, крепкого телосложения. Глаза голубые, нос крючковатый, ноги чуть кривые от постоянной езды верхом. Одевается изящно, к лицу, любит грузинскую чоху, преимущественно черного цвета. Часто меняет лошадей. Лошади его одна лучше другой. Словом, он почти ничем не отличается от своих соотечественников аристократического происхождения.

Вопрос: Эле Туташхиа?

Ответ: Не думаю, чтобы этот вопрос имел отношение к делу.

Вопрос: Что вы знаете о близких родственниках Даты Туташхиа?

Ответ: Дата и Эле — брат и сестра. Осиротели сызмальства. Насколько мне известно, у них есть тетка со стороны отца, ее муж и двоюродные братья.

Вопрос: Какое образование получил Туташхиа?

Ответ: В гимназии он не учился, тем не менее человек он достаточно просвещенный. Сирот взяли на воспитание тетка и ее муж, деревенский дьячок. Растили их вместе со своими детьми. Обучили грамоте, закону божьему, познакомили с изящной словесностью. Дата Туташхиа хорошо владеет русским разговорным языком, лучше, чем я грузинским. Но где и когда ему выучился, не знаю. У него живой, светлый ум. Глубоко порядочный, справедливый молодой человек.

Вопрос: Что вас связывало и какие отношения у вас были с Датой Туташхиа?

Ответ: Очень близкие, дружеские. Несмотря на случившееся, я и сейчас проникнут величайшим уважением к Дате Туташхиа и его сестре Эле.

Вопрос: Люди, столь близкие, решили обречь друг друга на гибель? Наверное, тому были серьезные причины? Из-за чего произошла ссора?

Ответ: Дата Туташхиа застал меня и Эле наедине. Считаю своим долгом сказать: если и была любовь между нами, то я ни в чем не обманул доверия ни своего друга, ни его сестры.

Вопрос: Что же произошло потом?

Доктор: Господин ротмистр, больной утомился. Продолжение допроса дурно скажется на его здоровье. Господину Андриевскому необходимо отдохнуть.

Следователь: Не смею отказать вам. Надеюсь, через несколько дней господину Андриевскому станет гораздо лучше, и у нас будет возможность продолжить допрос.

Мои показания записаны верно —

Подпись.

РАПОРТ Л. Д. ШВАНГИРАДЗЕ

27 марта 1885 года

…Согласно Вашему приказу я осуществил слежку за лицами, кои навещали в лазарете поручика в отставке С. Р. Андриевского, и лицами, кои общались с персоналом лазарета и в дальнейшем посетили могилу преставившегося поручика. Докладываю, что до кончины С. Р. Андриевского не поступало каких-либо сведений о нахождении в г. Поти преступника Туташхиа или его доверенного лица, в частности о появлении таковых в лазарете. На девятый день после похорон, т. е. 26 марта текущего года, в 11 часов утра к сторожу лазарета С. Табагуа пришел его собутыльник, портовый грузчик И. Бибилейшвили. Как бы между прочим Бибилейшвили справился о состоянии здоровья г-на Андриевского С. Р. Узнав о его смерти, Бибилейшвили спросил о месте погребения поручика. Табагуа подробно описал могилу, после чего, посидев для приличия, Бибилейшвили ушел. Табагуа немедленно доложил мне об этой встрече.

В последнее время в потийских духанах часто называют имя Туташхиа, и у нас появилась возможность взять на заметку лиц, которые утверждают, что знакомы с Туташхиа или находятся с ним в близких отношениях. В числе таковых был и названный Бибилейшвили. После того как он посетил Табагуа, я немедленно отдал приказ вести за ним слежку и устроил две засады на военном кладбище. Слежка за Бибилейшвили не принесла результатов. Как выяснилось, Туташхиа успел с ним встретиться до того, как явилась возможность начать слежку. Бибилейшвили, находящийся в настоящее время под арестом, полностью отрицает как факт встречи с Туташхиа, так и вообще знакомство с ним. Однако то, что Туташхиа пришел на кладбище и легко нашел могилу г-на Андриевского, несомненно есть результат сведений, сообщенных ему Бибилейшвили, и изобличает последнего во лжи.

Близ кладбища преступник Туташхиа Д. показался под вечер. Он шел, оглядывая местность. В засаде находились вахмистр Стропилин и городовой Махатадзе на той стороне, что по левую руку от могильного холма. На противоположной стороне залегли фельдфебель Иваницкий и полицейский Шариа. Я и участковый полицейский Турнава из-за кустов наблюдали за ходом операции.

Преступник не заметил засады и направился прямо к могиле г-на Андриевского. У могильного холма он остановился на миг. Видно было, хотел запомнить место… Вахмистр Стропилин поднялся и, предложив преступнику сдаться, взял его на прицел. Так же поступил и Махатадзе, находившийся за спиной Туташхиа. Фельдфебель Иваницкий выстрелил в воздух и вместе с полицейским Шариа пошел на преступника. Последний лег на землю и вытащил из-за пояса два маузера. От Стропилина и Махатадзе его защищал могильный холм, и, мало обращая на них внимания, он взял на прицел Иваницкого и Шариа. Иваницкий выстрелил из второго оружия, но промахнулся. В ответ раздались выстрелы с противоположной стороны. Шариа крикнул и, прихрамывая, убежал. Снова последовали выстрелы. Преступник полз между могильными холмами и отстреливался. Иваницкий был тяжело ранен. Мы с участковым полицейским Турнава вовремя пошли на перехват, но попали под ружейный огонь Стропилина и Махатадзе и залегли. Туташхиа скрылся, воспользовавшись суматохой.

Довожу до Вашего сведения еще одно обстоятельство: полицейский Шариа утверждает, что получил ранение в результате выстрела городового Махатадзе. Проверить это не представляется возможным, поскольку Шариа ранило навылет. Я убежден, что его ранил Туташхиа. Что же касается фельдфебеля Иваницкого — из его раны извлечена пуля маузера.

Розыск преступника Туташхиа Д. продолжается. Установлена слежка за всеми местами, в коих возможно его появление.

ГРАФ СЕГЕДИ

Уклонение от ответственности само по себе порождает со временем цепь новых преступлений, и чем больше их накапливается, тем необходимей становится изоляция преступника. Подобно жизни кокотки, жизнь абрага состоит из того, что он совершил и что стало известно учреждениям, осуществляющим надзор. Из того, чего он не совершал, но молва приписала ему. Из того, наконец, что совершил, но что так и не стало достоянием гласности. Досье Туташхиа быстро разрослось и заполнись настолько противоречивыми, порой весьма сомнительными сведениями, что, помимо служебного долга, нами двигало уже профессиональное любопытство — что же и в самом деле совершил Туташхиа, а что было только приписано ему? Мне хотелось встретить Туташхиа лицом к лицу, с глазу на глаз, чтобы разгадать это явление.

На протяжении первых четырех лет жизни в абрагах Туташхиа — можно утверждать почти уверенно — не покидал пределов Грузии, и это давало нам возможность так или иначе не терять его из виду и надежду, что, раньше или позже, он попадется в один из расставленных нами капканов. Подобные отношения с полицией и жандармерией пришлись, видимо, Туташхиа по душе. Это может объясняться отчасти тем, что каждая даже малая его удача находила в народе живейший отзвук, росла его слава, а это льстило его честолюбию. Существует непреложная закономерность: участь абрага в конце концов — либо виселица, либо пуля преследователя, либо нож или яд предателя. Но Туташхиа был, очевидно, избранником судьбы, и закономерностям его жизнь не была подвластна. За четыре года его пребывания в Грузии сыскные учреждения завербовали человек двадцать из числа тех, кому он доверял и у кого зачастую останавливался. Можно допустить, что половина из них предупредила Туташхиа об опасности; остальных же — можно не сомневаться — раскусил он сам и перестал пользоваться их услугами. Не однажды удавалось нам узнать, где и когда он должен появиться. В пяти или шести случаях он не приходил, и наряд полиции тщетно ждал его. Был случай, когда он выскользнул из окружения, уведя при этом восьмерку лошадей из полицейской конюшни. Он продал их в Озургети туркам. В другой раз он пробрался в дом, окруженный полицией, отужинал с хозяевами и ушел. Я вспоминаю эти истории, потому что за мою длительную службу то был единственный случай, когда абраг с непостижимым упорством играл и забавлялся если не с виселицей, то с каторгой, по меньшей мере.

В 1889 году Дата Туташхиа исчез, не оставив следов. В народе бродило много толков по этому поводу, но убедительного — ничего. Думаю, он счел нас слишком слабыми, недостойными противниками. Его интерес к нам был исчерпан. Игра ему надоела…

ДИГВА ЗАЗУА

…Знал ли я его? Сказать, что знал, — это ничего не сказать. Видишь, кривой я на один глаз? Все из-за него. Все из-за него. Да, да, из-за него, из-за Даты Туташхиа. И в пономарях застрял, потому что кривой. А так, да с моими руками — видали б меня здесь. Бывало, уйду на заработки — меньше сорока — пятидесяти червонцев не приношу. Видишь оду[4]? Вся из каштана срублена. И пахотной земли на те же деньги сколько у Джиджихиа купил… У меня какое ремесло? Я клепку тесал. За штуку по две копейки платили. И деньги хорошие, и дело — что надо. В лесу — одно тебе удовольствие. Подойдешь к буку: чистый, ясный, сучочка не найдешь, струной в небо тянется. Когда глаз наметан, сразу поймешь, будет рубиться дерево или жилы в нем сцепятся, и тогда — конец, замучает. Поначалу щепу вырубишь пяди в полторы длиной и пальца в три толщиной. Топором тронешь — и он тебе сразу скажет, пойдет дерево на клепку или нет. В одиночку клепку не сработаешь, напарник нужен. Хорошо, если с товарищем пришел, а так подручного ищи. Пилить-то вдвоем надо. Лучше, конечно, с дружком — повыгодней обернется.

Осенью собрал я урожай, что продать — продал, что запасти — запас, и подался на Кубань. На Кубани знал я одну станицу в горах. Баракаевской звалась. По эту сторону Баракаевки, ближе к нашим краям, сплошь буковые леса; там клепку и тешут. Селеньица кругом небольшие, во всех стоят лесорубы-клепотесы. Пришлого народу собирается, разного рода и племени, не счесть. Старожилов-то я всех знал — не один год туда ходил. Десятник моему приходу всегда рад — в клепке я собаку съел, так-то.

Пришел, стало быть, нашел товарища из казаков. Мастер был — куда тебе, а человек — и того лучше. Только напарничали мы с ним недолго. Свалил беднягу тиф, и помер. В тот год мор был страшный. Многих унесло, в особенности из пришлых. У тамошних и жилье что надо, а в закромах — полным-полно, и скотина своя. Сытого да мытого хворь трудней находит. Остался я один. Рабочего не найти, народу сильно поубавилось. Местные к тебе не пойдут: семьями выходят, лес, что сено, косят, деньги загребают невиданные. Они сами рады тебя в рабочие заполучить.

Ну, пришел в эдакую даль — обратно не пойдешь! Начал ковыряться в одиночку. Намаялся, измучился, хоть беги. Хотел и, вправду махнуть рукой и податься домой. И вдруг тут, в лесу, — Дата Туташхиа. Вижу раз — карабкается как-то по склону. Не то что издали, вблизи и то с трудом его узнал. Куда девались ладно скроенные чохи Туташхиа и его породистые жеребцы! Не поверишь, пешком тащился, в тридцатикопеечные стертые чувяки был обут.

«Беда за тобой увязалась, Дата», — подумал я, а он подходит ко мне и улыбается. «Вижу, не до смеху тебе, — говорю. — Что стряслось с тобой?» — «Ничего такого, — отвечает, — надо мне где-нибудь приткнуться до поры».

Рванье на нем было, скажу я тебе, а все равно среди тамошнего грязного и серого люда казался он князем. Ведь как был хорош, ничего не скажешь. Бабы, так те глаза вылупили, оторвать не могут. Ладно, не о том речь.

Привел я Дату к десятнику, вот, говорю, напарник объявился. Отвели нам жилье на двоих, и начали мы работать. В клепке Дата ничего не знал, но топором орудовал бойко. Выучился ремеслу быстро, а главное, прилежный был.

В первый день валить дерево не привелось — было у меня срубленное, взялись пилить его на жбаны. Рядом рубил дерево Поклонский с сыном. И здоровое же было дерево — втроем не обхватишь! Второй уже день рубили. А Дата все в их сторону поглядывал, то высоту, то толщину на глаз прикидывал. И чего ему было надо — не видел, как дерево валят? Так нет же, те деревья, видишь, были другие и падали по-другому, любопытство его и брало. Ну, наконец осилили Поклонские свой бук. Заскрипел он, затрещал. Дата треск услышал, пилу бросил, повернулся к ним и, как стоял на коленях, так и остался, глядит, будто завороженный. Бук качнулся и рухнул на землю. Вижу, на Дате лица нет, пот градом, а не шелохнется. Сейчас вот вскочит, и мне его больше не видать. Не думал, право, что и останется. Долго стоял он на коленях, тихий-тихий, потом отер с лица пот рукавом и опять за пилу.

Думал, привыкнет он к лесу, к делу, перестанет у него душа болеть, да стал замечать за ним чудное: выберем, бывало, дерево, возьмемся за него в два топора, щепки с локоть дождем сыплются. Подрубим. Дата отойдет в сторону и глядит. Глядеть-то и вправду интересно: затрещит бук, будто ему хребет переломили, но стоит до поры… а после повернется, накренится и пойдет падать, все круша по пути; листья звенят, шуршат, грохочут, ветви стонут, ломаются, трещат немыслимо. Гул кругом, будто Амирани[5] испускает предсмертный вздох. Рухнет дерево на землю, да так гулко, будто великан в грудь кулаком себя ударил. Только много громче выходит. Вздрогнет земля, заходит ходуном и стихнет. И покажется тебе, что ты оглох. Лежит дерево несчастное-пренесчастное. Листья вмиг свернутся. Тишина мертвая. Ох, какая огромная тишина! Дата стоит и смотрит. И всегда так — где поблизости рубят дерево, бросит работу и — туда. Сколько раз я от него слышал:

— Дигва, брат, голову даю на отсечение, дерево, как человек, а то и лучше его все понимает; и красивей оно человека, и смерть благородней встречает, а уж живет и подавно лучше!

Так любил говорить Дата Туташхиа и верил в свои слова.

В сторону я взял, однако. Старею, забываться стал.