Помоги проекту - поделись книгой:
На пути у нас теперь Монлери (Montlhéry, а некогда писали даже Mont-le-Héry) с его издали заметной тысячелетнего возраста башней, построенной между 991-м и 1015 годами. Тому, кто одолеет ее 132 ступеньки, откроется сверху замечательная панорама: все видно, как на ладони, на 30 километров в окружности, недаром бравые наблюдатели столько раз глядели отсюда по сторонам в бесчисленных войнах минувшего тысячелетия. Башня эта уцелела от укрепленного замка, построенного неким Тибо де Монлери, который, пользуясь удобным стратегическим положением своего разбойничьего гнезда (близ нынешней 20-й госдороги), грабил всех проезжающих. Это был не простой грабитель, он лелеял вдобавок высокие матримониально-политические амбиции. Он хотел, чтобы король Филипп I взял его дочь в жены своему внебрачному сыну Филиппу Меленскому (не иначе как имел тайную цель породниться через этого внебрачного сына с высоко ценимым нашими историками князем Ярославом Мудрым, который, как ни крути, приходился этому меленскому бастарду прадедушкой). Дело дошло до того, что королю Людовику VI Толстому пришлось всерьез разбираться с этим Тибо и с его монлерийским гнездом. До сих пор во французских школах учителя, рассказывая о трудностях, которые претерпел Людовик Толстый в борьбе с феодалами, приводят его слова, в которых он завещал детям беречь эту самую монлерийскую башню: «Берегите, как зеницу ока, эту башню, я из-за нее состарился раньше времени…»
Из памятников тех бурных времен уцелели в городе Монлери, кроме башни, также ворота Бодри, построенные в 1015 году.
Что касается других, более поздних свидетельств развития человеческой цивилизации, которые могли бы задержать здесь внимание путешественника, то в окрестностях Монлери есть основанный в 1924 году автодром для испытания автомобилей. В ту далекую пору на нем было поставлено до ста рекордов скорости, но здесь и сегодня проводятся весьма престижные испытания. Вдобавок на дороге Плесси-Сен-Пэр (Plessis-Saint-Père) устроен близ города Баленвилье (Ballainvilliers) интересный музей автомобилей, который может похвастать своей коллекцией «ягуаров».
В двух километрах от Монлери находится городок Линас (Linas) с его построенной в X веке (и перестроенной в XVIII веке) церковью Сент-Мерри, а еще чуть дальше – Бретиньи-сюр-Орж (Brétigny-sur-Orge), истинная столица фасоли. Здесь уже пошел настоящий сельский Юрпуа, край огородов.
Впрочем, не одних только огородов. В соседнем Лонпон-сюр-Орж (Longpont-sur-Orge) монлерийский граф по имени Ги I и его набожная супруга Одиерн возвели на месте древней друидской молельни храм во имя Богородицы-Девы – базилику Нотр-Дам-де-Бон-Гард. Храм этот неоднократно привлекал множество паломников, вдохновляемых историей о временах постройки храма (время к нам не близкое – 1031 год). Рассказывают, что один из кузнецов передал графине Одиерн железный прут, раскаленный докрасна, и графиня, взяв его, безо всяких для себя дурных последствий водрузила на нынешнее место. Этот прут, прозванный Красным Крестом, и ныне покоится по левую руку от портала.
Базилика эта строилась долго, но в годину Религиозных войн, а также в 1812 году потерпела большой урон. Только во второй половине XIX века она была (по решению папы Пия IX) реконструирована. Но все же кое-что уцелело в этом благородном сооружении и от XI века (к примеру, нижний этаж колокольни), и от XIII (ее верхний этаж). Да и скульптуры XIII века, хоть и покореженные, все ж уцелели. Уцелели также украшения фриза, пожертвованные Карлом VIII и Анной Бретонской. В интерьере сохранились красивые аркады и надгробные плиты графини Одиерн и графа д’Эврё.
В деревне Маркусси (Marcoussis), что в четырех километрах западнее Монлери, уцелел замок начала XV века Монтагю (Montagu), построенный обер-камергером короля Карла VI Жаном де Монтагю. Одна из его башен была сохранена от постройки XII века, а в старой укрепленной стене красуется башня Генриха IV. Позднее (в царствование Людовика XIII и Людовика XIV) неподалеку от Маркусси был сооружен замок Борегар (Beauregard). Строительство его продолжалось и в XVIII веке, а нынче в его великолепно сохранившемся ансамбле можно увидеть и голубятню на 4000 клеток (по обычаю Французского Острова, каждая клетка соответствует десятине земли поместья), и шиферные отливины, и классический четырехчастный огород, и водоем, созданный для поддержания уровня воды в Орже, доставляющий также немало радостей нынешним серфингистам.
К западу от Маркусси (чье название позаимствовал в качестве псевдонима один из художников-кубистов) лежит старинный Форж-ле-Бэн, где в XIX веке лечились местными железистыми водами от золотухи. Сообщают, что сам великий Толстой там бывал и, может даже, лечился.
Продвигаясь к югу по этой мирной долине огородов, церквей и замков, по стране Юрпуа, мы в скором времени достигнем города Арпажон (Arpajon). Если вы любитель и высокий ценитель фасоли, то в Арпажон вам лучше всего приехать в третье воскресенье сентября, когда там проходит ярмарка фасоли: каких только цветов и нежных оттенков этого продукта вы там не увидите (искусству сушки фасоли обучил здешних жителей уроженец Бретиньи-сюр-Оржа блаженной памяти месье Габриэль Шеврие). Впрочем, и в другие дни года вы сможете увидеть в центре города грандиозный крытый рынок (les Halles) 1470 года постройки. Он имеет в длину 35, а в ширину – 18 метров, украшен и укреплен двенадцатью дубовыми столбами и крыт бурой черепицей. Крыша у него двухскатная (похожая на ту, что в Мийи-ла-Форе), но покрывает она ряды не донизу, не до земли, поэтому здесь светлее, чем, скажем, в Эгревиле, но зато ветер с дождем могут забраться сюда в непогоду. Думаю, что, странствуя по Французскому Острову, вам удастся увидеть немало крытых рынков: вместе с церковью, мэрией и зданием суда они составляли ядро средневекового города, по ним можно было судить о его процветании (или убожестве). Привилегию постройки рынка давал сам король, и возникновением таких рынков в Париже, Дрё, Этампе города эти были обязаны разрешению короля Людовика VI (Людовика Толстого). Подобные рынки строили во множестве после окончания Столетней войны, в XV и XVI веках. Позднее местные власти озаботились их постройкой в XIX веке (но тут уж пошли в ход новые материалы, обходились без дубовых столбов). Иные из крытых рынков (в Корбей-Эссоне, скажем) украшали цветной керамикой. А кое-где панно у дороги извещают с гордостью, что вы сможете увидеть крытый рынок «бальтаровского типа». Речь идет о том самом Бальтаре, что разместил когда-то под элегантной крышей знаменитое «чрево Парижа»…
ПОРТАЛ ЦЕРКВИ В ЛОНПОНЕ
Возвращаясь к Арпажону, надо упомянуть комплекс домов XVIII века на Большой улице и, конечно, церковь Сен-Клеман, где абсида уцелела от самого XIII века, неф от XV, а надгробные плиты от XIV века. Знатоки отметят в этой церкви также крестильную купель из красного мрамора XVII века и того же времени деревянную резную статую Богоматери с младенцем.
Отправившись дальше по долине Оржа в сторону Дурдана, мы попадем в самое сердце района Юрпуа (границы его, впрочем, четко так и не были никогда обозначены), орошаемого, кроме Оржа, речками Ремар (чуть севернее Оржа) и Ренар (чуть южнее). В этих вполне сельских (менее аристократичных, чем в Эвелине и Валуа) долинах разбросано столько замечательных деревушек и памятников старины, что любопытному страннику может хватить не на одну экскурсию.
Начнем с долины Ремара, где первым встанет у нас на пути селение Брюйер-ле-Шатель (Bruyères-le-Châtel) с его церковью Сен-Дидье XII–XV веков, в интерьере которой сохранилась интересная живопись Симона Вуэ и Приматиче. Замок, как нетрудно догадаться по названию (Châtel), здесь есть тоже, причем замок XV века. Еще более внушительный замок, в стиле Людовика XIV, можно увидеть в соседнем Курсоне (Courson). Этот замок купил у будущего интенданта Лангедока, знатного Никола де Ламуаньона, предприимчивый колониальный администратор Жозеф-Франсуа Дюплекс, мечтавший создать французскую колонию в Индии и даже бившийся с англичанами в Пондишери. Его внучка вышла замуж за наполеоновского маршала, так что портрет «самого великого человека Франции» Наполеона до сих пор висит в замке. Интересен замковый парк, который был переделан любимым садовником-пейзажистом императрицы Жозефины в английский сад. Несколько поколений владельцев сажали потом в этом парке экзотические заокеанские деревья (из Луизианы и Виргинии), да и сам маршал, похоже, не чужд был пристрастия к садоводству.
Проехав (но не спеша, ибо и здесь много любопытных старинных строений) через Сен-Морис-Монкурон (Saint-Maurice-Montcouronne) с его церковью XII–XV веков, мы попадем в живописный и весьма знаменитый замок Маре (Marais), одно из самых замечательных сооружений эпохи Людовика XVI. Здесь сменилось немало прославленных владельцев, но в самом конце XIX века замок купила герцогиня де Талейран (некогда широко известная как Анна Гульд), дочь которой и решила устроить в замке музей, посвященный памяти своего прославленного предка-политика («лисы Талейрана»). В музее этом много интересных картин и скульптур, как правило, сюжеты их связаны с деятельностью Талейрана и с его бурной эпохой.
Приближаясь к Дурдану, стоит остановиться в Сен-Сир-су-Дурдан (Saint-Cyr-sous-Dourdan) около здешней церкви XVI века, сохранившей портал прежнего храма XI века, а также – на скрещении 838-й и 27-й местных дорог, где стоит старинная – XVI века – укрепленная ферма Жюбиль с ее башнями и могучими стенами. Уцелел и сложенный из кирпича замок Бандевиль начала XVII века, рядом с которым видны того же почтенного возраста ферма Бандевиль и типичная для этих мест внушительная старинная мельница…
Те, кто отправится от Арпажона к Дурдану по долине Ренара (южнее Оржа), посетят прежде всего крошечную деревушку Сен-Сюльпис-де-Фавьер (Saint-Sulpice-de-Favières) с ее огромной готической церковью, строительство которой было начато в 1260 году. Специалисты сходятся на том, что это один из самых красивых готических соборов на Французском Острове (или, как еще говорят, «самая красивая деревенская церковь во Франции»). Святой Сульпиций был с 622 до 647 года епископом Буржа. Кроме того, он был главным капелланом школы, размещавшейся во дворце короля Клотара. По одной версии, он оживил в Шамаранде утонувшего ребенка, по другой – чудо произошло как раз здесь, в Фавьере. Святому Сульпицию посвящено во Франции 340 церквей, среди них и знаменитый храм, что Сервадони построил в XVIII веке в Париже близ семинарии, где готовили молодых священников. Храм же в Фавьере знаменит и многолюдными толпами паломников, посещавших крохотную эту деревушку, и поразительным простором своего белого нефа (ряды окон придают ему сходство с фонарем). Резной деревянный складень местного мастера представляет сцену исцеления короля святым Сульпицием (король и в постели, на ложе страдания, и в ночной сорочке, конечно, не снимает короны). Красивые здешние витражи повествуют о жизни Богоматери.
Рядом с церковью Святого Сульпиция можно увидеть каменную дверь: это единственное, что уцелело от старинной больницы. В 400 метрах к северу от церкви стоит еще замок Сегре (Segrez), принадлежавший маркизу Аржансону, министру Людовика XV, другу Вольтера и энциклопедистов. Рядом с этим замком его поздний владелец Альфонс Лавалле разбил на месте французского сада великолепный (площадью 26 гектаров) парк, настоящий ботанический сад редких деревьев. К 1884 году (это год преждевременной смерти ботаника) здесь было уже 6500 разных растений. Около 300 интересных видов сохранилось и до наших дней.
Южнее Фавьера, в Сузи-ла-Брише (Souzy-la-Briche), можно увидеть прелестную часовню XVI века, уцелевшую от старого монастыря, а дальше, в Вильконене (Villeconin), – замок министра Карла V и Карла VI Жана де Монтагю, которого, по одним источникам, повесили, а по другим – обезглавили. Знатоков смущает название местечка, ибо этим словом, «бриш», в Средние века называли кроликов…
На пути к Дурдану нам попадутся еще церковь Святого Николая XII века и церковь Святого Леонарда XV–XVI веков, а также, конечно, замки и укрепленные фермы…
Но вот наконец и Дурдан (Dourdan), город, существовавший еще в галло-романскую эпоху, а в Средние века бывший гордой столицей Юрпуа. Здесь родился Гуго Капет (в 941 году), здесь занимался строительством Филипп-Август, здесь жили Людовик Святой и Бланш Кастильская. Лига оборонялась здесь от войска Генриха IV, в донжоне томились взаперти Жанна Бургундская и соратник Жанны д’Арк Лаир… Здесь еще со времен Древнего Рима лепили горшки, позднее выделывали кожи, пряли шерсть… Нынче в городке меньше десяти тысяч жителей, но следы великого прошлого на месте. Начать с той же башни (донжона), с ее чуть не четырехметровой толщины стенами, с колодцем, уходящим на 13 метров в глубину, с двумя этажами мрачных залов, в одном из которых уцелел камин. С вершины башни, куда ведет широкая лестница, видны и Дурдан, и окрестные холмы. Уже по донжону и стенам можно судить, какое это было серьезное оборонительное сооружение. Перестраивал замок в 1220 году Филипп-Август, причем перестраивал по последнему слову тогдашней военной техники. Герцог дю Берри сооружал здесь новые укрепления в 1400 году, а герцог де Сюлли – после осады 1591 года. Только в 1611 году, при Людовике XIII, перешло это могучее гнездо феодалов в руки короны. Полсотни лет тому назад замок был куплен дурданским муниципалитетом и славно отреставрирован. В нем теперь музей народных традиций, да и сами стены, как понимаете, здесь музейные. А строил их здешний, дурданский народ, под руководством известных архитекторов и еще более известных герцогов.
И конечно, есть в Дурдане замечательный храм Сен-Жермен XII–XIII веков. В интерьере скульптура XVII века – Пиета (то есть Скорбь, Богородица оплакивает Сына), складень XVII века и надгробье поэта Реньяра, который командовал замковой охраной, слишком много ел и скончался от несварения желудка в 1709 году. Городская мэрия разместилась в замке, построенном в 1725 году. Уцелел и замковый парк, распланированный Ле Нотром.
На дурданской улице Сен-Пьер сохранились красивые дома XVII и XVIII веков (дом № 13 и дом № 15), но главной достопримечательностью является построенная в XIV веке (и перестроенная в XVIII веке) старинная больница с часовней, в стенах которой тоже немало памятников старого искусства.
Чуть западнее Дурдана (если выехать по 116-й департаментской дороге) на левом берегу Оржа, у южного края леса Сент-Арну, расположена деревня Сент-Мем. В ней тоже высятся интересная церковь XIII века и часовня XIV века. В церкви сохранились интересные (но более поздние) витражи, а на западной ее стене – прекрасная беломраморная статуя епископа (начало XVI века). Есть в деревне и весьма внушительный замок, в котором целы строения XV и XVII веков.
Этот старинный замок в середине XIX века купил некий парижанин по имени Огюст Маке (August Maquet). Имя это известно весьма немногим французам, хотя в XVI округе Парижа близ Сены и Дома Радио есть даже улица, названная в его честь улицей Огюста Маке, одна из самых безвестных «литературных» улочек Парижа. А между тем, если перечислить хоть полдюжины всемирно известных произведений Маке, то не только легкомысленный парижанин, но и задумчивый тунгус и друг степей калмык восхищенно воскликнут: «Ого!» Ибо на мой бестрепетный и лишенный местного патриотизма взгляд, этот Огюст Маке был соавтором, если не просто автором, таких прославленных творений приключенческой попсы, как «Три мушкетера», «Граф Монте-Кристо», «Королева Марго», «Виконт де Бражелон», «Черный тюльпан» и еще и еще, тех самых, что принесли деньги, славу (почти «бессмертную»), закулисную любовь очаровательных актрис и даже крупных государственных деятелей предприимчивому симпатяге Александу Дюма-отцу, ставшему попутно отцом французской литературно-газетной рекламы и здешнего литбизнеса…
Но вернемся в окрестности Дурдана, где Огюст Маке мирно доживал последние два десятка лет своей жизни в купленном им старинном замке. Писатель Андре Моруа сообщает, что у Маке, в отличие от папаши Дюма, не было долгов и не было дюжины любовниц, а была всего одна. Она была замужняя женщина, и Маке скрывал их связь, чтоб не компрометировать бедную женщину: в общем, бережливый и вполне симпатичный француз был этот Огюст Маке. В своем завещании он выразил желание, чтобы ему (хотя бы посмертно) были возданы те почести, которые причитались ему при жизни. Маке завещал своим наследникам «довести до сведения публики, какую огромную роль он сыграл в создании столь обширного числа прославленных произведений».
За исполнение последней воли Огюста Маке взялся в начале XX века господин Гюстав Симон. В отчем доме близ Сент-Мема он еще мальчиком не раз видел их соседа господина Маке, который у них обедал. Отец объяснил тогда Гюставу, что этот человек, Маке, написал много знаменитых романов, которые он, Гюстав, непременно прочтет, когда у него будет меньше уроков и останется время на праздное чтение. Когда Гюстав Симон подрос и стал свободнее, он познакомился с архивом Маке, который предоставил в его пользование племянник и наследник Маке господин Люсьен Руафе. Бесчисленные записочки Дюма-отца, адресованные его работнику Маке (и переданные затем в Национальную библиотеку), не оставляли сомнений в авторстве скромного Маке, который так и не добился признания у себя на родине. Господин Г. Симон изложил свои открытия в небольшой книжечке, которую небогатая (но красивая) городская библиотека города Ниццы, где я каждую зиму прячусь от холода, выписала для меня из муниципальных подвалов Гренобля. Тут уж волей-неволей и мне пришлось исполнять завещание работяги Маке…
Самыми интересными документами в этом архиве и были все эти торопливые записочки Дюма, адресованные Огюсту Маке (они так же много говорят о творческом методе А. Дюма-отца, как знаменитые записочки В.И. Ульянова говорят о кровавом «гуманизме» партийного авантюриста, писавшего под псевдонимом В. Ленин). В этих записочках Дюма, как правило, торопит Маке с написанием очередного куска, который он должен отослать в газету, предусмотрительно переписав своей рукой на листы бумаги с гербом. Поначалу Дюма обсуждал с работником в общих чертах планы развития сюжета. Убедившись, что Маке трудолюбив и талантлив, что он сам знает, что́ ему делать, Дюма оставил и докуку творческих совещаний, и даже занудный труд переписывания. Теперь зачастую Дюма даже не знал, о чем будет дальше писать его «негр» (красноречивых записочек, свидетельствующих о неведенье «автора» Дюма, более чем достаточно). Истинное соавторство прекратилось уже и при написании первого «совместного» романа «Три мушкетера», принесшего такую славу Дюма (который ни за что не хотел делиться этой славой с «соавтором»). Отныне Маке писал один, обещая сколько можно хранить эту тайну. Впрочем, позднее, обиженный и обобранный работодателем, Маке стал откровенничать в своих письмах, касавшихся «Трех мушкетеров»:
«Первые тома написал я сам, между нами, без всякого плана, следуя первому тому «Мемуаров д`Артаньяна».
В старых письмах Маке сохранилось немало подобных признаний:
«Рукопись последней части «Трех мушкетеров», моя первая работа, – была сделана, знай же, мною одним».
Иногда, попав в окончательный цейтнот и не имея времени на переписывание (в буквальном, а не каком-то там другом смысле) чужого текста, Дюма с важностью сообщал издателям и редакторам:
«В общем, Маке в своей главе разовьет идею, условленную между авторами».
А между тем ни сил, ни времени на составление плана и «развитие идей» у женолюбивого многостаночника и предпринимателя Дюма-отца больше не оставалось. Бесчисленные его записочки, написанные второпях, требуют теперь от «негра» Маке лишь одного – не снижать темпов:
«Милый друг! Что если бы вы пришли нынче же вечером, чтоб составить план. Я уезжаю в воскресенье вечером. Хорошо, если б я мог поручить вам изготовить два тома, чтоб я имел их по возвращении».
По возвращении Дюма склеивал газетные куски и выпускал книги (конечно, лишь под своим именем). Бледный «негр» Маке, работавший на смуглого квартерона Дюма, стал одним из самых плодовитых литературных «негров» XIX столетия. Антрепренерские заслуги Дюма-отца были высоко оценены его потомками. Недавно гроб великого организатора «негритянских» литературных работ был извлечен из могилы на провинциальном кладбище и с большой помпой перенесен в Пантеон (где пока не нашлось места ни для Бальзака, ни для Флобера, ни для Мопассана). И дело не только в том, что перенос этот был привычным предвыборным мероприятием (нынешний президент уже опробовал его эффективность переносом в Пантеон гроба деголлевского министра, бывшего большевика и литератора-уголовника А. Мальро), но и в том, что традиции Дюма-отца процветают в сегодняшнем французском литбизнесе. Здешние знаменитости (министры, дикторы телевидения, политиканы) без зазрения совести ставят свои имена на творениях «негров». В США их называют теперь ghost writers, профессия не более пыльная, чем другие, а здесь с недавнего времени стали чинно называть этих бедолаг «документалистами». Новое название понадобилось жуликоватым «авторам» и «соавторам» в связи с учащением дел о плагиате. Их появление вполне объяснимо. Не станет же современный литературный подельщик за скромную сумму нынешнего гонорара полжизни корпеть в архиве. Вот списать у кого-нибудь и скомпилировать за месяц-два – это еще куда ни шло. А ведь напыщенные министры какой-нибудь там «культуры» хотят украсить своим гордым, мелькающим в прессе именем какую-нибудь толстенную монографию. Не будем сочувствовать их бедам, дрязгам и судебным процессам (они выбираются из них такими же незапятнанными, как выбирался некогда из своих позорных процессов великий отец этого бизнеса А. Дюма-отец). И все же, проезжая мимо старинного замка в деревушке Сент-Мем, не забудем отдать дань памяти безвестному автору известных исторических детективов XIX века, столь любимых и доныне широкой публикой, – Огюсту Маке. Мир праху твоему, безвестный ты наш мушкетер д’Артаньян-Огюст, граф Маке, виконт Монте-Крист Бражелонович из замка Сент-Мем.
Самые неутомимые из моих попутчиков продолжат, вероятно, и после Дурдана свое путешествие по долине Ремара, на берегу которого лежит (к северо-западу от Дурдана, рукой подать – по 836-й департаментской дороге) старинный городок Сент-Арну-ан-Ивлин, который в XVI веке по разрешению короля Франциска I был окружен стенами. В городке сохранилось много красивых домов и очень старая церковь Святого Николая, отстроенная после пожара в 1104 году (но, конечно, пережившая немало перестроек и с той неблизкой поры). Подземелье церкви, сохранившее старинную стенопись, относят и вовсе к 949 году.
В городке есть интересный музей народного быта и сельского хозяйства, разместившийся в Новой мельнице, но еще большей популярностью, чем эта Новая мельница, пользуется среди пришлых знатоков французской поэзии и светской жизни Французской компартии другая мельница – мельница Вильнёв, что лежит на 10-й дороге по пути из Дурдана в Сент-Арну-ан-Ивлин. Мельница эта известна также как мельница Луи Арагона и Эльзы Триоле, и всякий, кому дороги воспоминания о послевоенном коммунистическом «красном шике» и о «красных икроедах», как их иногда называют во Франции, непременно посетит эту мельницу, где восторженный гид сообщит ему, что имение (уже не «мельница», а имение) было куплено на имя Эльзы Триоле, ибо она как иностранка должна же была (как объяснял ее муж) иметь хоть уголочек Франции, чтоб поставить ножку. Прежде чем экскурсант успеет прослезиться при этом ханжеском сообщении, уточним, что это не мельница и не «уголок», а старинное средневековое поместье, которое до Французской революции принадлежало принцу Роан-Рошфору, что огромный здешний парк в излучине Ремара, купленный цековской парой, раскинулся более чем на пять гектаров. Имение было куплено в 1951 году, когда дела у супругов-коммунистов шли особенно хорошо: у них был счет в советском банке на бульваре Осман, и товарищ Сталин еще надеялся получить от них в подарок всю Францию. Но Сталин умер, так и не завершив завоевание Европы, а в 1970 году умерла Эльза, и Арагон, оставшись без ее строгого надзора («глаза Эльзы» – «око Москвы»), вернулся к своему рассеянному гомосексуальному образу жизни, а после его смерти имение перешло (как и было завещано) государству. Любой путеводитель убежденно сообщит вам, что, задумчиво бродя по дорожке вдоль реки Ремар, француз с неизбежной ностальгией вспоминает о жизни замечательной пары. Что ж, вспомним и мы. Есть о чем вспомнить. Начнем с хозяйки имения…
Эллочка Каган (позднее – Эльза Триоле) родилась в Москве, на Маросейке, в семье богатого адвоката. Старшеклассница Эллочка увидела на выступлении в петербургском парке поэта в желтой кофте (В. Маяковского) и, поняв его неустроенность и обиду на весь мир, влюбилась в него. К тому времени ее старшая сестра, Лиля Каган, уже успела удачно выйти замуж за сына богатого ювелира, господина Осипа Брика. Эллочка сдуру представила неуклюжего поэта сестре, и вот, услышав от эрудита-мужа, что поэт подает надежды, властная Лиля отбила у младшей этого Володю Маяковского, наградила его женской лаской и поселила у себя дома (муж хорошо, а два лучше). Конечно, они все ждали революцию, но, когда на Россию обрушился этот кошмар (в волнах которого О. Брик, ставший следователем ГПУ, плавал как рыба в воде), Эллочке все это не понравилось, она вышла замуж за господина Триоле из французского консульства, который пообещал свозить ее на Таити, и покинула родные пределы, даже опередив мужа. По возвращении супругов с Таити они развелись, но на родину Эллочка не вернулась. Она вольно жила в Париже, на Монпарнасе, и искала себе нового мужа, с восхищением и завистью вспоминая о преуспеянии старшей сестры, подарившей Советам Главного поэта, которому Революция позволила раскрепостить все его обиды и ненависть. Через Осю и Лилю Маяковский вошел в узкий круг разведчиков из ЧК-ГПУ и с 20-х годов начал регулярно ездить в Париж – то ли как «агент влияния», то ли как простой агент. Селился он в маленьком отельчике близ Монпарнаса, где в окружении авангардных художников и поэтов жила Эллочка, уже начавшая тяготиться затянувшимся безбрачием. На Монпарнасе Эллочка и встретила впервые молодого, красивого поэта-сюрреалиста Луи Арагона. Это был нервный, раздерганный бисексуальный субъект, едва оправившийся от несчастной любви и неудачной попытки самоубийства, но именно он показался Эллочке достойным внимания и завоевания. У нее уже был солидный женский опыт и победоносный пример старшей сестры…
Когда Маяковский покончил самоубийством, Эльза с еще большим рвением принялась за переделку гомосексуалиста-сюрреалиста Арагона в главного пролетарского писателя Западной Европы и члена ЦК французской секции Коминтерна, называемой уже компартией. Арагон был не единственный претендент на этот пост. Андре Мальро бился за то же место в Москве, но у него не было таких связей, как у Эльзы и Лили, которые пристроили Арагона даже на вполне профессиональные курсы разведки. После первой вербовочной поездки к новым хозяевам в Москву и Харьков (даром, что ли, плававший в этих водах Хемингуэй дал герою своего испанского романа, предводителю-комиссару, имя Харьков) Луи Арагон предал своих друзей-сюрреалистов и стал большим партийным сановником, писал стихи, прославлявшие ЦК и ГПУ, но главной в семье все же оставалась Эльза. Она руководила им по линии правильности и своевременности тех или иных партийных восторгов. Когда Эльза умерла, он, наверно, вздохнул свободнее и вернулся к прелестным голубым мальчикам, но жить ему оставалось уже немного (всего каких-нибудь 12 лет)…
Гиды, привозящие энтузиастов в былую коммунистическую усадьбу на берегах Ремара, простодушно сообщают, что камарад Арагон был очень удивлен, когда камарад Хрущев объяснил ему, несмышленышу, и другим товарищам, что их так таинственно и бесследно исчезавших друзей-писателей его ближайшие друзья из ГПУ пытали на Лубянке и убивали. Бедный Арагон ни о чем не догадывался. Наверно, и Эльза не знала, что случилось с Бабелем, помогавшим ей править ее слабенькую прозу. Она просто забыла это имя. И романтическая гэпэушница Лиля Брик (у которой «на мельнице» была своя комната и которая в Москве нежно «дружила» с палачом из НКВД Яшей Аграновым) тоже ничего не знала. То-то они все удивились… Удивились, но быстро перестроились.
В кольце двух славных рек
В долине Бьевра
Еще на школьной скамье деткам объясняют, что людям в древности удобно было селиться по берегам рек. Что люди любили вспоившие их реки, называли их «матушками» и «кормилицами». Чтобы не огорчать детей, им не рассказывают, что люди испоганили вспоившие их реки. И напрасно не рассказывают. Может, дети были бы осторожнее. Есть надежда, что их внуки и правнуки будут осторожнее. Но многие реки уже не спасти, да и такие «кормилицы», как матушка Волга, мутер Рейн или маман Сена, не так-то просто поддаются запоздалой очистке. А иным речкам и вовсе пришел каюк. Хотя они где-то еще берут начало, они уже больше никуда не впадают. Разве что – в помойку. Так случилось с прелестной речкой Французского Острова, которая зовется Бьевр (Bièvre). В Париже и сегодня кое-где можно наткнуться на это название. На стене дома рядом с русской (Тургеневской) библиотекой написано, что дом этот стоит в былом русле реки Бьевр. А одна из прелестных улиц парижского левобережья, выходящая к Сене, так и называется – улица Бьевр. Я часто проходил по ней и невинно спрашивал у полицейских, отчего они днем и ночью так строго охраняют эту улицу. Они понимали, что это шутка, ибо всей Франции было известно, что на этой улице живет всемогущий президент Республики со стареющей женой, левой активисткой. Впрочем, когда болезнь подорвала всемогущество великого президента, французская пресса, осмелев, призналась, что президент давно уже проживает по другому адресу, с женой помоложе, а полиция просто создает ему алиби: в конце концов, Франция достаточно богатая страна, чтобы расставить круглосуточные наряды у всех домов, где могут заночевать ее ответработники. Оказалось, что люди осведомленные обо всем этом давно знают. Как и о том, что бедная речка Бьевр не только забрана в трубы, но и вообще больше не впадает в Сену. Ее, вконец изгаженную, выводят куда-то на «поля орошения» у Жанвийе. И погубила ее французская тяга к чистоте белья (в сочетании с экологическим невежеством, конечно). По берегам этой чистенькой, веселой речки (как раз неподалеку от нынешней русской библиотеки и знаменитой мануфактуры Гобеленов) размещались некогда прачечные. Город рос, дамы отбились от домашней работы, и стирка белья становилась могучей и вонючей отраслью городской индустрии. Настолько вонючей, что город стал брезговать своим грязным бельем и выселил прачечные за черту города – в Аркёй, в Жантийи, в Кашан (в одном Кашане насчитывалось тогда 120 прачечных). Туда же изгоняли и мастеров тоже довольно вонючей кожевенной промышленности (всяких там мездрильщиков, красильщиков, дубильщиков), а также пергаментщиков и прочих, которые, по признанию одной официальной бумаги, превратили речку Бьевр «в приток грязный, возносящий гнилостные испаренья». Увы, в 1926 году, когда бумага эта рождена была чиновниками, было уже поздно очищать воды. Речку пришлось убрать под землю. Конечно, прогулка по ее былому следу в парижских пригородах тоже занятие вполне увлекательное (и мы ее совершим непременно), но начнем мы все же от чистых истоков реки, у прудов Женест, на зеленеющем еще плато района Юрпуа. В каких-то трех километрах от ее истока, близ нынешнего городка Бюк (Buc), из речки уже можно было черпать воду, а саму речку уводить на север, в недалекий Версаль, который так остро нуждался (и говорят, что вечно будет нуждаться) в воде для своих многочисленных дам и фонтанов. Еще и нынче близ Бюка можно увидеть могучий, почти полукилометровый акведук высотой 22 метра, творение Ле Нотра. К северу, к Версалю, тянулись отсюда и охотничьи угодья королей (в частности, Людовика XIV) со всеми их охотничьими домами и замками. Ниже нынешнего Бюка находится на берегах Бьевра местечко Жуи-ан-Жоза (Jouy-en-Josas), название которого многое говорит и сердцу и уму знатока Французского Острова. Начнем, конечно, с сердечных дел.
Знаменитый французский писатель Виктор Гюго был влюблен в менее известную публике даму по имени Жюльетта Друэ. Историки литературы знают, впрочем, что она была бретонка и брюнетка. Любовь эта осложнялась тем, что Гюго был женат. И вот на цветущих берегах Бьевра Гюго нашел выход из положения, достойный его гения. Он поселился с семьей в замке Роше (на пути из городка Бьевр к хутору Вобуайен) у редактора «Журналь де деба» господина Бертена д’Энгра, а брюнетку Жюльетту пристроил в маленьком домике на ферме Метц, что на высоком левом берегу Бьевра. На фасаде домика нынче начертаны бессмертные строки из «Печали Олимпио», имеющие непосредственное отношение… Собственно, стихи эти имеют в виду более позднее время, когда влюбленные снова соединились под крышей романтического домика:
Отправляясь на прогулку из замка редактора, Гюго, как правило, встречался с бретонкой Жюльеттой перед церковью в Жуи, на изгибе ручья или перед заветным дубом, в дупло которого они (как некогда герои пушкинской повести – да обойдет вас воспоминание о старинном школьном анекдоте про Дубровского и Машу) клали свои любовные послания. Историки французской литературы уверяют, что мы не должны соболезновать супруге французского гения, ибо мадам Гюго (ее звали Адель) использовала эти регулярные отлучки мужа для пылких свиданий с Сент-Бёвом. Так что все складывалось весьма удачно для супругов и для родной словесности. Уезжая на свидание с Сент-Бёвом, красавица мадам Гюго сообщала, что спешит на мессу в деревенскую церковь. А вот Гюго и впрямь спешил к здешней церкви, близ которой ждала его прелестная Жюльетта (ах, как она хороша на литографии Леона Ноэля, и зачем только терзают нам душу последним, можно сказать, предсмертным ее портретом кисти Бастьена-Лепажа, но что поделать – их роман с Гюго длился добрых пятьдесят лет!). Так что местную церковь (как и другие приметы этого любовного пейзажа) без труда найдешь в поэзии французского классика:
Ах, как прекрасна была Жюльетта Друэ в свои двадцать семь, когда Гюго читал в театре Сен-Мартен свою «Лукрецию Борджиа», а она не сводила удивительных глаз с великого автора! Она прошла к тому времени немалый женский путь (которым не раз попрекал ее буржуазный Гюго) – от жестокой школы святых сестер до театра, была моделью и возлюбленной скульптора Прадье (от него прижила дочку), любовницей Павла Демидова, Альфонса Карра и еще бог знает кого (жить-то надо, и надо быть по моде одетой, несмотря на бешеные долги). Гюго долго противился грехопадению (он не собирался бросать ни изменщицу Адель, ни безвинных детей), но в конце концов не устоял (но и от попреков не мог удержаться) – это была большая и очень долгая любовь, описанная в стихах, прозе, дневниках, письмах (однажды Жюльетта в ярости сожгла часть его писем – вот где потеря-то для изящной словесности!), и если мы углубимся в ее перипетии, наше путешествие по Французскому Острову может наглухо забуксовать на этом романтическом берегу Бьевра…
А как мы уже предупреждали, романтические верховья Бьевра способны растревожить не только воспоминания сердца. Люди, знающие толк в финансах, непременно вспомнят, что здесь же в Жуи стоит родовой (XVIII века) замок семьи Малле. Люди политически озабоченные не забудут упомянуть, что в этой деревушке (в скромном домике на улице Леона Блюма) любил отдыхать вождь здешнего пролетариата Леон Блюм (о, славный Народный фронт, памятный введением оплаченных отпусков, неужто он и впрямь был придуман на Лубянке, в кабинете Радека и в конторе носатого Осипа Пятницкого, как утверждает в своей книге «их человек» Вальтер Кривицкий?). Люди, не способные забыть о великом искусстве Французского Острова, хотели бы, конечно, услышать и о здешней построенной в XIII и перестроенной в XVI веке церкви с ее знаменитой статуей Богородицы Во Славе (два ангела подносят сидящей Богородице младенца) XII века, приводящей на память знатокам статуи-колонны со старых романских порталов…
При этом все, вероятно, категории странников, попадающих сюда, слышали про Кристофа Филиппа Оберкампфа. Это он открыл в Жуи в 1760 году мастерские, где были изготовлены первые во Франции набойки, которые сразу же вошли в моду под названием «ткани Жуи». К 1763 году мастерские стали называться Королевской мануфактурой, здесь трудились уже 1300 рабочих, и если к 1822 году бесчисленные фабрики подражателей задавили мануфактуру-пионерку, то это первенства ее никак не отменяет (тем более что сам Оберкампф к этому времени уже умер). В настоящее время в одном из многочисленных замков Жуи (в замке Монтебелло) открыт знаменитый Музей тканей Жуи. Прочие замки тоже нашли себе хозяев. Замок Буа-де-Роше принадлежит ЮНЕСКО, замок Вильвер – Международному институту, замок Канробер муниципалитет сдает под выставки, замок Монсель приобрел Фонд Картье, в замке Жуи с его парком с 1964 года разместилась Высшая коммерческая школа – и еще, и еще. Так что никакой Гюго здесь нынче тайную возлюбленную не спрятал бы, да и Гюго во Франции, похоже, перевелись – заметный застой в изящной словесности.
Что же касается соседнего и по-прежнему идиллического селения Бьевр (Bièvres), где нынче мирно разводят клубнику, то оно славится не только романтическими визитами Гюго, но и подвигами первых французских фотографов. Это здесь Феликс Турнашон (1820–1910), более известный как Надар, впервые произвел аэрофотосъемку (с воздушного шара). Отзывчивый Бьевр не только установил в честь этого события мемориальную стелу, но и открыл у себя Французский музей фотографии, где собрано знатное количество старинных фотоаппаратов, а также воспеты достижения Дагерра, Ньепса и других французских отцов фотографии. В Бьевре, как и в Жуи, множество замков, оставленных знаменитыми людьми ушедших столетий, которым по их рангу полагалось иметь солидный замок: скажем, стоит здесь весьма интересный замок первого хирурга Людовика XV.
Множество замков можно обнаружить и в недалеком отсюда Верьер-ле-Бюиссоне (Verrières-le-Buisson), прославленном своими опытами по выведению новых сортов картофеля, собранных Пармантье, своими цветами и знатным родом Вильморен-Андриё, который много способствовал развитию цветоводства и сельского хозяйства. Одна из поздних представительниц этого рода Луиза де Вильморен (1902–1969) была журналисткой и писательницей и похоронена в родовом парке. При жизни она часто принимала у себя в замке министра культуры Андре Мальро, который, проиграв в Москве Луи Арагону конкурс на звание главного большевика-пролетария и сталинца, поменял курс, стал министром-голлистом и охотно посещал непролетарские замки.
После Верьер-ле-Бюиссона речка Бьевр подходит к огромным здешним «Черемушкам» 60-х годов – Масси-Антони, призванным, как здесь оригинально выражались, «разрешить жилищную проблему» в столице Франции (проблема, конечно, оказалась неразрешимой). С некоторых пор река, дойдя до Антони, уходит под землю. Этот акт гильотинирования милой речки и ее похорон не означает, что мы с вами прервем наше путешествие по «долине Бьевра». Правда, не только исчезновение реки до неузнаваемости изменило здешний пейзаж, но и активность пригородного населения (намного превышающего числом население «собственно Парижа»), а также растущие потребности города. И все же кое-какие следы удивительной истории этих мест можно еще отыскать, чем мы и займемся. Да и сами эти столь важные для жизни Французского Острова объекты нельзя выбросить из рассказа.
ЗАВОДЫ НА РЕКЕ БЬЕВР.
XIX век
Взять, к примеру, деревни, лежавшие юго-восточнее Антони, в долине Бьевра и Марны, – и деревню Моранжис, и Виссу, и Вильнёв-ле-Руа (Villeneuve-le-Roy), и Парэ-Вьей-Пост (Paray-Vieille-Poste), и отчасти деревню Орли, – все в середине XX века исчезло под бетоном знаменитого аэродрома Орли. Правда, в деревне Орли (Orly) рядом с новой застройкой сохранился еще кусочек Старого Орли, где можно увидеть старинную церковь Сен-Жермен, неф которой восходит аж к XII веку, хоры – к эпохе Ренессанса, а стенопись – к XVI и XVII векам. В старинном замке рода д’Ормессон еще с довоенных времен разместился дом отставных кинематографистов (нечто вроде дома в Матвеевском), где жил и умер один из пионеров французского кино Жорж Мельес. В обширном замковом парке стоит его бюст, и шум самолетов его никак не тревожит. Английский турист, попавший по какому-нибудь недоразумению вместо аэропорта Орли в Старый Орли, рискует испытать неудобство при воспоминании о былой англо-французской, как тут выражаются, «заклятой дружбе». Засев в могучей церковной башне Сен-Жермен, две сотни французов оказали английской армии, продвигавшейся к Парижу, бешеное сопротивление. Правда, это случилось в 1360 году – с тех пор англо-французская дружба окрепла, да и французская сопротивляемость заметно ослабела. Судя по старинным источникам и находкам археологов, сделанным в соседнем песчаном карьере, здешние деревни – очень древнего происхождения. Собственно, и новый аэропорт Орли, занявший здесь некогда полторы тысячи гектаров и вошедший в песни и легенды, перестает быть новинкой. Удивляют теперь лишь редкие дни, когда на Орли никто не бастует. В 1974 году значительная часть авиакомпаний (в том числе и «Аэрофлот») перенесли свою деятельность в аэропорт Руасси (Шарль де Голль), что к северо-востоку от Парижа. От аэропорта Орли до Парижа (в зависимости от выбранной дороги) всего каких-нибудь 11–15 километров. Рискуя нанести ущерб чувствительной французской гордости, вынужден сообщить, что знаменитый этот аэропорт был основан еще в годы Первой мировой войны американцами, разбомблен во время Второй мировой войны, потом восстановлен американской же компанией и передан французским властям в 1946 году. Долгое время он входил в первую десятку европейских аэропортов (хотя и уступал лондонскому Хитроу и немецкому Франкфурту по перевозкам). Почти полвека назад здесь были сооружены могучая диспетчерская башня и административный центр компании «Эр-Франс» (испытывающей вечные финансовые затруднения). Уже в те годы в этом для своего времени вполне авангардном аэропорту могло приземлиться больше полусотни самолетов. В 1971 году был построен еще Западный Орли, и посадочные полосы стали иметь протяженность до трех с половиной километров. Ныне (меньше чем через три десятка лет после ввода в эксплуатацию огромного аэропорта в Руасси) в центре внимания французской прессы спор о постройке нового, третьего парижского аэропорта. Понятное дело, что жители и местные власти упорно сопротивляются – и уходу дедовских земель под покров бетона, и адскому вою турбин…
В каких-нибудь полутора километрах от Орли расположены другие гигантские ворота французской столицы – Ренжис, некая рационализированная и стерильно чистая версия «чрева Парижа», знаменитого оптового рынка. С самого 1969 года, когда «чрево Парижа» переместили сюда из старинных кварталов парижского правобережья, малоизвестный до той поры Ренжис стал снабжать продуктами питания магазины и рестораны одного из самых прожорливых городов планеты. Высокая честь стать новым «чревом Парижа» выпала на долю Ренжиса благодаря его положению на скрещенье сразу нескольких транспортных артерий – автострад А6 и В6, госдорог № 7 и № 186, а также железнодорожной ветки от сортировочной станции Вильнёв-Сен-Жорж. Все эти пути ведут с юга, откуда и поступает в столицу до 75 % всех продуктов питания. Под устройство нового рынка деревням Ренжис, Тиэ, Шевийи-Ларю пришлось пожертвовать 600 гектаров междуречья Бьевра и Марны. Собственно рынок занял две сотни гектаров, на оставшейся площади были построены автовокзал, склады, холодильники, бойни, банки, ветеринарный центр, таможни, рестораны и конторы, конторы, конторы (20 000 квадратных метров служебной площади). Здесь трудится больше 15 000 человек, из них тысяча оптовиков всех направлений, чуть ли не тысяча зеленщиков и мясников, сюда приезжает не меньше 25 000 покупателей. Сам Ренжис, лежащий между Сеной и Бьевром, не утратил былой деревенской миловидности, на старой деревенской площади стоят старая школа (она же мэрия) да построенная в XVIII веке церковь Богоматери. В начале XVII века король Людовик XIII заложил здесь первый камень в основание нового водовода, который должен был обеспечивать питьевой водой Люксембургский дворец и весь Париж. Здесь и нынче еще можно видеть красивый водовод XVII века. Вода поступала в Париж по Аркейскому акведуку, который был в ведении одного из так называемых «франсинов», небезызвестных «Интендантов Вод и Источников Франции». То есть уже и в XVII веке забота о питьевой воде для парижан была поставлена на солидную организационную основу. Что же до нынешних парижан, то они, пожалуй, первые в мире водохлебы, потребляющие по 90 литров минеральной воды на человека в год. Похваливают они и здешнюю воду из крана (это ее, с неизменностью и бесплатно, ставят в графинах на столики «ресто», бистро и прочих учреждений общепита).
На пути от Ренжиса к столице нам попадутся еще несколько заслуживающих упоминания селений. Во-первых, Тиэ (Thiais), население которого с IX века поставляло монахам аббатства Сен-Жермен-де-Пре отличное вино, но с XIX как-то мало-помалу переключилось на стирку белья (чем немало изгадило речку). Лежащий неподалеку Лаи-ле-Роз (L’Haÿ-les-Roses) славится своим розарием, заложенным знаменитым «апостолом роз» Жюлем Гравро. После смерти «апостола» его вдова и дети, как могли, поддерживали былую славу хозяйства, а в 1937 году департаментские власти купили его и тем смогли спасти некоторые из видов роз от вырождения. Ныне к хозяйству примыкает сад, где собрано 3000 видов роз, – дорожки на двух гектарах этого розового сада протянулись аж на пять километров. Переходя от одного участка к другому (скажем, от «Коллекции мадам» к «Исторической аллее», «Галльским розам» или «Старинной коллекции»), попробуйте вообразить, какое несметное количество роз высаживают каждый год в городах и деревушках Французского Острова и всей Франции. Боюсь, что тем, кто не изъездил Францию вдоль и поперек, этот океан роз даже трудно себе представить…
Новый городок, который встретится у нас на пути к Парижу, носит не слишком оригинальное название Вильжюиф (Еврейский Город): почти в каждом старинном городе Франции есть еще Еврейская улица, и это напоминает о том, что евреи селятся во Франции уже две тысячи лет, со времен Древнего Рима. Если первое тысячелетие их французской жизни можно считать почти идиллическим, то со второго тысячелетия, точнее, с крестовых походов, во Франции начались гонения на евреев. Французская революция признала за евреями равные с другими гражданами права, число их стало расти (особенно быстро в XX веке), так что начиная с 80-х годов XIX века во Франции бывали вспышки антисемитизма, даже и литературного. Этим, возможно, объясняется отчасти и то, что над знаменитой компиляцией «Протоколы сионских мудрецов» будущий сотрудник Троцкого, «большевистский доктор» и агент русской полиции Матвей Головинский работал именно в парижской библиотеке. Идеи антисемитизма, развитые в конце XIX века, сказались на деятельности профашистского французского «правительства Виши» в годы мирной нацистской оккупации, когда погибло около трети еврейского населения Франции. К тому времени, впрочем, о былых евреях, давших название городу Вильжюиф, уже давно позабыли.
Нынешний Вильжюиф, как и соседний Кремлен-Бисетр, является истинным городом медицины. На улице Вайян-Кутюрье расположен, вероятно, крупнейший в Европе раковый центр, входящий в систему Французского центра научных исследований (CNRS, нечто вроде российской Академии наук). В городке множество научных лабораторий (в одной из них занята исследованиями мозга и моя собственная супруга – исследования настолько сложные, что не кончатся, видимо, и в новом тысячелетии, так что не надо терять голову).
Следует напомнить, что в 20–40-е годы XX века, когда с такой беззаветностью работали русские эмигрантские организации помощи соотечественникам, у Русского Красного Креста были свои больницы, амбулатории, санатории, инвалидные дома и прочие учреждения. Щедро жертвовали на них и русские меценаты (те, кому случай помог сохранить деньги). В 1923 году, благодаря пожертвованию графини Елизаветы Владимировны Шуваловой, в городке Вильжюиф была открыта русская хирургическая больница. И благодаря усилиям профессоров Алексинского и Сиротинина, а также врачей Маршака, Крессона, Лясковского, Овена и целого коллектива русских сестер милосердия, удалось создать замечательную больницу. Просуществовала она до Второй мировой войны, с началом которой не только больница, но и вся русская эмигрантская жизнь во Франции развалилась…
В городке Вильжюиф есть, конечно, и старинная церковь, иные из ее элементов восходят к XIII и к XV векам, однако прогрессивный Вильжюиф особенно гордится своей новейшей архитектурой – построенной еще до войны в стиле кубизма стеклянной Школой Карла Маркса и прочими шедеврами модерна. Названия вроде Школы Маркса, улиц Вайян-Кутюрье, Луи Арагона, Ленина и прочих коммунистов вам могут напомнить, что это уже «красный пояс» Парижа, где коммунисты часто бывают у власти в мэриях.
Упомянутый выше городок со странным названием русско-английского происхождения Кремлей-Бисетр (Kremlin-Bicêtre) стоит почти что на границе Парижа. Известно, что в 1290 году эта земля была куплена епископом Винчестерским, который исполнял обязанности английского посла в Париже. Он и построил здесь дворец, который, не мудрствуя лукаво, назвал Винчестер. Тех, кто слышал когда-нибудь, как звучат в устах французов даже русские имена, нисколько не удивит, что мест-ные жители почти сразу стали называть это место Бишестр, а потом еще ближе к французскому – Бисетр. К тому же и посла из Винчестера скоро след простыл: началась англо-французская война, имение было конфисковано, потом сгорел дворец. Еще столетие спустя землю эту купил дядя короля герцог дю Берри, который построил тут великолепный замок и наполнил его произведениями искусства. Впрочем, через десять лет замок этот был разграблен и сожжен вооруженной бандой под предводительством мясника Кабоша. Руины могучего замка простояли почти два столетия и были окутаны легендами о всякой чертовщине, о знатоках оккультных наук, вызывавших тут по ночам самого дьявола. Летописцы сообщают также, что в дневное время женщины легкого поведения завлекали сюда легкомысленных прохожих, с тем чтобы облегчить их кошельки. Поговаривали также, что ночуют здесь разбойники, всяческие бомжи и маргиналы. В начале XVII века парижский издатель Никола Александр выпустил брошюрку с завлекательным названием: «Памятные и устрашающие события в замке Бисетр близ Парижа. С явлением духов и призраков, обитающих в подвалах и комнатах оного замка».
В 1632 году король Людовик XIII перевел сюда из города лечебницу, основанную Генрихом IV, а затем она была объединена здесь с еще одной, довольно крупной больницей, каковое королевское благодеяние было воспето Скюдери в специальной оде:
Больница эта принимала в своих стенах нищих, неизлечимо больных, умирающих, старых, убогих, так что другой тогдашний виршеписец, отличавшийся менее возвышенным направлением мысли и слогом, те же перемены описывал несколько иначе:
С XVIII века Бисетр разместил вдобавок ко всему пересыльную тюрьму с «черными» и «белыми» карцерами: в «белых» свет все же брезжил слегка, но узники, как и в «черных», были цепью прикованы к полу. До 1792 года сюда ссылали и детей, правила для которых предусматривали: «Пороть по два раза в день вплоть до особого распоряжения». Распоряжения о прекращении порки так и не поступало, зато в славном революционном 1792 году последовала кровавая резня, когда озверевшая толпа ворвалась в тюрьму. То же происходило тогда и в других тюрьмах Франции, так что революция действует на толпу озверяюще. Впрочем, воздержимся от подробностей, тем более что и тюрьма эта, и больница описаны сидевшим в здешней психушке фурьеристом Журне и такими мастерами слова, как Гюго и Ламартин.
В эпоху Реставрации к изуродованному английскому названию пригорода прибавилось изуродованное русское – Кремлей, то есть Кремль. Вскоре после славных наполеоновских «Ста дней» какой-то из уцелевших героев бесславной наполеоновской экспедиции в Россию открыл под больничной стеной кабак с экзотическим названием «По возвращении из Кремля». В кабаке этом, если верить мемуарным запискам, бойцы вспоминали минувшие дни и отца-императора, который так лихо вел их от победы к победе и вот – привел под больничную стену. Легенда утверждает, что прямо из этого кабака подземный ход вел в больницу, где ярые сторонники Наполеона прятались от нового террора, на сей раз белого. Местечко это, окружавшее и больницу, и Кремлей, и Винчестер, в конце концов выделилось в особое поселение с экзотическим названием, и в нем сохранились кое-какие памятники бесславной его старины, вроде Дворца Кровопролития, казематов, карцеров и больничных резервуаров…
Как и в недалеком Вильжюифе, здесь немало больниц и прочих приютов человеческого страдания. Так что иной раз, заслышав, как немолчно воет под окнами парижской квартиры карета «Скорой помощи», мчась к южной заставе города, я говорю доченьке:
– Волокут какого-то бедолагу в Кремлевский Винчестер, а то и в Еврейский Город. Помоги им, Господь.
А она отвечает со всем оптимизмом своих двадцати лет:
– Что ты, папа, беспокоишься? Понатыкают им трубок во все жилочки, непременно довезут живыми умирать…
Прогулка от скромного дворца ссыльного поэта к нескромному замку борца против коррупции
После поэтических воспоминаний о возлюбленной Гюго никто не обязывает нас честно плестись к тому самому месту (в пригородном Антони), где провонявшую реченьку Бьевр навечно уведут во мрак подземелья. Никто… От воспетой классиком деревни Жуи-ан-Жоза или идиллического местечка Бьевр, где разводят нынче клубнику, а некогда жил великий фотограф Надар, никто не помешает нам своевольно повернуть к северо-востоку или к северу и за четверть часа добраться до городка с поэтическим «каштановым» прозвищем Шатенэ-Малабри (Châtenay-Malabry, a «шатен» как раз и будет по-французски «каштан», легко запомнить, если у вас жена шатенка). Раньше в этом городке трудились огородники да цветоводы, а теперь кто ж может жить в такой близости к Парижу – все те же труженики метрополиса, да еще и не из бедных. В городочке тихо, рядом парк Волчьей Долины, поблизости парк Со и лес Верьер – в общем, зеленый городок (только не забредайте ненароком в хрущобный район Красного Холма, хотя, думаю, вы уже сыты красным и не забредете).
Старый Шатенэ, понятное дело, толпится вокруг своей построенной в XI–XIII веках церкви Сен-Жермен-л’Оксеруа, где целы красивые капители на колоннах романской архитектуры, да и еще много чего хорошего уцелело. А гулять нам лучше всего по улице Доктора Ле Савурё, которая уходит в гущу парка. Поначалу набредешь в зелени на замок Розерэ XVII века (несколько, правда, расширенный Людовиком XVI, стало быть, уже в XVIII веке), потом улица Доктора незаметно перетечет в улицу Шатобриана и пойдет вдоль долины Валь-д’Ольне, а потом уж вдоль Волчьей Долины, в которой мы и отыщем (ищите дом № 87 по улице Шатобриана) знаменитый Дом Поэта, где целых десять лет жил поэт, публицист и эссеист, занимавшийся политикой, а позднее добившийся разных непыльных должностей, да вдобавок еще возлюбленный самой что ни на есть мадам Рекамье – Рене Шатобриан. В середине XX века благородный доктор Ле Савурё держал здесь нечто вроде дома отдыха для писателей, в котором мирно скончался в 1956 году писатель Леото. А к 1960 году доктор Ле Савурё решил одарить своим имуществом сразу три благородные организации: оставить поместье Фонду Ротшильда, мебель – Институту Пастера, а книги – Обществу друзей Шатобриана. И вот тогда власти департамента Верхней Сены и Общество друзей Шатобриана решились на подвиг – купить все, собрать (и еще дополнить) коллекцию и создать здесь, как пишет автор одного замечательного французского путеводителя (Доминик Дюма), «дом писателя, наподобие того, что существует в Италии в память об Ариосто, в Англии в память о Шекспире и Диккенсе, а в Германии – в память о Гёте». Эта фраза из путеводителя напомнила мне стихи, которые любил цитировать в нашем университетском курсе белорусской литературы доцент Мочульский:
Так или иначе, Волчья Долина в Шатенэ-Малабри, в двух шагах от Парижа, обзавелась Домом Поэта, где сохраняется все-все как было, и даже лучше (то есть дом Шатобриана был расширен, достроен и украшен). Сам Шатобриан очень любил этот дом. Он сам перестроил и достроил купленный им скромный домик, превратив его в истинный дворец, и провел здесь десять счастливых лет. Серьезные историки называют эти годы «второй ссылкой» мятежного Шатобриана. В первый раз он уехал из Парижа в незабываемом 1793 году в Лондон, и сделал это вовремя: его брат и невестка погибли на эшафоте, мать и сестры томились в тюрьме. Но в 1801 году Шатобриан вернулся, был вычеркнут из списка эмигрантов, его начали печатать, он имел успех и был назначен секретарем французского посольства в Риме, совершил замечательное путешествие на Восток. Однако к 1807 году между Шатобрианом и Наполеоном произошло некоторое охлаждение. В каком-то очерке, напечатанном в «Меркюр де Франс», Шатобриан обмолвился, что Тацит переживет Нерона. Наполеон был в ярости: он был уверен, что он, Наполеон, переживет всех неронов и тацитов. Тогда Шатобриан и избрал для себя место ссылки («внутренней эмиграции»), совсем, впрочем, недалеко от Парижа. Шатобриан украсил дом в Волчьей Долине элегантным портиком и насадил в благоухающем травами саду экзотические деревья, которые должны были напоминать ему недавнее странствие. Более того, Шатобриан писал (тайно, конечно) антибонапартистскую брошюру, в которой он и выступил, как говорится, с открытым забралом (уже, впрочем, после изгнания Наполеона, во времена терпимого русского императора, вступившего в Париж). Шатобриан клеймил в брошюре террор Наполеона, который убил герцога Энгиенского (признаем, что Наполеон все же недотягивает до своих полутораметровых русских поклонников вроде Ленина или Сталина, которые и за меньшее убили сотни писателей, а десятки миллионов невинных крестьян сгноили по лагерям). Шатобриан требовал в своей брошюрке возвращения Бурбонов… Это была неслабая брошюра. Реставрация вознаградила Шатобриана с обидным опозданием на несколько месяцев. Впрочем, уже в 1814 году он стал послом в Швеции, пэром Франции, министром, а потом и полномочным посланником в Берлине и, наконец, послом в Лондоне. Не только власти, но и судьба вознаградила темпераментного публициста-поэта: на обеде у знаменитой мадам де Сталь она послала ему прекрасную возлюбленную, умницу и красавицу, «Красавицу из Красавиц». Звали ее Жюльетта Рекамье, и молва о ее красоте, доброте, искусстве общения, даре дружбы, о ее вкусе и образованности давно перешагнула тесные границы Франции. Сам Шатобриан (одним из первых создавший и портрет ее, и миф о ней) рассказывал, что немец Шамиссо, добравшийся с экспедицией Коцебу до Камчатки, увидел там изумительный портрет мадам Рекамье. Куда уж дальше Камчатки! И в заснеженном Санкт-Петербурге государь император и княгиня Нарышкина знали, что ходить даме нужно в белом, как это делает Жюльетта Рекамье…
Мадам Рекамье поселилась в бывшем доме Шатобриана в Волчьей Долине в то время, когда хозяин, в очередной раз поссорившись с правительством, покинул этот дом (мадам Рекамье поселилась у Матьё Монморанси), а вскоре она стала хозяйкой салонов (главный из них был в Л’Абэ-де-Буа), через которые прошли чуть не все, кто добился известности во Франции и в Европе, – и старый Лагарп, и молодой Бальзак, и Гюго, и Меттерних, и Веллингтон, и Гизо, и Бенжамен Констан, и Ламартин, и мадам де Сталь… Но царил в ее салоне именно Шатобриан, там он впервые читал свой шедевр «Замогильные записки». Когда вспыхнула любовь между Шатобрианом и Жюльеттой, ему уже было почти пятьдесят, но он говорил, что она все же смогла изменить его, воспитать. Впрочем, он по-прежнему делал высокую служебную карьеру, и она помогала ему, чем могла.
О хозяйках салонов во Франции написано почти так же много, как о королевских фаворитках. В салонах решались некогда проблемы литературы, искусства, политики и дворцовой жизни. Французские авторы утверждают, что при отсутствии радио и телевидения салоны служили распространению любой информации, вплоть до научной. Служили ли салоны для сбора информации, не знаю. Может, это стало новинкой XX века (ленинградский критик В.И. Соловьев сам выпустил книгу о том, как он в 60-е годы прошлого века «держал салон» в Питере, а отчеты о его деятельности относил «куда надо»). Но на дворе уже XXI век, так что, может, салон – это попросту то самое, что ныне пренебрежительно называют тусовкой…
Мадам Рекамье перевидала всех и знала всех в Париже и в провинции, дружила с братьями Наполеона Бонапарта и другими членами его семьи (сам он отчего-то утверждал, что даже не был в нее влюблен, но это вовсе не говорит в его пользу), она всегда оказывалась в нужную минуту в нужном месте. Возьмем, к примеру, любой грустный или веселый день французской истории. Хоронят, скажем, бывшую императрицу Жозефину, которая простудилась, гуляя по парку с русским императором. Дочь Жозефины королева Гортензия воздержалась от поездки на похороны, так как она ублажала в тот вечер (и вероятно, назавтра тоже) того же самого императора перед его отъездом из Франции. Так вот, кто же присутствовал на этом решающем, победоносно-похоронном императорском рандеву? Все те же – мадам Рекамье (близкая подруга Гортензии) и мадам де Сталь, две из трех главных граций эпохи Консульства и Первой империи. Только две, потому что третью только что зарыли в сырую весеннюю землю…
А жила тогда Жюльетта все в том же бывшем шатобриановском доме, что и ныне красуется на улице Шатобриана. Во дворце под сенью экзотических деревьев. Нет, что ни говори, в Волчьей Долине все дышит историей и литературой. Да и вокруг Долины тоже. Мало того, что здесь родился Вольтер и наезжал сюда иногда навестить родителей, живали здесь и Жорж Занд, и Сюлли-Прюдом, и Эжен Сю, и Тэн… Но на пишущих свет не сошелся: в доме № 124 жил Белый Орел, сын самого Наполеона и Марии Валевской. В него была влюблена прославленная трагедийная актриса Рашель и посещала его не раз и не два…
В целой Франции, некогда щедро предоставлявшей убежище самым разнообразным эмигрантам и беженцам, в частности и на мирном Французском Острове, можно набрести и на менее романтические следы, чем те, о которых я бегло упомянул выше. В том же идиллическом, каштановом Шатенэ-Малабри жил до самого 1917 года эмигрант из России по фамилии Дридзо. Во Франции он еще носил свою настоящую фамилию и был известен как активный профсоюзный деятель. Он возглавлял на Французском Острове профсоюз шляпников и фуражечников, но, когда в России произошла революция, он ринулся туда, в гущу событий, украсил себя псевдонимом Лозовский (по имени притока Днепра, речки Лозовой, близ которой он появился на свет) и вскоре возглавил в Москве международную профсоюзную организацию (Профинтерн). Организация была такого же саботажно-разведывательного типа, как Коминтерн, но Соломон Абрамович Дридзо (он же Александр Лозовский) бессменно и усердно руководил ее агентами целых 16 лет, до 1937 года, но и в 1937 году он не был расстрелян, еще возглавлял «Совинформбюро» и был зам-министра иностранных дел в войну и даже после войны, но в последнюю сталинскую облаву, в конце сороковых, в 1949 (в связи с его расовой неполноценностью), был арестован, а расстрелян был только в 1952 году, но к этому времени в Шатенэ-Малабри его все уже успели забыть, даже активисты шляпно-фуражечного дела…
От места «второй ссылки» Шатобриана Шатенэ-Малабри до Парижа рукой подать (нынче сюда метро ходит), но грех нам спешить с возвращением из зеленого рая в суету Города-Светоча, не посетив Со (Sceaux), что совсем по соседству, – вот он и парк Со, уже начался…
Со – место замечательное, а в книге об Иль-де-Франс нам его никак нельзя ни обойти, ни на метро объехать, потому что в тамошнем замке размещается самый что ни на есть Музей Иль-де-Франс. Да и замок (во всяком случае, его история) заслуживает внимания. С замка, собственно, настоящая история Со и начинается, с 1670 года, хотя название деревушки впервые попадается еще в самом начале XII века. Замок здешний затеял строить сам Кольбер, купивший здесь к тому времени два поместья XV века. Тот самый Кольбер, что упрекал беднягу Фуке в пристрастии к излишествам, к непомерным тратам, что сгубил Фуке, занял его место, – и вот: десяти лет не прошло, как он призвал самых знаменитых мастеров – и Клода Перро, и Ле Нотра, и Жирардона, и Куазевокса, и того же Ле Брена – и повелел им строить тут замок с размахом и со всеми возможными излишествами. Такая вот забывчивость. Но она, вероятно, от века свойственна людям, и никуда от нее не деться. Ну кто нынче помнит в России, что Б.Н. Ельцин совсем недавно еще начинал как борец с привилегиями? Все забыли, а многие уж и фамилию такую не помнят – Ельцин: Горбачев вот был, помним, совершал ошибки, со спиртным боролся, а потом вроде и не было никого. И ошибок давно нет больше…
Архитектор Клод Перро построил тут роскошный замок для Кольбера, а Ле Брен с Жирардоном украсили здешнюю часовню, Ле Нотр разбил сад, и в нем Перро построил вдобавок Павильон Авроры. В 1677 году Кольбер принимал тут Людовика XIV (всего через 16 лет после трагического приема, устроенного Фуке в Во-ле-Виконте, а ведь еще и Фуке жив был в 1677-м, маялся, бедняга, в крепости). Замок Со остался после смерти Кольбера его сыну, а в 1699 году перешел к герцогу дю Мену, законно признанному Людовиком XIV его внебрачному сыну от мадам де Монтеспан, любимому воспитаннику мадам де Ментенон, последней (хотя и тайной) супруги Людовика Великого. Воспитанник и правда был мальчик тихий, сидел и мирно занимался любимым делом – переводил книжки с латыни на французский. Только вот супруга ему попалась неуемного темперамента, из рода Конде: мало того, что устраивала вечные «праздники в Со» (об этом даже Бальзак писал позднее), она еще замыслила какой-то заговор против регента, и это, конечно, кончилось худо, так что замком стал владеть герцог Пантьевр, сын графа Тулузского (который, кстати, тоже был внебрачным сыном Людовика XIV от той же мадам). Этот герцог Тулузский уже прибрал к рукам и Рамбуйе, и Ане. Новый хозяин приблизил к своему двору баснописца Флориана, который здесь и похоронен (земляки и коллеги-провансальцы чтут здесь его память, устраивая регулярные чтения). Если б не эти интриги герцогини дю Мен, то культурная жизнь в Со и дальше приносила бы обильные плоды. В 1685 году Мансар построил в парке элегантное здание оранжереи, и в нем еще при сыне Кольбера ставили (в присутствии короля и маркизы де Монтеспан) «Идиллию Со», сочиненную Люлли и Расином, а в эпоху герцогини дю Мен играли здесь «Задига» Вольтера. Оранжерея эта существует и ныне, она прекрасно отреставрирована, и в ней Музей Иль-де-Франс проводит всякие очень серьезные конференции.
ПЕЙЗАЖ ШАТЕНЭ-МАЛАБРИ
Поделиться книгой: