Переселение душ

— Отлично, — сказал я, — вижу, что теперь вы не пьете, мистер Форланд. Может, лучше перейдем к делу? Почему вы обратились ко мне?

— Я думаю, что вы не захотите, чтобы я обратился к Уилмэй или к сэру Винсенту.

— Могу я говорить с вами откровенно?

— Разумеется.

— Я предпочитаю, чтобы вы ни с ней, ни с ним не общались.

— Что ж, — сказал он, — вы откровенны, и я буду откровенен. Я не помню Уилмэй и никогда не видел сэра Винсента Карроне. Они даже не подозревают о моем существовании. Мой долг вернуть им деньги, которые моя сестра и Филипп ссудили мне. Я сохранил запись точной суммы. Это шесть тысяч пятьсот фунтов, и я желаю вернуть долг.

На какой-то миг я очень удивился, но это был только миг.

— Что и говорить, денег этих у меня нет, — продолжал он. — Но они могут позволить себе одолжить мне тысячу фунтов, которая даст мне возможность выручить эту сумму и даже больше. Я — брат ее матери, а ее отец был чрезвычайно добр ко мне до тех пор, пока не случилось недоразумение. Я настаиваю на этом.

— Послушайте, — сказал я, — вы говорили мне, что разбогатели. Почему вы не отдали долг тогда?

— Я готов был это сделать, но в то время занимался расширением дела, а такие вещи иногда плохо заканчиваются. Мое дело лопнуло.

Я ходил взад-вперед по комнате. Для пользы Уилмэй я должен был отправить этого человека за пределы Англии. Я бы поговорил с сэром Винсентом о мистере Форланде. Но я хотел держать Форланда подальше от Уилмэй.

— Куда бы вы отправились, если бы у вас были деньги? — спросил я.

— В Кулгарди, — ответил он без колебания.

— Хорошо, — сказал я, — я рад, что вы обратились ко мне. Уилмэй сейчас не имеет права распоряжаться деньгами, следовательно, не может дать вам деньги. Сэр Винсент вам их просто не дал бы. А я могу и, конечно, дам. Я выпишу вам чек на две сотни фунтов и буду оплачивать баланс в восемьсот фунтов, внося по сотне каждые три месяца. Если вы в течение этого периода вернетесь в Англию или свяжетесь каким-либо образом с Уилмэй или сэром Винсентом Карроне, то выдача остатка будет прекращена.

Он говорил, что отказывается брать деньги от меня, потому что ко мне лично он не имеет претензий. Потом он выразил надежду, что я буду расценивать это как инвестицию. В конце концов он принял мои условия и положил чек в карман.

— А теперь, — сказал он, — вы пообедаете со мной.

Забавы ради я принял приглашение и не пожалел об этом, ибо мне в тот вечер, было весело. Он рассказывал много забавных историй о себе. И я не сомневаюсь, что он лгал, но лгал весьма изобретательно. Во время обеда на столе стоял бокал вина, но Форланд так и не прикоснулся к нему и пил только воду.

Через несколько дней я уже провожал его.

— Простите меня, — сказал он на прощание, — но я знаю вас теперь гораздо лучше и хочу спросить кое о чем. Вы знаете, что Филипп говорил обо мне, а теперь у вас появилась возможность судить самому. Вы считаете меня негодяем?

Я заметил, что все мы — жертвы обстоятельств. Он вздохнул, и мне показалось, что он не удовлетворен моим ответом.

Сэру Винсенту я просто рассказал, что у Уилмэй есть дядя, скверный родственник. И она даже не подозревала о его существовании.

— И я тоже, — добавил он.

— Оно не так уж важно, — сказал я, — но любимое занятие Форланда — брать взаймы деньги, а иногда — разнообразия ради — он затевает какое-нибудь фантастическое предприятие и неизменно терпит банкротство. Если он когда-нибудь обратится к вам, я хочу, чтобы вы не предпринимали ничего, пока не посоветуетесь со мной.

— Хорошо, как вам угодно. Но могу ли я сам что-нибудь сделать для бедняги?

— Очень мило с вашей стороны, но не стоит. В настоящее время он в этом не нуждается. Я счел нужным упомянуть об этом, потому что таково было желание отца Уилмэй. Он настаивал на том, чтобы она никогда не видела этого человека и даже не подозревала о его существовании. Она чувствительна — это оскорбило бы и расстроило ее.

— Вы правильно поступили. Благодарю вас за это. Уилмэй и так много испытала, и чем меньше она знает о плохих сторонах жизни, тем ей лучше.

Глава XI

Утром в доме Берты я впервые увидел Уилмэй. Да, это была наша первая встреча с тех пор, как я вернулся в Англию (если не считать того момента, когда я встретил ее в парке).

Берта выглядела очень хорошо, она словно помолодела и приветствовала меня с сестринской пылкостью. Уилмэй ограничилась пожатием моей руки и, глядя куда-то в сторону, сказала:

— Эдвард, я рада — очень рада, что вы вернулись.

Пока мы разговаривали, я наблюдал за Уилмэй. Тот проблеск радости, который я заметил в парке, ввел меня в заблуждение. Свежий воздух скорее всего заставил ее щеки порозоветь. Я полагаю, каждый из вас, даже если носит в своем сердце глубокую печаль, рассмеется при людях над забавной историей. Теперь она была очень бледна, и когда молчала и думала, что на нее не смотрят, выражение ее лица казалось отрешенным, а взор был устремлен вдаль.

— Уилмэй, — сказал я, — с тобой все в порядке?

— О да!

— С ней все хорошо, — подхватила ее слова Берта, но она устала. Ей приходится бывать повсюду и общаться с кучей народу. Все эти бесчисленные Карроне жаждут посмотреть на избранницу Винсента.

— Если бы с ней все было хорошо, — сказал я, — то она выглядела бы лучше. А она выглядит так, что ей явно не следует выходить замуж.

— Давайте больше не будем обо мне, — сказала Уилмэй. — Расскажите подробней о вашей опере. Мы о ней уже слышали. Все о ней знают, только о ней и говорят. Но я хочу услышать об опере из ваших уст.

— Мне эта опера надоела, — ответил я, — хочу услышать о тебе.

Но Уилмэй словно язык проглотила, и пришлось Берте говорить вместо нее.

Время шло, и я уже чаще видел Уилмэй, хотя мне это давалось нелегко. Она восхищалась сэром Винсентом и по-своему любила его, но вряд ли была им увлечена. Порою я читал сомнение на его благородном, прекрасном лице. Да и Берта то и дело поглядывала на Уилмэй с беспокойством.

События развивались стремительно на пути к печальной развязке, подобно тому как летит к пламени мотылек. До свадьбы оставалось меньше недели, когда я получил записку от Уилмэй:

«Дорогой Эдвард! Мы должны были обедать с леди Харстон сегодня вечером, но она, бедняжка, захворала. Нам обеспечен спокойный вечер. Не будет даже Винсента. Берта, вы и я обедаем вместе у нас дома, а потом вы поиграете нам. Мы совершенно одни и обе хотим видеть вас. Ответьте согласием вашим любящим Берте и Уилмэй».

Конечно, я пришел. Когда я вошел в гостиную, я заметил, что фортепьяно больше не используется как склад вещей.

— Я тут ни при чем, — сказала Берта, — это Уилмэй. Я предполагаю, когда ты написал великую оперу, то ожидал, что тебя осыплют почестями?

— У меня нет великих опер, зато есть вредная сестрица. Уилмэй, я благодарен тебе за приглашение. Я буду говорить с тобой, а не с той пожилой женщиной, в чьем доме ты столуешься.

— Ах, прекрати! — вскрикнула Берта. — Ты не должен говорить такое. Я и так чувствую себя старой, измученной, лживой.

— Да неужели? — удивился я. — Что ж, такова жизнь: рано или поздно мы узнаём о себе правду.

— Очень хорошо, — парировала Берта. — Я позвоню и закажу шикарный экипаж для мистера Дерримера.

— Мистер Дерример ограничится кебом, — ответил я, — и не удалится, пока не отобедает И между прочим…

Картер открыл дверь, я взял Уилмэй под руку, и мы вошли в гостиную. Мы все трое дурачились, подразнивая друг друга. Уилмэй повеселела, ее глаза заблестели, на щеках появился лихорадочный румянец. Она сочинила занятную историю о том, что оперу на самом деле написала она, а я похитил ноты, но она не выдала меня, чтобы я не страдал при мысли о том, что у моей подопечной опекун — вор. Но она и словечком не обмолвилась о том, что приближался день ее свадьбы, а когда Берта заговорила об этом, Уилмэй тотчас перевела разговор на другое.

После обеда я сел за фортепьяно.

Вечер шестнадцатого дня рождения Уилмэй воскрес в моей памяти. На девушке — нитка жемчуга, которую я подарил ей тогда. Я смотрел на нее время от времени, пока играл. Тень наполовину скрывала ее от меня, ее губы слегка приоткрылись. Она задумчиво смотрела в одну точку. В ней всегда было что-то нездешнее, не от мира сего, а сегодня вечером, пока она сидела, слушая музыку, она казалась более чем когда-либо сотканной из воздуха, и красота ее стала одухотворенней. Ее брак мнился мне как нечто оскорбительное для нее, в нем ощущалось даже что-то трагическое…

Я отвел от нее глаза, полностью погрузившись в музыку. Я играл ноктюрн Шопена, который исполнял когда-то вечером в день ее рождения.

Внезапно я услышал шелест платьев. Дверь быстро открылась и закрылась снова. Я прекратил играть… Берта и Уилмэй вышли, и в комнате остался я один. Меня охватило предчувствие чего-то ужасного. Мне полегчало, когда Берта вернулась. Она казалась обеспокоенной. Я спросил:

— Что случилось?

— Ты не заметил?

— Нет.

— Уилмэй расплакалась и встала. Я вышла вместе с нею, чтобы проводить ее к себе наверх.

А она велела мне вернуться.

— Она все еще плачет?

— Да, она в постели и безудержно рыдает.

Она не в состоянии объяснить мне, в чем дело.

— Ведь должно же быть какое-то объяснение.

— Она возбуждена, переутомлена, а музыка всегда имела большую власть над ней. Но сейчас я ее просто не понимаю. Я никогда не видела, чтобы она до такой степени теряла самообладание. Я не ожидала этого, ведь во время обеда она казалась такой веселой.

— С нею есть кто-нибудь?

— Да, там миссис Блэйд. — Берта вздохнула и недовольно воскликнула: — О, это ужасно!

Последовала длинная пауза. Берта села, положив руку на спинку стула и уронив на нее голову. Я ходил по комнате, затем остановился. Прежде чем я собрался с духом, заговорила Берта:

— Я знаю то, что ты собираешься сказать, Эдвард, я знаю, что ты собираешься сказать.

— Вполне возможно, — ответил я, — и все-таки я скажу это. Уилмэй не должна выходить замуж за Винсента. Она его не любит. Ты обязана помешать этому, пока есть время. Или ты, или я… Кто-то из нас должен сделать это.

— Я не знаю, удивит ли это тебя, но еще до твоего возвращения, несколько дней назад, я спросила Уилмэй, хочет ли она, чтобы я расторгла помолвку. Она сказала решительно, что даже не желает и слышать об этом, что она все взвесила, когда еще принимала предложение. Она даже попросила, чтобы я больше не касалась этой темы. И сегодня вечером, когда мы поднимались наверх, я снова намекнула на это. Но она только твердила: «Нет! Нет! Почему я должна приносить людям несчастье?» Эдвард, я в этом не виновата, это правда. Я люблю Уйлмэй.

Берта взглянула на меня сквозь слезы.

— Я тебе верю, — ответил я. — Тебе не в чем обвинять себя. Я рад, что ты сама ей предложила расторгнуть помолвку. Теперь мы не можем сделать ничего — она больше не ребенок и должна сделать свой собственный выбор. Но, так или иначе, мне тяжело думать о том, что эта свадьба состоится.

Она и не состоялась. Утром я получил записку от сестры. Берта просила меня, чтобы я пришел немедленно. Я нашел Берту, бледную и расстроенную, с письмом в руке.

— Уилмэй уехала! — тут же выпалила она.

— Уехала?

— Да. Оставила Лондон. Слава богу, миссис Блэйд с нею! Они уехали рано утром, я еще спала. Эту записку мне принесли.

«Берта, ночью я поняла, что не могу выйти замуж за Винсента. Я должна уехать. Я разбудила миссис Блэйд и сказала ей, что мы уедем из Лондона рано утром. Я написала Винсенту. И напишу вам снова, когда узнаю, где мы будем. Позвольте мне немного побыть одной. Простите меня! Как только я вам сообщу свой адрес, напишите мне, что не сердитесь. Я ничего не могу поделать с собой. Я сошла бы с ума, если бы не уехала. Ах, милая Берта, я так люблю вас!»

Я долго говорил с Бертой. Было решено публично объявить, что вследствие болезни мисс Эмори ее брак с сэром Винсентом Карроне откладывается. Позднее, постепенно стало ясно, что свадьбы вообще не будет Винсент повел себя благородно. Он не позволил никому сказать ни единого плохого слова об Уилмэй и даже поссорился из-за этого с собственным братом. Мне он сказал:

— Эдвард… — к тому времени у него вошло в привычку называть меня по имени, — это плохо, но так лучше для нее. Она старалась полюбить меня, я чувствовал это. Если я смогу что-нибудь сделать для нее, сообщите мне. Мне так тяжело сознавать, что я — причина ее несчастья.

Судьба освободила его от этой тяжести: через пять лет после этих событий он погиб во время охоты.

Глава XII

Уилмэй и миссис Блэйд уехали в Старлей, деревушку на южном побережье, где, как я подозревал, у миссис Блейд жили родственники. Длительное отсутствие Уилмэй в Лондоне мы объясняли болезнью, долгое время не подозревая, что говорили чистую правду. Уилмэй и в самом деле была серьезно больна. Мы с Бертой и врачом приехали в Старлей. Он заявил, что случай озадачил его, но бодро обнадежил нас и предложил Уилмэй провести зиму на юге Франции, в Ментоне. Я видел Уилмэй только несколько минут перед отъездом, и мы едва ли обменялись несколькими словами. Меня потрясло, насколько она изменилась.

Берта поехала вместе с Уилмэй. Я остался в Лондоне и работал над второй оперой. Я часто получал от Берты сообщения о состоянии Уилмэй: девушке становилось все хуже. Она стремилась в Англию и больше всего на свете желала вернуться в Синден. Мы решили позволить ей поступать так, как она хочет. Мне пришлось позаботиться о том, чтобы все организовать как следует. Дело в том, что Синден был сдан в аренду и арендатор отнюдь не пришел в восторг, когда ему предложили съехать раньше времени. Вначале он отказывался наотрез, но Уилмэй была достаточно богата, чтобы сделать такое предложение, от которого никто не отказался бы. Разумеется, не отказался и наш арендатор, и все было улажено. И вот весной Берта с Уилмэй поселились в Синдене — Берта даже мысли не допускала, чтобы оставить девушку без присмотра, хотя бы и ради удовольствий лондонского светского сезона.

Приблизительно в это время я получил второе письмо от Чарльза Форланда. Если в предыдущем сообщалось название банка, в который он просил меня переводить деньга, то новое письмо явилось для меня неожиданностью. Он возвращал мне все деньги, которые я выслал ему, с пятью процентами прибыли. И прибавил к ним тысячу фунтов для Уилмэй как первую часть тех денег, которые и должен был ее отцу.

«Возможно, не имея денег, — писал он, — я был просто мерзавцем. Но, разбогатев, я стал сентиментальным. Я плачу Уилмэй по доброй воле, хотя юридически я ей не обязан ничем. Я желаю, чтобы меня считали ее должником. Эти деньги достались мне благодаря ее родителям, хотя я брал их как инвестиции в предприятия, и не моя вина, что случались банкротства. Я написал Уилмэй и рассказал ей все о себе, хотя вы, должно быть, не одобряете этого. Жаль, что свадьба не состоялась».

В ответном письме я поблагодарил его, написав, что возвращаю его пять процентов. И добавил, что не стоило писать Уилмэй и мне жаль, что он сделал это.

Синден благоприятно повлиял на здоровье Уилмэй. У Берты появилась надежда, и она пребывала в прекрасном настроении. Она сообщила мне, что Уилмэй получила известие от своего дяди и отнеслась к этому спокойно. Уилмэй хотела, чтобы я приехал в Синден, и Берта настаивала на этом.

И я поехал в Синден. Уилмэй выглядела хрупкой и нежной, хотя и не такой ослабевшей, как я опасался. В погожие дни она сидела в саду и грелась на солнышке. Я немного поговорил с нею. Намного дольше я беседовал с врачами, и, полагаю, мне они сказали больше, чем Берте. Когда Уилмэй спала наверху, а мы с Бертой остались одни, я сказал сестре:

— Ты знаешь, что я люблю Уилмэй еще с тех пор, когда она едва вышла из детского возраста?

Берта помолчала, прежде чем ответить:

— Когда-то я опасалась этого. Теперь я смотрю на это иначе.

Я думаю, — сказал я, — что теперь могу сказать ей об этом.

— Да, — спокойно согласилась Берта. — Скажи ей.

На следующий день, когда я сидел в саду с Уилмэй, она заговорила о своем дяде.

— Я знаю, что вы сделали для меня, — сказала она. — Вы хотели избавить меня от боли и унижения и решили пожертвовать своими деньгами ради спокойствия Уилмэй. Не знаю, как выразить свою благодарность вам.

— Но, Уилмэй, получилось так, что я не потерял ни пенни. Давай забудем об этом человеке. Он этого не стоит.

— Эдвард, почему вы всегда были очень добры ко мне? Я не стою этого, я доставляю вам одни неприятности.

— Помнишь, Уилмэй, — сказал я, — вскоре после того, как ты стала выезжать в свет, я уехал на несколько лет и не видел тебя? Знаешь почему?

— Почему?

— Я полюбил тебя. Я намного старше тебя, и мне казалось, что я не тот человек, за которого тебе следует выйти замуж.

— Эдвард! Эдвард! — воскликнула она.