Помоги проекту - поделись книгой:
Барри Пейн
Переселение душ
Зовите меня Уилмэй
Глава I
Филиппу Эмори было всего двадцать лет, когда он решил покинуть Англию. За неимением близких родственников посоветоваться ему было не с кем, а опекун с полным безразличием на все соглашался. И лишь друзья, которых у него, несмотря на все его чудачества, оказалось множество, вознегодовали, и было от чего! Он оставлял Кембридж, отказываясь от блистательного будущего, и уезжал в австралийскую провинцию Куинсленд — можно сказать, на край света.
Мы были с ним дружны, и я твердил ему, что ехать в Австралию, равносильно смерти, если не хуже. Но даже мне он не объяснил, зачем ему понадобилось уезжать из Англии, да еще не куда-нибудь, а в Куинсленд. Конечно, друзья нуждались в исчерпывающем объяснении, и, не получив никакого намека, мы предположили, что причиной всему была женщина. Однако так ли это было на самом деле, а если так, то что это была за женщина, мы не знали.
Вначале он писал мне довольно часто. Затем замолчал, а через полгода я получил длинное послание, которое наполовину посвящалось объездке лошадей, чем он, по-видимому, главным образом и занимался, а наполовину — новому прочтению отрывка из партии хора в «Агамемноне». В лаконичном постскриптуме сообщалось: «Я женился». И ни слова о жене. В ответном письме я поздравил его, попросил подробнее рассказать об избраннице и в качестве свадебного подарка послал пару серебряных подсвечников.
Филипп так и не ответил, получил ли письмо и подарок. Больше года от него не было никаких известий, пока в одной из газет я случайно не наткнулся на извещение о смерти его жены. Я послал ему письмо с соболезнованиями, но и оно осталось без ответа. Филипп, конечно, был чудной человек, но странности странностями, а никакая дружба не выдержит такого упорного молчания.
Прошло несколько лет, и в один прекрасный день я получил от него записку:
«Дорогой Эдвард!
Ты так и не написал мне, что думаешь по поводу моего прочтения „Агамемнона“, а между тем мне хотелось бы знать твое мнение. Ты не хотел бы купить драгоценные камни — опалы? А может быть, знаешь кого-нибудь, кто намерен их приобрести? Постарайся ответить как можно быстрее.
Твой Филипп Эмори».
Я ответил:
«Дорогой Фил!
Я и греческий язык-то забросил, не только „Агамемнона“. И взамен не обрел никакого интереса к опалам, а также не знаю никого, кому бы они понадобились. Ты обходишься со мной непростительно даже для чудака. Возвращайся в Англию, и я прощу тебя за долгое молчание, но переписку считаю бесполезной.
Твой Эдвард Дерример».
Прошел еще год. В одно прекрасное утро мне было доставлено письмо с почтовым штемпелем деревни Эйсхерст в графстве Букингемшир. Оно гласило:
«Дорогой Эдвард!
Ты отказался переписываться со мной — и правильно сделал. Я-то писал тебе в ответ, но дело в том, что забывал эти письма отправлять. Ничего не сообщаю о себе. Не хочу, чтобы кто-то вмешивался в мои дела и что-то советовал, когда мне этого не требуется. Однако ты писал, что простишь меня, если я вернусь в Англию. И вот я вернулся. Мне тридцать два года, и я выбрал свой путь.
Я приобрел поместье Синден и обосновался здесь вместе с Уилмэй. Ты помнишь, что я когда-то говорил тебе в Кембридже, что знаю небольшой уголок, который хотел бы купить. Этот уголок — Синден, дом в елизаветинском стиле и участок земли приблизительно в сорок акров. Сад — просто сказка. Уилмэй и я хотим видеть тебя, просим приехать завтра же и остаться на месяц. Вспомним былые времена. И может быть, я заслужу твое прощение.
Твой Филипп Эмори.
Я колебался, но предложение вспомнить старые добрые времена перевесило. Я написал Филиппу, выбранив его еще раз за редкие письма, и сообщил, что приеду завтра поездом в семь часов вечера.
Весь следующий день у меня прошел в суете, и когда вечером я добрался до нужной платформы, поезд уже ушел. Я спросил у носильщика:
— Когда будет следующий? Через полчаса?
— Через час.
Я подумал, не отложить ли поездку еще на день. Но багаж был упакован, и не было смысла возвращаться домой.
Чтобы занять время, я вышел на улицу, нашел телеграф и послал Филиппу извинений почти на десять пенсов. И вдруг мне пришло в голову, что я не купил подарка Уилмэй. Или Уилмэю?.. Филипп не уточнил, девочка это или мальчик. Но я решил, что в десятилетнем возрасте это не имеет особого значения, а потому зашел в кондитерскую и купил несколько коробок французских шоколадных конфет — вполне достаточно, чтобы доставить удовольствие юному существу по имени Уилмэй. Дети любят, когда им преподносят сласти, — тогда от взрослых, хоть какой-нибудь прок.
Филипп ждал меня на платформе станции в Эйсхерсте. Мы не виделись двенадцать лет, но я узнал его сразу. Пока слуга занимался моим багажом, мы, перебивая друг друга, засыпали друг друга вопросами, не дожидаясь ответов.
За прошедшие годы Филипп почти не изменился. Он выглядел молодо в свои тридцать два. Это был красивый человек — высокий, смуглый, атлетически сложенный. У него появилась привычка сопровождать речь жестами, чего за ним не замечалось, когда мы учились в Кембридже.
— Что ж, — заметил я, — для отца десятилетнего ребенка ты недурно сохранился.
— Да, — сказал он, — моему ребенку уже десять лет.
— Кстати, Уилмэй — мальчик или девочка?
— Девочка, конечно. Ты не знаешь даже этого?
Я возразил ему, мол, откуда я могу знать.
— Да, я должен был чаще писать и сообщать о себе. Между прочим, ты любишь детей?
— Ты напоминаешь мне одну девицу, которая как-то спросила меня, люблю ли я поэзию. Дети всякие бывают.
— Ты прав, но Уилмэй — особенная.
Его экипаж ожидал нас поблизости, хотя Синден был в десяти минутах езды от станции, и я предложил прогуляться пешком.
Небольшая липовая аллея вывела нас прямо к парадному входу. Мой багаж уже прибыл и был внесен в комнату, в которой мне предстояло жить. Слуга, распаковывавший мои вещи, извлек четыре большие коробки конфет и торжественно водрузил их на стол. Весьма выгодная покупка — со скидкой, четыре коробки всего за фунт или около того. Я выбрал лиловую коробку с нарисованным на ней позолоченным сердцем, украшенную пурпурной лентой из атласа.
— Легла ли мисс Уилмэй спать? — спросил я слугу.
— Я думаю, нет, сэр, но сейчас узнаю.
Оказалось, она еще не легла.
— В таком случае передайте эту коробку ей от мистера Дерримера, с любовью.
Я подумал, что таким образом вполне сумею завоевать расположение дочери друга. В запасе оставалось еще две коробки, дабы время от времени освежать завоеванное расположение, а одну я отложил в качестве прощального дара.
Слуга сообщил, что мисс Уилмэй благодарит меня за подарок.
Глава II
Мы с Филиппом обедали вдвоем. Он много говорил, сыпал историями о бушменах и добытчиках алмазов, рассказал о них массу подробностей, но о себе не сообщил ничего. Я считал, что он дожидается, пока уйдут слуги. Но вот мы оставались наедине, а он по-прежнему повествовал о себе довольно скупо, и мне пришлось расспрашивать самому. Я узнал, что с женой они прожили вместе немногим больше года после рождения Уилмэй. Я допускал, что даже спустя десять лет после смерти жены Филиппу было тяжело вспоминать о том времени — так велика была горечь утраты. Однако он сам вернулся к этой теме после того, как мы расположились в библиотеке и закурили.
— Почему ты не женишься? — спросил он меня.
— Берта мне тоже твердит об этом.
Берта, она же миссис Энтерланд, — моя мудрая и практичная сестра. Вот уже год, как она наслаждалась своим положением вдовы. Я иногда позволяю себе посмеиваться, рассказывая о Берте, да и при встрече с сестренкой не удерживаюсь от того, чтобы не поддеть ее. Она тоже не лезет за словом в карман. Но наши словесные перепалки — не что иное, как пикировки людей, искренне привязанных друг к другу.
— Я могу ответить тебе так, как обычно отвечаю сестрице: удобного случая до сих пор не подворачивалось, — добавил я.
— А вообще ты не против женитьбы?
— Противники женитьбы обычно кончают тем, что женятся на горничных. Нет, я не против брака. Но мне уже тридцать два, я до сих пор удачно избегал брачных уз и в дальнейшем надеюсь не попадаться.
В таком легкомысленном тоне мы болтали некоторое время. Внезапно он вполне серьезно, глядя куда-то в сторону, заявил:
— Ты прав, никогда не женись. Влюбленный человек рискует многим. Он всегда будет помнить о том миге счастья, которое ему подарила женщина. Он захочет проклясть все на свете, умереть, но, возможно, ему придется продолжать жить. Не женись и не влюбляйся, Эдвард.
Я не знал, что сказать ему в ответ. Повисла длинная пауза.
— И еще… — нарушил он молчание. — Ты послал мне два письма, за которые я так и не поблагодарил тебя, дружище. А вот сейчас скажу: я признателен тебе за это и хотел бы…
— Ладно, не надо. Я тебя понимаю.
— Тогда не станем возвращаться к этой теме.
Мы заговорили о другом, но беседа не клеилась. Лишь какое-то время спустя нам удалось найти приемлемую тему.
— Ты помнишь, — сказал он, — я писал тебе об опалах? Я собирался сообщить тебе, что занимался добычей драгоценных камней. Когда я писал тебе письмо, передо мной на столе лежало драгоценностей на полторы тысячи фунтов! Но я вовсе не имел в виду вовлекать тебя в торговые сделки.
— Насколько я могу судить, ты преуспел со своими камнями. Синден — результат.
— Хорошо хоть, дом купил. Опалы сейчас стоят недорого, хотя в будущем их цена возрастет. Я занимался другими делами. Но не будем об этом. К сожалению, я отнюдь не так богат, как ты, и вынужден вкалывать. Нельзя же лишать Уилмэй всего того, чего ей, может быть, захочется.
Увы, я далеко не так богат, как он считал. Я спросил его, давно ли он обосновался в Синдене.
— Я здесь уже неделю, — ответил он. — А в Англии — полмесяца. Я нанял агента, который присмотрел для меня Синден, и, как только он телеграфировал, что купил поместье, переехал сюда.
Меня это удивило. Дом, обстановка, мебель — все выглядело так, будто хозяин живет здесь давно. Я сказал ему об этом. Филипп объяснил, что ему повезло: он нашел людей, которые устроили все по его вкусу. А завтра он вместе с Уилмэй покажет мне поместье…
— Расскажи мне об Уилмэй, — сказал я. — Какая она?
Он улыбнулся и сказал, что я увижу сам.
Я оглянулся. В дверях комнаты стояла она, Уилмэй. После первой встречи с ней минуло много лет, но то мгновение никогда не изгладится из моей памяти — белая фигурка в темном проеме двери.
Уилмэй прошла в комнату. Она была в длинной белой ночной рубашечке. Маленькие, изящные ножки девочки были босы. Ее золотистые волосы свисали ниже пояса. Синие глаза устремились на меня. В одной руке она держала коробку конфет, а другую протянула перед собой.
— Уилмэй, — сказал отец, — это — Эдвард, мистер Эдвард Дерример.
Она, нисколько не смущаясь, пожала мне руку.
— Называй меня просто дядя Эдвард, — поправил я Филиппа. — Дети обычно называют взрослых мужчин дядями.
— Можно я буду называть вас Эдвардом? Мне не нравится слово «дядя». Оно как-то противно звучит.
— Замечательно, зови меня Эдвардом. А мне как прикажешь тебя называть — Уилл[1]?
— Что вы! — рассмеялась она. — Зовите меня Уилмэй.
Она устроилась на низеньком стульчике, открыла подаренную мною лиловую коробку с конфетами.
— Такая жара, мне никак не уснуть. Я подумала, зачем зря лежать, лучше спущусь к вам, а заодно и поблагодарю Эдварда за красивую коробку и конфеты. Откуда вы знаете, что я люблю конфеты?
— Просто пришла в голову такая мысль.
— Вот и хорошо сделала, что пришла. Смотрите, я уже съела почти целый ряд. И съем еще четыре штуки.
Я пытался в разговоре с ней найти правильный тон, придавая своим словам оттенки одновременно заботы и назидания. Филипп наблюдал за нами с улыбкой. Я дерзнул предложить девочке закрыть коробку до следующего дня, сказав, что она заболеет.
— Если от четырех конфеток можно заболеть, тогда съем только три.
Так она и сделала. А потом сообщила, что, по словам отца, я прекрасный музыкант.
Я возразил, мол, ее отец любого готов назвать музыкантом, кто сможет сыграть сонату Бетховена. Но Уилмэй и слушать меня не захотела. Она попросила:
— Сыграйте для меня что-нибудь.
Филипп поднялся, давая мне понять, что желание ребенка должно быть выполнено.
— Пройдем в другую комнату, где фортепьяно, — сказал он.
Инструмент был превосходный.
— Его вчера настроили, — сказала Уилмэй. — От того человека пахло вином.
Я сел за фортепьяно, еще не зная, что сыграть. Я решил, что детские песенки могли бы ей понравиться, и сыграл несколько. Когда я закончил, Уилмэй подошла к фортепьяно и сказала:
— Вы это знаете? — Она напела мелодию марша из «Тангейзера». У нее был замечательный слух.
— Знаю, — сказал я.
— Сыграйте, пожалуйста.
— Конечно, это не для фортепьяно, но я попробую.
Если бы она попросила меня исполнить органную сонату Мендельсона на глиняной свистульке, Филипп непременно дал бы мне понять, чтобы я исполнил и это.
Когда я закончил, она обняла меня и поцеловала, сказав:
— Спокойной ночи! — И выбежала из комнаты.
— Ну как? — усмехнулся Филипп.
— Да уж, — в тон ему ответил я. — Уилмэй — девочка особенная. — Между прочим, — добавил я, когда мы вернулись в библиотеку и закурили, — хоть у меня нет детей и никакого опыта в их воспитании, однако позволю себе заметить, что мне кое-что не нравится в твоей методике воспитания. Ты позволяешь десятилетнему ребенку разгуливать по дому в ночной рубашке. А вдруг она простудится? Она у тебя ходит босиком. А если наступит на гвоздь, получит заражение крови?! Она у тебя не спит до полуночи, объедается конфетами. Прости меня, но я этого не понимаю.
Филипп рассмеялся в ответ, назвав меня ворчливой бабкой. С чего это я взял, что Уилмэй простудится? В доме тепло, кнопки на полу не валяются. Да и вообще, глупо лежать в постели, если не спится. А уж если говорить о потворстве капризам, добавил он, то не я ли со своими конфетами оказался искусителем. В завершение тирады он объявил: «Никакие запреты или разрешения ребенку не нужны, а Уилмэй — в особенности».
— Стало быть, у тебя свои теории в отношении воспитания детей, так же как в укрощении лошадей? — не удержался я от вопроса, не пытаясь скрыть своего скептического отношения к его подходу к воспитанию детей.
— Я знаю, что такое дикие лошади и примитивные народы, и полагаю, что они, как и дети, требуют особого подхода. Не нужно ломать характер без особых на то причин, а если приходится, это нужно делать осмотрительно, — серьезно ответил он.
— Из того, что я читал о примитивных народах, я сделал вывод, что самые замечательные черты в них — это грязь, невежество и жестокость.
— Ну что же, поживи среди эскимосов или на копях во время сильной засухи — и ты вряд ли станешь усердно умываться. Конечно, борьба за выживание делает человека более жестоким — возьми, например, апачей. Но ведь я не говорил, что не нужно вообще вмешиваться в воспитание. Я сказал, что это нужно делать осмотрительно. В случае с дикой лошадью требуется вмешательство в дела природы, но все же оно не так велико, как об этом принято судить. В случае с ребенком вмешательство должно быть минимальным.
— Ну а как насчет невежества, — вмешался я, — дети ведь от природы невежественны, и, если они не хотят учиться, их нужно заставлять.
— Я отвечу тебе твоими же словами: бывают разные дети. Многие дети, особенно мальчишки, вообще не хотят учиться, как с ними ни бейся. И виноваты в этом мы сами: начинаем учить, заставляем силой, подгоняем их, а не стремимся убедить, что их знания дадут им преимущество в жизни, и ничего не делаем для того, чтобы они сами захотели узнать что-то интересное. Жизнь сама убедит их в ценности знания.
— Я знаю, что ты занимаешься укрощением лошадей. А приходилось ли тебе воспитывать детей? Или это просто твоя привычка к обобщениям?
Поделиться книгой: