Тайная история Леонардо да Винчи

По крайней мере на миг Леонардо забыл о себе, и его непокой и любовная боль унялись.

Леонардо и Сандро пробирались через толпу, что плотным кольцом сомкнулась вокруг колесницы. Охранники и вооруженные монахи образовали внутренний круг, и всякий, кто осмелился бы подойти ближе, был бы сражен взбудораженными священниками или желающими выслужиться сторонниками Медичи. Что там происходит, увидеть было трудно, иное дело — услышать: слухи расходились в толпе, как щелок в воде.

Парнишка-крестьянин из окрестностей Сиены спрятался в церкви. Когда ракеты погасли, он выбрался в неф, проник за ограду алтаря, взбежал по ступеням и набросился с долотом на мраморную статую Богоматери. Выбив ей правый глаз, он обнажил гениталии и помочился на пьедестал. Остолбеневшие было стражи выволокли его из церкви и били, пока он не лишился чувств.

— Мы должны найти Никколо, — встревоженно сказал Леонардо.

Он боялся за мальчика. Толпа озлобилась, и Леонардо казалось, что он тонет в кипящем море ярости. Все жаждали крови и кричали: «Еврей, еврей, еврей!»

Вдруг толпа разразилась воплями, и крестьянский мальчишка был вытолкнут на окруженную людьми колесницу — тогда Леонардо и Сандро смогли разглядеть его.

Правую кисть ему отрубили и швырнули в толпу, и, пока она летела, из нее брызгала кровь; кто-то подхватил обрубок и швырнул дальше. Мальчик был худой, костлявый, с длинными грязно-бурыми волосами; лицо его, залитое кровью, уже опухло от побоев. Ему сломали нос. Рука его была вытянута, рот непонимающе приоткрыт — словно он только что очнулся и увидел, что у него ампутирована кисть. Лицо его исказилось гримасой смерти.

Факелы окружали его слепящим нимбом. Вооруженные охранники сидели в седлах и наблюдали — они не станут вмешиваться. Беззубая старуха с поредевшими седыми волосами подняла повыше икону, чтобы образ Богоматери стал свидетелем того, что сейчас произойдет; в то же время пятеро крепких мужчин схватили мальчишку за руки, ноги и за волосы, а грязный головорез, скорее всего карманник, запрокинул назад его голову. Потом еще один — не из крестьян, потому что одет был в камзол, изукрашенный драгоценными камнями, — под крики толпы помахал долотом. Он преклонил колена перед иконой, перекрестился долотом — и выбил им правый глаз мальчишки.

И снова толпа зашлась от криков восторга. Глаз щенка за глаз Девы, рука, осквернившая ее, отрублена — это должно удовлетворить Святую Деву.

Ее — возможно; но Леонардо понимал, что толпе этого будет мало. Он протискивался вперед, обезумев от страха за Никколо: в свалке, которая вот-вот начнется, с ним наверняка приключится беда. Сандро проталкивался следом. Сердце Леонардо бешено колотилось, в голове мелькали образы: Джиневра, все время Джиневра, то взятая Николини, то искалеченная этой чернью, что обратилась в тысячеглавое чудовище с одной мыслью и одной целью — убивать.

Его внутреннее око не закрылось. Он видел Джиневру в оковах, в мучениях, брошенную на произвол судьбы.

А он не мог прийти к ней на помощь.

Леонардо смотрел на крестьянского паренька, из правой глазницы которого, накапливаясь, стекала кровь, и ему чудилось, что он видит Никколо, что это у Никколо выбили глаз и кисть Никколо, как птица, порхала над толпой.

Но он также чувствовал фанатизм и силу толпы. Возможно, Богоматерь и в самом деле управляла всем этим, и освещенный факелами образ на самом деле отражал ее святой скорбный дух.

— Вот ты где, Леонардо! — услышал он крик Зороастро. — Посмотри, кого мы нашли!

Зороастро и Бенедетто Деи, придерживая Никколо, проталкивали его через толпу.

С облегчением увидев, что Никколо цел и невредим, Леонардо закричал в ответ и начал пробиваться к ним. Сандро двинулся следом.

Толпа старательно доводила себя до неистовства. Леонардо наткнулся на молодую, богато одетую женщину, которая молилась, плакала, а время от времени грозила кулаком и кричала на мальчишку, осквернившего Божью Мать. Ее вьющиеся волосы стали влажными и прилипли к узкому красивому лицу. Потом она застыла, будто впав в транс. Не задумываясь, Леонардо сделал с нее набросок и поместил его в свой собор памяти — ее лицо с отвисшей челюстью, ее бескровные сжатые кулаки, ее ожерелье из жемчуга и платье из лиловой ткани, окаймленное рубиновыми бусами, ее слуг-телохранителей. Вдруг она вскрикнула: «Deo gratias!»[14] — и простерлась на земле; охранники обнажили кинжалы и сомкнулись вокруг нее.

Никколо, вырвавшись от Зороастро и Бенедетто Деи, торопился к Леонардо, но в спешке оказался слишком близко к одному из охранников, и его грубо отшвырнули прочь. Леонардо подхватил мальчика, и тут позади вскрикнула еще одна женщина. Толпа отшатнулась — вроде бы от Леонардо и Никколо.

Но это была лишь отрубленная рука святотатца, которую все еще швыряли, как мешочек с бобами, — толпа отпрянула из-за нее.

Окровавленная кисть упала рядом с Никколо.

Охранник, толкнувший мальчика, рванулся к нему; Леонардо, отвердев лицом и выхватив кинжал, преградил ему путь:

— Еще шаг, ублюдок, и останешься скопцом!

— Простите, господин, у меня и в мыслях не было причинять худое. Я всего только хотел поднять жидовскую руку.

Человек был ростом примерно с Леонардо, но с рыжими волосами и бородой, которой его лицо заросло до самых глаз, темных и пронзительных. На нем была шерстяная шапка, простая, но чистая куртка, узкие, украшенные лентами лосины и гульфик. Он глянул на юного Макиавелли и добавил:

— И вашему юному другу я тоже зла не желал, господин. Извиняюсь, что был груб, когда он на меня налетел, но я защищал мою хозяйку, мадонну Сансони.

— От ребенка?

Охранник пожал плечами.

— Можно мне пройти?

Леонардо отступил. Охранник поднял окровавленную, но бледную, как из сырого теста, кисть и завернул ее в сатиновый платок.

— Зачем твоей хозяйке эта штука? — спросил Леонардо.

— Ежели она ее сохранит, вонючая душа того подонка даже до чистилища не доберется. Застрянет здесь.

Он поднял сверток, а потом унес замотанную в сатин руку «ebreo», и толпа вновь прихлынула.

— Доведет их эта рука до беды, — сказал Леонардо друзьям.

И верно, охранники мадонны Сансони уже покрикивали и отмахивались от любопытных, которые хотели силой завладеть отрубленной кистью — теперь, когда она превратилась в безобидный сверток.

Отрубленная рука деревенского мальчишки обрела вдруг неслыханную ценность.

Махнув рукой Зороастро и Бенедетто, Леонардо поволок Никколо долой с площади. Они остановились только тогда, когда оказались на безопасном расстоянии, в конце узенькой виа деи Серви. Глухие темные стены ограждали улочку, а собор со своим куполом вздымался над домами мраморной горой.

— Если вы не против, — сказал Леонардо Зороастро и Бенедетто Деи, — нам с Сандро нужно кое-что обсудить. Мы встретимся попозже, если захотите.

— Я, точнее сказать, мы собирались встретиться с Франческо, Аталанте, Лоренцо ди Креди и Бартоломео ди Паскуино, златокузнецом, на Понте Веккио после шествия; но сейчас уже очень поздно. Я не уверен, что еще застану их там, — сказал Бенедетто.

Он был очень высок, худ, с густыми золотисто-каштановыми волосами, что выбивались из-под красной шляпы. Его широко поставленные глаза смотрели сонно, скулы были высокими, губы — полными, слегка надутыми.

— Твой беспокойный приятель Нери обещал нам какой-то сюрприз, какой-то праздник с Симонеттой.

— И что это может быть? — откровенно заинтересовался Сандро.

— Больше я ничего не знаю, — ответил Бенедетто. — Он был очень скрытен, но… — он повернулся к Леонардо, — мы можем пойти вперед и все выяснить. Может, только оставим твоего ученика Макиавелли подождать тебя снаружи.

Как ни хотелось Сандро разузнать побольше о том, что касается Симонетты, он сказал:

— Идите, а мы с Леонардо заодно и поговорим по дороге… и вряд ли придем намного позже вас. Нам просто нужно ненадолго остаться вдвоем.

— Я не хочу оставлять Никколо одного, — настойчиво проговорил Леонардо. — Он не будет стоять один на Понте Веккио.

— Здесь безопасно, — заметил Зороастро.

— Сейчас нигде не безопасно.

— Тогда оставим на посту Зороастро, — с улыбкой предложил Бенедетто.

Зороастро скорчил ему рожу.

Но Никколо колебался; у него не было ни малейшей охоты идти с Бенедетто и Зороастро.

— Никколо?.. — спросил Сандро.

Макиавелли придвинулся к Леонардо:

— Мастер, можно пойти с тобой?

Леонардо взглянул на него, увидел, что мальчик расстроен, и кивнул. Сандро промолчал, хоть и видно было, что удивился.

«Никколо не поймет большей части того, о чем пойдет речь, — сказал себе Леонардо, — а то, чего не понимают, не превращается в сплетни». Он был уверен в этом мальчике, а ведь Леонардо, которого его учитель Тосканелли частенько укорял за склонность к высокомерию, считал себя непревзойденным знатоком характеров. Но что значило куда больше, Леонардо понял, что нуждается в обществе Никколо.

Зороастро и Бенедетто отправились вперед. Распевая и выкрикивая всем известные строчки Саккети: «Пусть все поют о радости; погибель тем, кто не поет!», они шагали развязно и важно, будто вся улица принадлежала им.

— Твой приятель Зороастро, похоже, не сочувствует твоим проблемам, — заметил Сандро.

— Пора бы тебе его знать, — отозвался Леонардо. — Уж так он устроен. Ведет он себя странно, хотя с паршивой овцы хоть шерсти клок. Он, как мог, помогал мне искать тебя и Джиневру.

— По-моему, он мерзавец.

Леонардо растянул губы в подобии улыбки.

— Но он настоящий фокусник и к тому же одаренный механик.

— Так теперь, значит, характер определяется склонностью к механике!

Никколо шел совсем рядом с Леонардо, но, казалось, целиком ушел в свои мысли. Леонардо похлопал мальчика по плечу и надтреснутым голосом сказал Сандро:

— Я так тревожусь и боюсь за Джиневру, что попросту заболеваю. Что происходит? Как она могла? Такой поворот! Она любит меня, и все же… Ты провел с ней весь вечер, ты ее поверенный…

— Как и твой.

— Так объясни мне!

Теперь, выговорившись наконец, Леонардо чувствовал ту же абсолютную пустоту, что и в детстве. Он подумал о Катерине, своей матери. Как хотелось ему вернуться в Винчи, увидеть ее и ее добряка мужа Ачатабриггу!

— Ты знаешь столько же, сколько я, друг мой, — терпеливо сказал Боттичелли. — Джиневра в безвыходном положении. Тебе ничем не помешать ее скорой свадьбе. Она попалась в собственную ловушку.

— Но она не должна была попадаться!

— Если она оставит Николини, он уничтожит ее семью — просто для того, чтобы спасти свою честь. У него, знаешь ли, не будет выбора.

— Чушь!

— Леонардо, будь же разумен, — расстроенно сказал Сандро. — Джиневра должна выйти за этого человека.

— Ни за что!

— Николини полностью обыграл тебя, Леонардо. Что ты можешь? Если она пойдет против него, он опозорит и погубит ее семью. Ты же не допустишь этого — ее отец твой друг.

— Поэтому он прислушается ко мне. Наверняка есть другой путь. Николини не единственный богач во Флоренции.

Боттичелли помолчал, потом встретился взглядом с Никколо — и это было так, словно оба они понимали нечто недоступное Леонардо.

— Америго де Бенчи не станет да и не сможет слушать тебя, — сказал Сандро. — Джиневра всегда гордилась своей честностью, а ты обвинишь ее во лжи? Точно так же ты мог бы сказать ее отцу, что она шлюха.

— Но что она чувствует? — спросил Леонардо. — Она не любит Николини. Как сможет она переступить через это?

— Она сказала мне, что эти раны затянутся, так как честь и семья незыблемы.

— Незыблемы только звезды на небе.

— Она сказала, что ты поймешь… возможно.

— Не понимаю и не пойму! — отрезал Леонардо.

— Она просила, чтобы ты поговорил с матерью — своей настоящей матерью.

— Зачем?

— Затем, что ситуации схожи. Как твой отец не мог жениться на твоей матери…

— Перестань! — крикнул Леонардо. — Хватит! — Лицо его пылало, он кипел от гнева. — Моя мать может быть крестьянкой, я могу быть бастардом, но…

— Прости, Леонардо.

— Она велела тебе повторить эти слова, чтобы причинить мне боль?

— Или чтобы помочь тебе понять.

— Ну что ж, менее всего мне хотелось бы, чтобы брак унизил ее, — саркастически заметил Леонардо.

Тут они наткнулись на двух крепких парней, которые тузили и всячески обзывали друг друга. Они играли в игру «Совенок», целью которой было сшибить с противника шляпу. Вокруг собрались оборванцы и бились об заклад, кто победит. Лица обоих парней были в крови — игра была жестокая. До конца схватки один вполне мог убить другого; и частенько подобные игры заканчивались уличной дракой. Разумеется, зрители никого разнимать не собирались.

Когда они свернули за угол, оставив драчунов позади, Никколо сказал:

— Леонардо, мне жаль, что ты расстроился.

Леонардо похлопал его по плечу, но ничего не ответил. Гнев смерзался в его душе, он чувствовал, что коченеет; он мог даже представить большие глыбы льда, отделяющие его от мира… собор из голубого льда, великолепный и неуязвимый. Он искал отдохновения от боли в бегстве к знакомым уголкам собора своей памяти. Он находил покой в мелочах из своего детства, но старательно избегал теплых комнат, где хранились его воспоминания, его чувства, его понимание Джиневры.

— Я тоже расстроен, — сказал Никколо и, не дождавшись ответа от Леонардо, подергал его за рукав: — Леонардо?.. Леонардо!

Леонардо очнулся от грез.

— Прости, Никко. Расскажи, что тебя расстроило. Наверняка это связано с тем мальцом, которого растерзали.

Макиавелли кивнул:

— Я могу понять жестокость толпы, ибо толпа не более чем животное. Но тот мальчик, почему он вел себя так глупо?