Тайная история Леонардо да Винчи

— Подойти близко никто бы и не смог. Охранники Пацци тут же всадили бы мне копье в грудь. Но Сандро видел, как я прыгал и махал ему.

— И… что же?

— И крикнул, что он встретится с тобой в «Уголке дьявола», после полета птицы. Думаю, там он тебе все объяснит.

— А что Джиневра? — нетерпеливо спросил Леонардо.

Зороастро пожал плечами.

«Удастся ли всем нам встретиться позже? — подумал Леонардо. — Но Николини, этот торговец бараниной, наверняка попытается посадить ее на привязь».

— Скажи, как она выглядела?

— Трудно было рассмотреть, Леонардо. Счастье еще, что я Сандро признал. — Зороастро помолчал, словно взвешивая каждое свое слово. — Но по-моему, выглядела она заплаканной, щеки у нее казались мокрыми. Впрочем, кто знает? Факелы отбрасывают странные тени.

— Я должен увидеться с ней! — заявил Леонардо, разгораясь гневом.

«Никому не остановить меня, — думал он, — особенно мессеру Николини!» Но даже в гневе, обращавшем в кошмар все, что он видел и слышал, Леонардо сознавал, что должен набраться терпения и выждать.

Они двигались на север, к великому Дуомо, а Никколо продолжал болтать; вновь обретенная свобода и безумие святого праздника приводили его в восторг. Чудесным образом он снова превратился в мальчишку.

— Я услышал от тех дам и еще кой-какую чепуху, — сообщил он, выворачивая шею, чтобы не упустить из виду ни пяди кипящей, освещенной факелами улицы.

Массивный конь вздыбился, скинув седока на камни, уложенные еще римлянами; те, кто следовал за ним в шествии, шли дальше, словно это была торба, оброненная путником. Хотя блокнот для зарисовок свешивался с пояса Леонардо и бил его по ногам, Леонардо не спешил подтянуть его. Мысли его метались между Николини и Джиневрой.

— Кое-что тебя, наверное, заинтересует, мастер Леонардо, — говорил Никколо. — Особенно их доморощенный рецепт краски, которой можно красить все: рог, перья, мех, кожу, волосы, что угодно и в какой угодно цвет. Быть может, тебе захочется подвергнуть проверке их рецепты?

Уж не мелькнула ли в его голосе нотка сарказма? Не дожидаясь ответа Леонардо, он продолжал:

— Надо, говорили они, взять дождевую или ключевую воду, смешать с мочой пятилетнего ребенка, добавить белого уксуса, извести и дубовой золы и выпаривать, пока состав не уменьшится на треть. Потом пропустить смесь через кусок войлока, прибавить квасцы, немного краски того цвета, какой надобен, — и погрузить вещь в состав на столько времени, сколько необходимо, чтобы ее покрасить.

Не слушать мальчика Леонардо не мог: он собирал сведения в соборе своей памяти, как научил его Тосканелли. Леонардо сотворил свой собор по образу великого Дуомо, хотя, сравнивая свое мысленное творение с созданным Джотто и Брунеллески бриллиантом короны Флоренции, понимал, что Дуомо — недостижимый идеал. То было совершенство.

Он поместил рецепт в нише баптистерия, где тот окрасил алым воду причудливого фонтана, который бил из искаженного гримасой лица нареченного Джиневры.

Ибо Леонардо думал о крови.

На виа дель Пекоре, близ еврейского гетто и квартала шлюх, но все же неподалеку и от баптистерия и большого собора Санта Мария дель Фьоре, известного как Дуомо, на шесте было вывешено предупреждение:

«Великолепная и властительная Синьория объявляет и утверждает, что, поскольку, как ей стало известно от некоторых граждан Флоренции, в городе ожидается большое скопление конной стражи и иных всадников, то, буде случится такое, что вооруженные всадники затопчут конями, поранят копьем или нанесут иные повреждения, смертельные или нет, любому, невзирая на положение и титулы, в означенный вечер Пасхи, никто из городских властей, а равно и горожан не должен ни вызывать их в суд, ни преследовать любым иным способом. Ибо за все это ответственна Синьория».

Леонардо уделил объявлению лишь столько внимания, сколько понадобилось, чтобы взглянуть на него, потому что подобные заявления всегда вывешивали на столбах в дни священных праздников и карнавалов, когда повсюду разъезжала стража.

Переполненные улицы и переулки вокруг виа деи Серви провоняли навозом, ведь там скакали на конях сотни приверженцев Медичи. Шествие Медичи, двигаясь навстречу Пацци, медленно приближалось к собору. Процессию эту составляли отряды по дюжине, как предписывал закон, человек в каждом: двенадцать — апостольское число.

Частенько стычки между отрядами враждебных семейств превращали праздники в битву. Чаще, впрочем, поваленными и покалеченными оказывались не благородные зачинщики, а любопытствующие зеваки. Все отпрыски знатных родов, что поддерживали Медичи, — Нерони, Пандольфини, Аччиоли, Альберти, Руччелаи, Аламанни — были здесь, с оружием в руках и в цветах Медичи; и Джулиано и Лоренцо, великие предводители сборных отрядов, тоже были верхом — они скакали на одинаковых мышастых конях, подаренных королем Неаполя Фарранте.

Процессия Пацци приближалась; скоро будут слышны звуки труб, на которых играют пажи в первых рядах их охраны.

— Сандро очень рискует, принимая участие в процессии Пацци, — сказал Леонардо, когда они подходили к собору. — Это компрометирует его, ведь он близкий друг Медичи. Мне все это не нравится, и особенно я тревожусь за Джиневру. Надеюсь, Великолепный держит в руках своих людей: уверен, что этой ночью им захочется пролить немного крови Пацци.

— В канун Пасхи это запрещено Богом, — возразил Зороастро.

— Вот не знал, что ты религиозен, Зороастро, — саркастически заметил Леонардо.

— Мало кому известна моя глубочайшая духовность, — отозвался Зороастро с чуть заметной улыбкой.

— Думаю, кремни обеспечат нам защиту от кровопролития. — Леонардо выпустил руку Никколо. — И Медичи, и Пацци уважают святые реликвии… Я не хочу искать тебя в этой толпе, — сказал он мальчику. — Ты должен стоять рядом с нами. Понятно?

Никколо кивнул, но внимание его было занято стражей и группкой зловещих Товарищей Ночи, поддерживавших Медичи; одетые в темное доминиканцы носили неофициальное, но ненавидимое звание inquisitore[8]. Стражу Медичи пышно разодели в доспехи и ливреи алого бархата с золотом. Копья и мечи блестели в багряном сиянии факелов. Кони были в богато изукрашенных попонах тех же цветов, что и одежда на всадниках. Более пятидесяти факельщиков в синих куртках и коротких плащах, расшитых гербами Медичи, шли впереди и позади воинов, которых возглавляли Лоренцо и Джулиано. Джулиано, как всегда прекрасный, был одет в серебряные одежды; его шелковый корсаж украшали жемчуг и серебряное шитье, а на шапке красовался огромный рубин. В то же время его брат Лоренцо, не столь красивый, но неоспоримый глава шествия, надел легкий доспех поверх того же костюма, в котором был на вечеринке, и широкий бархатный плащ, расшитый гербами Медичи с девизом «Le temps revient»[9]. Кроме того, он нес — как уступку пышности и протоколу — свой щит с огромным алмазом Медичи, который, по слухам, стоил двадцать пять сотен флоринов. Драгоценность сияла над гербом Медичи, состоящим из пяти кругов и трех геральдических лилий.

Перед братьями Медичи шла фаланга одетых в белое аббатов, капелланов, алтарных служек, трубачей и кающихся братьев. Они окружали низкую, окутанную белоснежными тканями повозку, на которой возлежал святой образ — икона. Толпы мастеровых, наемных рабочих, бедных крестьян и ремесленников кричали «Милосердие!» и молили простить им грехи, когда повозка проезжала мимо.

— Это же Богоматерь Непорочная, — пробормотал Зороастро, кланяясь святому образу, который сопровождали доминиканцы. — Она прославилась многими чудесами. Как же, должно быть, необходимо Медичи ее заступничество, если они привезли ее из церкви за городом!

Церковь утверждала, что икона написана самим святым Лукой и что образ может чудесно изменять погоду. Народ Флоренции почитал Богоматерь Непорочную, ибо она являлась для людей воплощением любви Господа, чудом, ставшим реальностью. Они были абсолютно уверены в сверхъестественной силе иконы: когда в шествии участвовала Богоматерь Непорочная — дождя не бывало. Воистину Бог не желал, чтобы Его слезы падали на святой лик.

Но Зороастро еще не успел договорить, как начало моросить, а потом пошел дождь. Мгновение тишины — а следом тревожный шум; мужчины и женщины перешептывались в страхе перед нависшей неведомой угрозой. Потом поднялся крик: толпой овладевала паника. Зрители искали укрытия под арками, крышами и в дверных проемах; камни мостовой блестели, отражая мерцание факелов. Участники процессии озирались, будто вдруг потеряли уверенность, хотя Лоренцо и Джулиано старались переубедить их и укрепить их дух.

Укрывшись под аркой с Леонардо и Никколо, Зороастро едва слышно прошептал:

— Дурное знамение.

— Чушь, — отозвался Никколо, но тем не менее оглянулся на Леонардо в поисках одобрения.

— Мальчик прав, — согласился Леонардо. — Это просто совпадение, хотя и несчастливое для Медичи.

— А по-моему, Матерь Божия не хочет, чтобы Медичи использовали ее в личных целях, — сказал Зороастро. — Эта ночь — ночь Пацци.

— Ты говоришь об иконе, как будто это сама Мадонна, — сказал Леонардо. — Как крестьяне, ты веришь, что образ более реален, чем сама жизнь. Картина не видит, не чувствует, не может изменить погоды. Будь иначе, у меня бы хватило ловкости рук, и я стал бы уважаемым и богатым престидижитатором[10], а не бедным художником.

Он оборвал себя, потому что напустился на друга ни за что ни про что.

— Ну, снова забил фонтан ереси, — хмыкнул Зороастро, однако без всякой злости. Он играл другую роль, возможно скрывая глубину своих чувств: говорил спокойно и тихо и стоял недвижно, точно окаменев. — Ты поклоняешься кисти и краскам, и я не удивляюсь, что для тебя так трудно перейти к Христовой правде. Думаю, ты проводишь слишком много времени с мессером Тосканелли и евреями из квартала шлюх.

— Мастер Тосканелли ходит к мессе и каждую неделю принимает Святое причастие, — возразил Никколо. — Ты всегда ставишь знак равенства между ересью и самостоятельными мыслями?

Леонардо улыбнулся, но улыбка быстро погасла.

— Я утверждаю, что Священное Писание, и только оно, несет нам высшую истину. Но, каюсь, я не принимаю всерьез измышления священников, живущих за счет мертвых святых. Они не тратят ничего, кроме слов, — а получают богатейшие дары потому лишь, что, по собственным их заявлениям, обладают властью даровать рай чувствительным душам вроде твоей.

— Вспомни эти слова на своем смертном одре, Леонардо…

Зороастро не успел договорить, как на улице завязалась драка. Несколько юнцов стащили с коня одного из охранников Медичи. Лоренцо въехал в самую гущу схватки. Он кружил вокруг задир и упавшего, что был командиром отряда, и громко взывал к охранникам и зрителям, крича, что кара падет на весь город и всех его жителей, если пред ликом Богородицы прольется кровь.

Леонардо смотрел на драку и с волнением думал о процессии Пацци, которая вот-вот должна появиться и Джиневра и Сандро окажутся в самом центре событий. Но Лоренцо и его брат все же утихомирили толпу. Они подозвали повозку, которую предполагалось открыть и показать людям только после того, как над площадью пролетит голубь.

Словно из ниоткуда возникли разукрашенные телеги — конечно же, их просто скрывали до поры до времени; когда их вкатили на площадь, подмастерья как раз срывали черные покрывала, являя взорам живые картины на религиозные темы, многие из которых были придуманы и сделаны в мастерской Верроккьо. Были там украшенные свечами повозки, живописующие во всех подробностях, как Христос нес крест на Голгофу, повозки со сценами из Писания и сценками из флорентийской жизни. На телегах стояли три стеклянных сосуда высотой в человеческий рост: один до самого края был полон жидкостью цвета крови, другой — заполнен лишь наполовину, а третий пуст. Полный сосуд символизировал Новый Завет, заполненный наполовину — Ветхий, а пустой — конец мира. Все это было основано на Книге Исайи — все, кроме прекрасных юных дев, стоявших на повозке. Наряженные в шелка, с венками на головах, они держали факелы и скрещенные алебарды, изображая три воплощения богини Афины Паллады. Но всеобщее внимание привлекла повозка с огромной статуей Божьей Матери, изображенной именно так, как на святой чудотворной иконе.

— Повозку Богоматери наверняка сделал ты, Леонардо, — заметил Зороастро.

— Я и многие другие.

И в этот миг дождь обернулся изморосью, а потом и вовсе прекратился — словно по чудесной воле, явленной Мадонной.

Толпа захлопала, раздались восклицания: «Miracolo… in nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen»[11]. Кое-кто, плача, падал ниц, благодаря Господа и Святую Деву. Напряжение развеялось мгновенно, оставив лишь сырой едкий запах, какой часто стоит на улицах после дождя. Леонардо тоже вздохнул свободнее, потому что Джиневра и Сандро смогут теперь без опаски войти в собор.

— Ну, мастер Леонардо, — сказал Никколо, — ты, оказывается, и в самом деле прести… — Он споткнулся на трудном слове.

— Престидижитатор, — сказал Леонардо. — Это из латыни и французского. Чему только учил тебя старина Тосканелли?

— Ясно чему, — подал голос Зороастро. — Богохульствовать.

— Ты говоришь ну прямо как мессер Николини, — сказал ему Никколо.

Леонардо хмыкнул.

— Ты не веришь, что Богоматерь повелела дождю прекратиться? — спросил Зороастро у Никколо. — Ты же видел это своими глазами.

— Видел, но не думаю, что поверю.

— Отчего же? Тебе не дали достойного религиозного воспитания?

— Моя мать очень религиозна и пишет прекрасные стихи. Но я не верю в Бога.

И Леонардо почти не удивился, услышав ответ Зороастро:

— Я тоже.

Тут заревели трубы, и появилось шествие Пацци.

Леонардо высматривал коляску Джиневры.

Сейчас улицы казались залитыми кровью, потому что тысячи факелов — равно у приверженцев Пацци и Медичи — засияли необычайно ярко, будто свет их почерпнул силу от святых кремней Гроба Господня.

Леонардо видел Джиневру и Сандро, но они были слишком далеко, чтобы услышать его оклик. Он дождется их рядом с коляской — здесь, на краю переполненной, украшенной цветами площади. Леонардо держался под прикрытием толпы, потому что подле коляски торчали несколько человек с оружием и в цветах Николини. Он собирался перехватить Джиневру, когда она будет возвращаться после фейерверка. Юный Макиавелли хотел было пойти с Зороастро, который вознамерился подобраться как можно ближе к ступеням собора, где стояла повозка с фейерверками, но Леонардо побоялся, что с мальчиком что-нибудь случится.

Собор вздымался как гора на темном, затянутом тучами небе, и его мраморные грани, перекрытия, часовни, апсиды и купола были столь же темны и сумрачны, как грезы Леонардо. Шла праздничная служба, и все притихли. Из огромных растворенных врат доносилось «Pater noster»[12].

Потом началась Евхаристическая литургия. «Agnus Dei, qui tollis peccata mundi: miserere nobis»[13]. Люди молились, кое-кто стоял на коленях, иные с любопытством оглядывались, дожидаясь, когда вновь свершится великое чудо Воскресения. Пел хор, слова и мелодия сочились из дверей и окон и из самих камней, точно древние благовония; в воздухе плыл фимиам — мирра, кассия, шафран, нард, оника, стакта.

Потом родился шум, подхваченный толпой, и из церкви на подчеркнутые тьмою ступени хлынул поток модно одетых молодых мужчин и женщин из богатых и знатных семей. За ними следовали именитые горожане, которые заполняли ступени, чтобы лучше видеть красочное действо.

Показалась на ступенях и Джиневра; справа от нее был Николини, слева — Сандро. Во всяком случае, так показалось Леонардо, потому что он едва успел разглядеть их, прежде чем они исчезли в толпе.

— Пора, — сказал Леонардо, обращаясь к Никколо. — Сейчас ты его увидишь.

Невидимый с места, где стоял Леонардо, архиепископ зажег ракету, скрытую внутри большого голубя из папье-маше. Через весь собор была натянута специальная проволока — она выходила из дверей на площадь. Искрящийся голубь пролетит по ней и опустится в сатиновое гнездо, полное фейерверков, ракет и хлопушек, — и тем принесет еще один год счастья тысячам удачливых и верующих зрителей.

Внезапно птица вынеслась из дверей, рассыпая черно-красное пламя и черный дым. Все, кто оказался рядом или под ней, кричали и пригибались. Она была столь яркой, что какой-то миг Леонардо не видел ничего, кроме алых стен, которые расплывались перед его глазами, куда бы он ни взглянул.

Раздались крики радости, потом вдруг толпа охнула и замерла: проволока оборвалась. Голубь завис и рухнул недалеко от гнезда — как нарочно, в большую повозку, где лежали все праздничные фейерверки, сложенные, словно орудийные стволы, на ложах из досок. Птица горела, и крылья ее сморщивались и корчились, превращаясь в золу.

Миг — и ракеты в повозке охватил огонь. Оглушительно грохнул взрыв, а за ним — еще несколько поменьше, когда один за другим рвались цилиндры с порохом. Повозку разнесло на части, ракеты сотнями разлетелись по всем направлениям, стреляя и взрываясь на лету. Ракеты озаряли храм то сияюще-белым, то багряно-алым, то ярко-синим, то травянисто-зеленым. Они разбивались о стены, влетали в окна, рассыпаясь разноцветным ливнем и канонадой. Искры метались по площади, омывая вопящих, обезумевших зевак разлетающимся огнем; одежды детей вспыхивали, матери кричали и пытались сбить пламя. Толстяку в груботканой рясе ракета угодила в грудь, и взрыв огня и цветных искр озарил его пляску смерти. И все это в шуме и слепящей яркости. Ракеты падали на крыши ближних домов, и они вспыхивали. Матерчатый навес над балкончиком второго этажа охватило пламя, и его празднично окрашенные полотнища, пылая, рухнули вниз — на толпу. Едкий запах смолы мешался в воздухе со сладковатым ароматом курений.

Леонардо бросился на забитую народом площадь. Он взывал к Джиневре; и другие, будто в ответ, взывали к нему, когда он пробивался, прорывался, продирался сквозь толпу к Дуомо. Ему доставалось от кулаков тех, кто, как дикие звери на лесном пожаре, ударились в панику; но он ничего не чувствовал, словно стал камнем. Ему мнилось, что он вязнет в океане черной патоки. Двигаться было трудно, словцо само время замедлило бег и вот-вот замрет совсем, как неподведенные часы.

Его звал Никколо.

Но ведь он велел мальчишке оставаться у повозок. Так он не остался?..

Пригибаясь при взрывах ракет, молясь на бегу, Леонардо искал Джиневру. По площади рыскали карманники и бандиты, рискуя сгореть ради того, чтобы содрать кольца и иные украшения с погибших и тех, кто прижался к земле в поисках спасения. Они пинали, тузили, а то и топтали бедолаг, когда кто-то пытался сопротивляться. Вор со шрамом, что тянулся от угла рта через щеку, замахнулся ножом на Леонардо, но отступил, увидев, что и Леонардо обнажил свой кинжал.

Леонардо должен был найти Джиневру. Все прочее — не важно. Будь в том нужда, он выпустил бы кишки и самому дьяволу.

Ракеты все еще громко взрывались, то и дело рассыпая искры и пламя.

Леонардо искал, почти обезумев, и наконец нашел и ее, и Боттичелли: они укрылись за баррикадой из перевернутых тележек уличных торговцев. Джиневра дрожала и плакала; Сандро обнимал ее, словно защищая, хотя даже в свете факелов и вспышек ракет было видно, как посерело его лицо.

— Джиневра, я чуть не спятил от тревоги, — сказал Леонардо.

Он кивнул Сандро и легонько коснулся его плеча.

— Уходи сейчас же, — сказала Джиневра.

Девушка уже взяла себя в руки, словно победила в себе какого-то страшного демона. Она перестала дрожать, и слезы смешались на ее щеках с испариной.

— Пошли. Мы с Сандро уведем тебя отсюда.

— Нет. — Она смотрела на Леонардо, но избегала прямого взгляда в глаза. — Оставь меня, пожалуйста.

— Сандро, ей нельзя здесь оставаться.

— Мой нареченный вот-вот появится. Оставь меня, пожалуйста!

— Твой нареченный! — вскричал Леонардо. — Да пусть его дьявол заберет, этого вонючего сводника!

— Значит, теперь ты считаешь меня шлюхой, — сказала она и моляще обратилась к Сандро: — Он должен уйти!

Сандро обеспокоенно глянул на Джиневру, затем перевел взгляд на Леонардо — что он скажет?

— Я не боюсь твоего… нареченного.

— Дело не в этом, — сказала Джиневра. — Просто я выбрала. Я намерена выйти за мессера Николини.