Хрупкая душа

— А вот и наша мамочка! — пропищала она.

Перевернувшись на спину, ты крепко спала в покатом поролоновом лотке, который устроили в пластиковой кроватке. Твои крошечные ручки и ножки были обмотаны бинтами.

Когда ты выросла, твой диагноз стал очевиден: знающие люди сразу замечали, как искривлены твои конечности, как заострено треугольное личико, какого ты неестественно маленького роста, — но в тот момент, невзирая на повязки, ты казалась самим совершенством. Кожа твоя была бледно-персикового оттенка, ротик походил на малюсенькую ягодку малины. Золотистые волосы торчали непослушными кустиками, ресницы были длиной с ноготь у меня на мизинце. Я протянула руку, чтобы коснуться тебя, но тут же опомнилась.

Я была настолько занята заботами о твоем выживании, что совсем не подумала о тех трудностях, с которыми тебе предстоит столкнуться. Я родила девочку прелестную, но уязвимую, как мыльный пузырь. И я, твоя мать, должна была тебя оберегать. Но вдруг моя забота причинит тебе вред?

Пайпер с медсестрой переглянулись.

— Ты ведь хочешь взять ее на руки, правда?

С этими словами она запустила руку под поролон, а медсестра приподняла его края — две крылатые параболы, — чтобы поддержать твои ручки. Медленно, осторожно они возложили драгоценную ношу на изгиб моего локтя.

— Привет, — прошептала я, прижимая тебя.

Ладонь моя уперлась в грубые выступы подкладки. Сколько должно пройти времени, прежде чем я смогу носить этот сверточек, ощущать тепло твоей кожи на своей? Я вспоминала, как плакала новорожденная Амелия, как я укладывала ее в кроватку и засыпала, стиснув ее в объятиях, и всегда переживала, как бы не придавить ее во сне. Но с тобой все иначе — тебя опасно было вынимать из колыбели. Опасно даже гладить по спинке.

Я подняла глаза.

— Может, ты ее подержишь… — сказала я Пайпер.

Она села рядом со мной и провела пальцем по восходящей луне твоей головки.

— Шарлотта, — сказала Пайпер, — она не разобьется.

Мы обе знали, что это неправда, но прежде чем я успела ее уличить, в палату ворвалась Амелия. На ее варежках и шерстяной шапочке виднелись не успевшие растаять снежинки.

— А вот и она, а вот и она! — пропела твоя сестра.

Когда я впервые сказала ей, что у нас появишься ты, она спросила, не управлюсь ли я к обеду. Я ответила, что ждать нужно еще около пяти месяцев, и она решила, что это слишком долго, и стала притворяться, будто ты уже родилась. Носила всюду свою любимую куклу и обращалась к ней «Сисси». Иногда, заскучав или отвлекшись, Амелия роняла куклу вниз головой, и твой отец смеялся: «Хорошо, что это тренировочная версия».

Как только Амелия взгромоздилась Пайпер на руки, чтобы вынести вердикт, в дверях возник Шон.

— Она слишком маленькая, чтобы кататься со мной на коньках, — заявила Амелия. — И почему она одета как мумия?

— Это не бинты, а ленты, — сказала я. — Подарочная упаковка.

Это была моя первая ложь в твое спасение, и, будто почувствовав это, ты проснулась. Ты не плакала, ты вообще не шевелилась.

— Что у нее с глазами?! — в ужасе воскликнула Амелия, и мы все уставились на визитную карточку твоей болезни: белки, которые были не белыми, но ярко-голубыми.

В двенадцать часов медсестры вышли на ночную смену. Мы с тобой крепко спали, когда в палату вошла женщина. Я медленно выплыла из сна в явь, сосредоточившись на ее халате, именном значке и рыжих кудрях.

— Погодите, — сказала я, предупреждая ее движение, — будьте осторожны с ней!

Она снисходительно улыбнулась.

— Не волнуйтесь, мамочка. Я меняла подгузники каких-то десять тысяч раз в жизни.

Но я тогда еще не умела быть твоим голосом. Разворачивая пеленку, она слишком резко дернула за край. Ты перевернулась на бок и завизжала — не захныкала, как прежде, когда была голодна, а исторгла пронзительный, свистящий звук, которым сопровождалось твое рождение.

— Вы сделали ей больно!

— Ей просто не нравится просыпаться среди ночи…

Я не могла представить ничего ужаснее твоих воплей, но тут твоя кожа поголубела под цвет глаз, а дыхание превратилось в череду судорожных глотков воздуха. Медсестра склонилась над тобой, сжимая в руке стетоскоп.

— В чем дело? Что с ней? — требовательно спросила я.

Она, нахмурившись, прослушивала твою грудную клетку, когда ты вдруг обмякла всем тельцем. Медсестра нажала на кнопку за изголовьем кровати.

— Экстренная ситуация! — объявила она, и в тесную палату, несмотря на поздний час, мигом набилось множество людей. Слова пролетали, как реактивные снаряды: «Гипоксия…

Газ в артериальной крови… Сорокашестипроцентный SО₂… Ввод FIО₂…»

— Начинаем закрытый массаж сердца.

— У нее ОП.

— Лучше жить с переломами, чем умереть с целыми костями.

— Понадобится портативный грудной ап…

— Когда это началось, в левой стороне не было слышно дыхания…

— Незачем ждать рентгена, у нее в плевральной области может оказаться воздух…

За мелькающими столбами их тел я поймала проблеск иголки, входящей тебе между ребер, а через несколько секунд чуть ниже погрузился и скальпель. Красная капелька крови, зажим, длинный шланг, ведущий к сердцу… Я наблюдала, как они пришивают змеившуюся из твоего бока трубку.

К тому моменту, как приехал Шон, вне себя от волнения, с вытаращенными глазами, тебя уже отвезли в реанимацию.

— Ее разрезали, — всхлипывая, сказала я, не найдя других слов.

И когда он сжал меня в объятиях, я наконец дала волю так долго копившимся слезам.

— Мистер и миссис О’Киф? Меня зовут доктор Родс.

В палату заглянул парень, похожий на старшеклассника. Шон стиснул мою ладонь.

— Что с Уиллоу? — спросил он. — Мы можем ее увидеть?

— Не сейчас, но скоро сможете, — заверил нас врач, и тугой узел у меня внутри распустился. — Рентген грудной клетки показал перелом ребра. Несколько минут в мозг не поступал кислород, а это привело к прогрессирующему пневмотораксу, смещению средостения и кардиопульмональному шоку.

— Ради бога, говорите по-английски! — вспылил Шон.

— Мистер О’Киф, она несколько минут была лишена кислорода. Ее сердце, трахея и основные сосуды сместились на противоположную сторону тела, поскольку грудную полость заполнило воздухом. Плевральная дренажная трубка вернет органы на место.

— Лишена кислорода… — пробормотал Шон так, будто слова эти липли к горлу. — Это же означает церебральные нарушения!

— Не исключено. Нам еще предстоит это выяснить.

Шон так крепко сжал кулаки, что побелели костяшки пальцев.

— Но ее сердце…

— Сейчас ее состояние оценивается как стабильное, хотя кардиопульмональный шок может повториться. Мы точно не знаем, как организм отреагирует на меры, принятые для спасения ее жизни.

Я расплакалась.

— Я не хочу, чтобы с ней опять это делали! Шон, я не позволю…

Врача явно обескуражила моя истерика.

— Вы можете подписать отказ от реанимации, он прикреплен к личному делу Уиллоу. Тем самым вы запретите врачам восстанавливать ее жизненные функции, если что-либо подобное произойдет вновь.

В последние недели беременности я готовилась к самому худшему, но, как оказалось, понятия не имела, что такое «самое худшее».

— Подумайте об этом, — сказал врач.

— Может, — сказал Шон, — она и не должна быть здесь, с нами. Может, на то воля Божья…

— А моя воля кого-нибудь интересует? — спросила я. — Я хочу, чтобы она жила. Я так ее ждала!

Мои слова его уязвили.

— Думаешь, я не ждал?

В окно я видела покатый склон больничного двора, засыпанный ослепительным снегом. Белый свет резал по глазам, никто бы уже и не догадался, что всего пару часов назад над городом неистовствовала буря. Предприимчивый отец вынес своему сыну поднос из кафе, и мальчишка с хохотом покатился с горки, вздымая снежные брызги. Съехав, он помахал в больничное окно вроде моего, откуда кто-то, должно быть, за ним наблюдал.

Наверное, его маму положили сюда, чтобы она родила ему братика или сестричку. Вполне вероятно, что она сейчас в соседней палате смотрит, как ее сын катается на подносе.

«А моя дочь, — рассеянно подумала я, — этого никогда не сможет».

Держась за руки, мы с Пайпер смотрели на тебя в палате интенсивной терапии. Через твои раздробленные ребра змеилась дренажная трубка, на руках и ногах по-прежнему белели повязки. У меня задрожали колени.

— Ты в порядке? — спросила Пайпер.

— Да что обо мне волноваться… Нам предложили подписать отказ от реанимации.

Глаза у Пайпер поползли на лоб.

— Кто?

— Доктор Родс…

— Он же ординатор! — Это слово она произнесла с таким отвращением, с каким могла бы обозвать его фашистом. — Он еще не знает, где у нас столовая, а тем более — как разговаривать с матерью, чей ребенок пережил сердечный приступ у нее на глазах. Ни один педиатр не предложит отказа, если у новорожденного не обнаружено необратимых травм мозга…

— Я видела, как ее разрезают, — запинаясь, сказала я. — Я слышала, как у нее ломаются ребра, когда они пытались возобновить сердцебиение…

— Шарлотта…

— А ты бы на моём месте подписала?

Не дождавшись ответа, я обошла кроватку с другой стороны — и ты очутилась между нами, зажатая и беспомощная, наша общая страшная тайна.

— Значит, теперь я всегда буду жить так?

Пайпер молчала. Мы вслушивались в симфонию окружавшей тебя аппаратуры. Ты вдруг проснулась, поджала пальчики на ножках, расставила ручки будто для объятия.

— Не всегда, — наконец ответила Пайпер. — Но пока жива Уиллоу — да.

Ее слова эхом отдавались у меня в голове весь день. Не смолкали они и в тот момент, когда я подписывала отказ от реанимации. Этот документ был отчаянной мольбой о помощи, но стоило вчитаться между строк — и становилось ясно: я впервые солгала и признала, что не хотела давать тебе жизнь.

I

Почти все на свете может разбиться, не исключая сердце. Уроки жизни сохраняются не в мудрости, но в шрамах и мозолях.

Уоллес Стегнер. Птица-наблюдатель

термообработка — постепенное, медленное нагревание.

При слове «термообработка» большинство из нас представляет себе металлы и сплавы. Но и кулинары могут повышать прочность своих ингредиентов, если не пожалеют времени. В яйца, к примеру, небольшими порциями добавляют кипяток, чтобы температура их возросла, но желток не свернулся. В результате мы получаем заварной крем, который можно подавать как отдельный соус или же включать в состав сложных десертов.

Вот вам интересный факт: консистенция конечного продукта не зависит от жидкости, с помощью которой его нагревали. Чем больше вы кладете яиц, тем гуще и насыщенней получится конечный продукт.

Иными словами, исход всего предприятия определяет вещество, с которого вы начинаете.

CRÈME PATISSERIE

2 чашки цельного молока.

6 яичных желтков комнатной температуры.

5 унций сахара.

11/₂ унции кукурузного крахмала 1 чайная ложка ванили.

Доведите молоко до кипения в кастрюле из нереагирующего материала. Взбейте желтки с сахаром и крахмалом в миске из нержавеющей стали. Проведите термообработку с помощью горячего молока. Поставьте полученную смесь на огонь и, продолжая помешивать, дождитесь, пока она загустеет. Перемешивайте еще быстрее, а после кипения уберите с огня. Добавьте ваниль и вылейте в нержавеющую миску. Посыпьте сахаром и накройте крем целлофаном. Поставьте в холодильник и как следует охладите перед употреблением. Крем можно использовать как начинку для фруктовых пирожных, «Наполеона», буше, эклеров и т. п.

Амелия

Февраль 2007 г.

За всю свою жизнь я ни разу никуда не ездила на каникулы. Я даже за пределы Нью-Гэмпшира не выезжала — не считая той поездки в Небраску вместе с тобой и с мамой. Но даже ты не будешь спорить, что три дня смотреть старые серии «Тома и Джерри» по больничному телевизору, пока у тебя берут анализы, — это не то же самое, что валяться на пляже или любоваться Большим каньоном. Так что можешь представить, как я обрадовалась, когда узнала, что мы всей семьей отправляемся в Диснейленд. Ехать мы собирались на зимних школьных каникулах. Посреди нашей гостиницы должен был ходить поезд-монорельс.

Мама начала составлять список аттракционов, которые нам нужно будет посетить. «Мир тесен», «Летающий слоненок Дамбо», «Полет Питера Пэна».

— Но это же для детей! — пожаловалась я.

— Это самые безопасные аттракционы, — сказала она.

— Может, «Космическая гора»? — предложила я.

— «Пираты Карибского моря», — ответила она.

— Отлично! — воскликнула я. — Впервые в жизни поеду на каникулы, а удовольствия никакого не получу!

С этими словами я вихрем вылетела из комнаты. И хотя не слышала их разговоров со второго этажа, общий смысл я могла представить: «Амелия опять капризничает».