Нет никаких сил подняться… но это нужно сделать. Подняться и, подавшись вперед расслабленным телом, с которого стекает на пол вода, защелкнуть изнутри шпингалет.

Прости, Фрэнк, не могу тебя видеть.

Не видеть и не слышать никого…

Долго-долго лежать в постепенно остывающей, теперь просто очень теплой воде и ни о чем, ну, почти ни о чем не думать… В конце концов он закончится, этот сумасшедший, сумбурный, чудовищный и уже неотменимый день.

* * *

Честное слово, денек выдался что надо!

Расставшись с Ларой, Франсис еще немного пошатался по набережной. Предвечернее солнце светило мягкими нежаркими лучами, воздух стал теплым и почти неподвижным, и навстречу попадались одни красавицы, и все они призывно улыбались неотразимому, хоть и одетому в штатское лейтенанту Брассену.

Впрочем, сегодня он уже не желал новых побед. Зачем нивелировать мелочами ту, великую, которую ему удалось-таки одержать! Что не вышло бы ни у кого другого, – вот у Поля, например, ни за что! – потому что никто другой не обладает и половиной его, Франсиса, сокрушительных достоинств. Он даже заглянул мельком в зеркальное окно лотерейного киоска, пригладил пальцем усы и сам же рассмеялся над этим простодушным самолюбованием. Нет, для полного счастья лейтенанту Брассену было мало собственного восхищения собой. О его грандиозной победе непременно должен был узнать еще кто-нибудь.

Поразмыслив, он направился в «свой» публичный дом. Заведение располагалось неблизко, но размять ноги хорошей прогулкой было даже приятно. Давно ему не шагалось так легко и свободно – все-таки мундир имеет свои недостатки. Правда, теперь надо подумать, как не попасться в таком виде на глаза командованию, возвращаясь на борт… меньше с тем, обойдется. Можно перехватить своих перед посадкой в шлюпки и одолжить у кого-то из ребят китель, а джинсов в темноте не будет видно. Главное, чтобы ни одна шестерка не настучала… но Франсис свято верил в мужскую солидарность и офицерскую дружбу.

В борделе его ждало небольшое разочарование. Мадемуазель Аделаида была занята с клиентом, впрочем, если господин согласен подождать… Черта с два. Победители не ждут. Франсис повернул на сто восемьдесят градусов и направился обратно к набережной. Жалко. Он с удовольствием поболтал бы сейчас с Имре, просто поболтал… ну, может, и не просто. Симпатичная девчонка… а он, скорее всего, больше никогда ее не увидит.

Впрочем, в такой вечер неудача с Имре не была способна испортить ему настроение, – радостное, возбужденное и щекотное. В воздухе стремительно темнело, в домах вдоль дороги одно за другим вспыхивали окна, раскрывались и начинали пахнуть ночные цветы, то и дело где-то отзывались гитары, и вообще, это было наилучшее место на земле хотя бы потому, что здесь остановилась самая прекрасная на свете женщина – Лара Штиль. Его победа. Его главный приз.

Франсис вышел на набережную, где уже вовсю горели огни, играла музыка и веселились люди. Толпа слегка раздражала, она не соответствовала его самоощущению. Толпа всасывала, с ней надо было слиться – а он, лейтенант Брассен, был сегодня героем, которому положен постамент или хотя бы триумфальная арка. Желание поведать кому-то – а лучше всему свету – о своих подвигах щипало язык и кружило голову. К тому же Франсис уже давно более чем как следует проголодался.

К пиццериям он всегда относился с подозрением: никогда не знаешь, подадут ли тебе увесистый круг пышного теста с толстым слоем сытной начинки или плоский блин, украшенный несколькими жалкими томатами, оливками или еще черт знает чем. Просто удивительно, насколько разные блюда почему-то объединяют общим понятием «пицца». Так что на сверкающую вывеску «Маре маргарита» он не обратил бы ни малейшего внимания, если бы огромные освещенные окна не позволяли разглядеть почти всю внутренность заведения.

И в том числе скопление кремовых мундиров за двумя крайними столиками.

Свои!

При виде лейтенанта Брассена в штатском приятели испустили изумленные, но радостные клики, и Франсис в наслаждением погрузился в родную стихию. Ему пожимали руки, наливали вино, кто-то орал, призывая официанта, кто-то настырно допытывался о причине маскарада, а Поль почему-то хмурился и гневно сверкал подбитым глазом. Кажется, накануне они малость повздорили с Полем… какая ерунда! Франсис обнял лучшего друга и весело похлопал его по спине. Как здорово, что он здесь. Как здорово, что они все оказались тут!

В дружеской компании Франсис был готов съесть хоть живого осьминога.

– Накидайте всего и побольше, – бросил он официанту, спросившему о начинке для пиццы. – И вина на всех!

Черт, а денег ведь после наема яхты почти не осталось. Ну да ладно, ребята заплатят.

До чего же все-таки замечательно встретить друзей! Которые не только оплатят счет и никогда не напомнят о долге, как никому не напоминал и сам Франсис, но и с удовольствием выслушают сагу о великой победе лейтенанта Брассена. Дав тем самым ему возможность в полной мере насладиться вкусом этой победы.

– … Возьмешь мою фуражку и китель, – Поль между тем оттаял и трогательно заботился о возвращении друга на корабль, – я скажу, что мне жарко, а потом…

– Так какого черта ты смылся, Франсис? – перебили его из-за соседнего стола. И тут же другой голос вырвался из общего гвалта с предположением:

– Баба?

Франсис выдержал паузу, дождался тишины и с возмущением возразил:

– Женщина!

Грянул залп общего хохота, и лейтенант Брассен смеялся вместе со всеми и громче всех, но он же первым и прекратил разгулявшееся веселье, – не совсем, конечно, однако свел гомерический смех до отдельных ухмылок, восстановил тишину и вполголоса, с шутливой конфиденциальностью начал свой рассказ. Она волшебна, она прекрасна, ради такой женщины можно пойти на все, что угодно, не то что сбежать из-под ареста, она… не делай такой физиономии, Поль… Она кинозвезда!

И кто-то не поверил, кто-то покачал головой и повел бровями, но большинство смотрели на него с откровенным восхищением, жадно ожидая подробностей, и лейтенант Брассен заново пережил волнующее приключение последних нескольких дней, со всеми препонами, разочарованиями, маленькими и большими шагами к цели, соперниками, подвигами и, наконец, мигом торжества. Голос рассказчика уже давно не был конфиденциальным, он рос, звучнел и вскоре гремел чуть ли не на всю пиццерию. Нельзя сказать, чтобы Франсис совсем ничего не опустил, не присочинил и не приукрасил, в конце концов, он морской офицер, а не летописец-документалист, и вообще, законы жанра требовали некоторой гиперболизации, как выразился бы Поль. Кстати, он играл в повествовании не последнюю роль, время от времени серьезно кивая в ответ на просьбу Франсиса подтвердить его слова. Все-таки он настоящий друг, лейтенант Риволи, и все вокруг – настоящие друзья, и жизнь продолжается, потому что прекраснейшая женщина в мире принадлежит ему, лейтенанту Брассену, и второе наслаждение после обладания ею – возможность говорить и говорить об этом…

Разумеется, он не назвал ее имени. Офицерская честь не позволяет трепать имя возлюбленной даже в самой лучшей компании… жаль, конечно.

– Это еще что, – заявил по окончании рассказа толстый Брэд, тот, что довольно точно угадал причину побега Франсиса. – Вот я в прошлом году…

Обращение к столь обветшалой древности офицеры встретили дружным смехом, однако в целом моряки были не прочь выслушать еще одну пикантную историю. Брэд говорил громогласно, местами неразборчиво из-за набитого рта, но Франсис и не стремился вникать в детали. Если честно, сейчас его гораздо больше интересовало, как побыстрее уничтожить огромный треугольный сектор пиццы, довольно пышной и густо усеянной всякой всячиной. Голод требовал свое.

– … Ничего так бабенка, и тут мне говорят, что она супруга иностранного посла! Не помню уже, какой страны, но сиськи у нее, я вам скажу…

Франсис залпом выпил бокал белого вина. Конечно, Брэд замечательный парень и тоже имеет право побыть в центре всеобщего внимания, тем более что его эпопея годовалой давности не шла ни в какое сравнение с искрометной героической повестью лейтенанта Брассена. Он не сердился ни на приятелей, позабывших на время о его существовании, ни на Брэда, вдохновенно нагромождавшего одну непристойность на другую…

– … И не снимается! Ни туда, ни сюда: заклинило, к такой-то матери!…

Просто все это было уже не то. Исчезло очарование победного триумфа в кругу товарищей, и на глазах постепенно нивелировалось и сходило на нет ощущение самой победы. Грустно. Он проглотил последний кусок пиццы. Нет, не хотелось бы так быстро расставаться с этим волшебным чувством, завоеванным с таким трудом…

– Куда ты? – спросил Поль. Остальные, увлеченные рассказом Брэда, даже не заметили, как поднялся из-за столика лейтенант Брассен.

– Пойду пройдусь. Встретимся у шлюпок.

Поль тоже встал.

– Я с тобой.

Не понимает.

– Я же сказал: встретимся у шлюпок. Береги фуражку, она мне понадобится.

Толпа на набережной по-прежнему гудела и веселилась. Франсис пересек ее наискось, вышел в темную пальмовую аллею и зашагал в сторону парка. Самое отличное место, чтобы еще раз все вспомнить, прочувствовать, проникнуться ощущением торжества. Оглушительно стрекотали сверчки и цикады, одуряюще пахли ночные растения, громко шептались и звонко целовались взасос парочки между деревьями. Он тоже мог поцеловать Лару тогда, в парке. И, возможно, на этом бы все и кончилось… нет, лейтенант Брассен не новичок в таких делах. Она пришла сама, она не могла не прийти, она сама положила руки ему на плечи, сама приблизила губы к губам на борту яхты «Мечта», в каюте с осьминогом на потолке. Сама Лара Штиль… Пусть он, Франсис, никогда и не слышал о ней раньше, – она чертовски знаменита, тут он верил на слово Полю. Да, собственно, не в том дело. Она красавица, великолепная женщина, горячая и страстная любовница! – и ведь сначала она пробовала отвергать его. Что опять-таки набавляет ей цену, цену его победы.

Внезапно ему остро, до щекотной дрожи в груди захотелось увидеть ее. Просто увидеть, хотя бы издали. Насчет завтрашнего дня он, конечно, погорячился, завтра придется снова отбывать вахту. Встретиться с Ларой получится разве что в день отплытия, когда увольнительную на берег получают все, даже неисправимые штрафники вроде матроса Жука, – и это будет уже точно прощальная встреча. В том, что она состоится, Франсис не сомневался ни на секунду, однако видеть Лару он хотел прямо сейчас. А почему бы и нет? Подойти к ее коттеджу, бросить камешек в окно… она поймет. Покажется на веранде или крыльце, а может быть, даже изыщет способ выйти на несколько минут к лейтенанту Брассену… Несколько минут черной, стрекочущей, ароматной тропической ночи – совсем немало, и при желании многое можно успеть за эти несколько минут…

Да, и он ведь, кажется, забыл ей сказать, что любит ее. Как же так вышло? Обычно он не забывал о таких вещах… Надо исправиться – тем более что, похоже, это правда.

Он услышал за спиной чьи-то торопливые шаги и слегка удивился. Парковая аллея уже давно была совершенно пустынна, даже ищущие уединения парочки безнадежно остались позади. По-видимому, этот кто-то жил в одной из приморских вилл или коттеджей и возвращался сейчас к себе. Франсис посторонился, давая ему дорогу. Узкая темная фигура прошелестела мимо – и вдруг остановилась, широко расставленными худыми ногами перегородив тропу.

– Ну вот мы и встретились, Брассен, – слегка заплетающимся языком зловеще протянула фигура.

Франсис остолбенел.

Ночь была безлунная и чернильная, однако его глаза уже достаточно освоились в темноте, чтобы довольно быстро опознать в нелепом парковом привидении живого классика нео-какого-то-там-изма, – черт, забыл! – в общем, старого знакомого, господина Винченцо Витти.

Этого еще не хватало.

– Вообще-то я спешу, – вежливо сообщил лейтенант Брассен. – Может, дадите пройти?

– Никуда ты не пройдешь.

Классик немного покачивался из стороны в сторону, напоминая останавливающийся метроном, голос его звучал нетвердо, словно смазанно, а ощутимый запах винного перегара оскорблял свежий воздух ночного приморского парка. Франсис вспомнил, – об этом говорила Лара, – что режиссер и в самом деле живет неподалеку, на одной из здешних вилл. Если он думает, что лейтенант Брассен поможет ему добраться до дому, то глубоко ошибается.

– Ты пьян, – уже без церемоний бросил Франсис. – Уйди с дороги.

– Ты тоже пьян, – отозвался Винченцо, – что уравнивает шансы.

Что?

Некоторое время Франсис молча переваривал услышанное: шансы?… какие еще шансы? – и лишь потом, вроде бы сообразив, зашелся в неудержимом раскатистом хохоте. Шансы! Морду он ему бить собирается, что ли, этот хлюпик?

Похоже на то, что Винченцо тоже зависал в той самой пиццерии, когда лейтенант делился с товарищами по оружию впечатлениями от своего победного демарша. Нет, ну надо же: идти следом от самой набережной, забраться в пустынную глушь и там возникнуть темным призраком посреди дороги и объявить, что у них равны шансы! Комедия…

Он продолжал смеяться и тогда, когда режиссер, сунув руку в карман, извлек оттуда нечто, после звонкого щелчка превратившееся в длинный, поблескивающий даже в темноте внушительного бандитского вида нож. Поножовщина еще веселее, чем просто мордобитие, тем более что в первом благородном виде спорта мало кто был равен лейтенанту Брассену. Он пожал плечами и потянулся за кортиком.

Черт!!!

Тощая фигура на тропе все еще выглядела довольно забавно, но смех почему-то застрял в горле.

– А ничего, что я без оружия? – осведомился Франсис. – Или, по твоему, это тоже уравнивает шансы?

Вместо ответа Винченцо ринулся вперед.

Франсис едва успел отпрыгнуть в сторону – реакция ни к черту, он действительно-таки порядочно набрался в пиццерии, – споткнулся, рухнул набок, с треском ломая кусты, откатился от аллеи и вскочил на ноги. Деревья и заросли кустарника спускались по склону к морю, и он уже рванулся было под их прикрытие, когда внезапная, хоть и логичная мысль взяла за шиворот и хорошенько встряхнула. От кого ты улепетываешь? Ты испугался этого лыка не вяжущего недокормыша с иголкой в руке? Да схватить его за грудки, разоружить и еще наподдать пинком под зад, чтобы не лез ни в свое дело. И кто он такой Ларе, в конце концов?!

Царапаясь о ветки, лейтенант Брассен выбрался обратно на тропу. Винченцо нигде не было видно. Что ж, браво. Во всяком случае, в благоразумии ему не откажешь. Вероятно, резкое движение несколько отрезвило режиссера, и он почел за лучшее ненавязчиво покинуть поле боя, не дожидаясь возвращения противника. Хоть бы не заплутал в парке, бедняга.

– Счастливого пути! – крикнул Франсис на случай, если Винченцо сматывался не очень быстро и еще находился в пределах досягаемости голоса. – И не путайся больше у меня под ногами! Свои личные дела я как-нибудь улажу сам, а на крайний случай у Лары, между прочим, имеется муж! А ты…

– А ты – подлец!

Он прыгнул, как кошка, откуда-то сверху, и Франсис почувствовал цепкую тяжесть на плечах, а потом в лицо ударил мелкий острый гравий аллеи, и надо было перевернуться, перевернуться во что бы то ни стало! – и это удалось сделать, стряхнув на секунду худое тело, и тут же перед самыми глазами тускло блеснуло длинное лезвие.

Они катались по земле, и в спину впивались то камни тропы, то колючие ветки кустарника, и Франсис изо всех сил сжимал тощее запястье, однако нож не желал выпадать из крепко стиснутой, словно железной кисти. И еще Винченцо немыслимым образом удерживался сверху, как ни старался лейтенант подмять его под себя, и тремя жуткими ночными светляками сверкали пронзительные черные глаза и металлическое острие.

Мерзавец, а я ведь спас тебя тогда, вытащил из расщелины, хотя мог бы… Очень захотелось озвучить эту мысль, но, высказанная сейчас, она бы очень напоминала просьбу о пощаде. Черт, но откуда столько цепкости и силы в таком хлипком мешке с костями?! И надрался, наверное, для храбрости… на мертвой хватке и молниеносных движениях режиссера выпитое никак не отразилось. Франсис из последних сил отводил от себя руку Винченцо, и кончик ножа завис в нескольких сантиметрах от шеи.

Если б это хоть был ее муж, высокий, здоровый, достойный противник, имеющий на нее права, в конце концов! Так глупо, нелепо умереть от руки жалкого ничтожества, которого Лара даже…

– Она тебя даже знать не желает, – сквозь зубы прохрипел Франсис, и нож вонзился в землю у самого его подбородка. – Ты же чуть не утопил ее тогда, на съемках, ты, гений недорезанный…

Винченцо понадобилось четверть секунды, чтобы опомниться от страшного обвинения и выдернуть нож из земли. Франсис резким рывком откатился в сторону, хотел подняться на ноги и не успел, – режиссер снова кошачьим прыжком оказался над ним, занес лезвие, – но в этот момент отброшенная вбок левая рука лейтенанта нащупала что-то гладкое в переплетении травы и веток.

Да будут благословенны любители выпить на лоне природы и зашвырнуть после бутылку в придорожные кусты!…

Франсис намертво сжал толстое стеклянное горлышко и с размаху саданул бутылкой о ствол дерева за спиной. Приглушенный звон и громкий шелест сыплющихся осколков.

И тут же почувствовал удар в грудь.

Боли не было – просто теперь наверху горели в темноте только два светляка – два черных ненавидящих глаза.

И смутно белела тощая шея с выпуклым вздрагивающим кадыком. Совсем близко.

Боли еще не было, когда он выбросил вперед чугунно-тяжелую, непослушную, чужую левую руку, сосредоточившись на этой шее, не видя и не зная ничего, кроме нее, сведя весь мир до одного огромного, ходящего ходуном кадыка…

И мощный теплый фонтан ударил в лицо, соленые брызги упали на губы, – это волна разбилась о борт яхты на резком повороте, а солнечные блики сверкали по всему безбрежному морю, и укоризненные карие глаза глядели с прекрасного лица, сплошь залепленного волосами, и трепетала в просвете между мокрыми прядями родинка над губой…

А потом и это лицо обмануло, превратившись в чье-то чужое, темное, с нахмуренными густыми бровями и крючковатым носом.

И пришла, наконец, боль.

* * *

Острая боль пронзила все тело, вырвала из сна, сотрясла страшной дрожью, и Марша вскочила было с кровати… Нет!!! Надо лежать, она где-то читала об этом, ни в коем случае нельзя совершать резких движений, только так можно спасти ребенка…

Профессор! Он все знает, он должен помочь…

– Господин профессор, – беззвучно позвала она. И громче, уже овладевая непослушным языком:

– Господин Арриго!

Никто не отвечал. Боль постепенно отпускала, расходясь равномерными пульсирующими волнами. Кажется, она гнездилась не в животе, а где-то выше, в груди… впрочем, определить было трудно. Никогда раньше с Маршей не случалось ничего подобного. Сердечный приступ? Вроде бы они происходят как-то по-другому… Надо спросить у профессора.

Она осторожно повернула голову. Кровать Дейла Арриго была аккуратно застелена. Конечно, он же предупреждал, что сегодняшний семинар может перерасти в стихийную дискуссию и затянуться… еще он просил не запирать изнутри дверь. Днем профессор уже стоял целых четверть часа под собственным номером, тарабаня изо всех сил и ловя насмешливо-сочувственные взгляды коллег. А Марша не слышала, – нет, правда, она совсем ничего не слышала, сидя с ногами на кровати лицом к стене, мучительно пытаясь придумать, что же делать дальше…

Альберт Сон. Он словно специально прятался от нее. В гостинице он ухитрился зарегистрироваться под вымышленным именем рядового солдата из приезжей воинской части, занимая при этом отдельный номер-люкс. Когда Марше удалось, наконец, определить, где именно Сон живет, и как следует выстроить железную цепь аргументов, которыми она собиралась воздействовать на этого страшного непробиваемого человека, уже близился вечер. С отчаянной решимостью она поднялась на четвертый этаж и постучалась к драматургу. Никто не отозвался, и Марша спустилась вниз узнать у портье, уходил ли из гостиницы очень высокий бородатый мужчина в пестрой рубашке.

Не уходил. Более того, портье, проникшийся неожиданной симпатией к молоденькой любовнице профессора Арриго, – а кстати, госпожа Брассен, это правда, что биохимикам платят по две тысячи суточных в валюте?… – любезно сообщил Марше, что на данный момент во всей гостинице и нет никого, кроме нее и того самого человека. Ученые на конгрессе, солдаты в патруле, столовая уже закрыта, даже в баре санитарный день… Если Альберт Сон не лазил по чужим комнатам в отсутствие хозяев, он мог находиться только у себя.

Марша стучала долго, и нарастающее раздражение глушило волны неуверенности и страха. Если бы тогда Сон все-таки открыл дверь, она бы не растерялась. Она во что бы то ни стало заставила бы его вернуть Франсиса. Прежнего Франсиса, жизнь которого не зависит ни от каких пьес. В жизни которого скоро появится красивая синеглазая девочка по имени Изольда, или сын – нет, не Франсис, зачем нам путаница в именах? Он сам придумает имя своему сыну…

А если бы Альберт Сон не смог, – вдруг она требует в принципе невозможного? – или же не захотел этого делать…

Что ж, наверное, она бы его убила.

Но он не открыл. В конце концов, он мог лечь спать или просто задумался, отключившись от всего мира, – Марша поняла бы. Она вернулась к себе, легла пораньше с благословения профессора Арриго, так и не соорудившего ширму, а утром вскочила в пять часов и, превозмогая головокружение и тошноту, встала на страже под Соновой дверью.

В девять утра Маршу нашел там профессор и долго бушевал на радость коллегам и солдатам, безуспешно пытаясь уговорить ее вернуться к себе. А в десять явилась горничная со сменным бельем, постучала, подождала, а затем своим ключом отперла замок.

Марша успела заметить смятую постель на кровати в номере. Но Сона уже не было.

Четвертый этаж. Каким образом?!

Она выслеживала драматурга в столовой, в баре, в вестибюле, она дала взятку портье, а сама отправилась в город, на набережную – разумеется, пустая и безнадежная затея, но вдруг?!… У берега стояли яхты, и Марша вспомнила, что надо вернуть куртку и шляпу тому моряку с «Изольды»… как-нибудь потом, он никуда не денется. А вот военных кораблей в порту стало заметно меньше. Боже мой, в комендатуре ей так и не сказали, когда уходит корабль Франсиса…

Марша возвращалась в гостиницу по прямой, насквозь просматривающейся из конца в конец улице, и внезапно далеко впереди увидела яркое пятно – мужчину в пестрой рубашке. На всякий случай прибавила шагу, хотя мало ли людей в тропиках носят такие гавайки, – и тут мимо прохожего прошествовал патруль, и самый высокий из трех солдат был на голову ниже того человека…

Когда она, задыхаясь, едва держась на ногах, добежала туда, Альберт Сон уже исчез. Вообще исчез.