Untitled.FR11.rtf5

Машинально я подрисовал ему усы и, снова взглянув на рисунок, вдруг вскочил.

Знак! Конечно же, это был знак, которого я так долго ожидал!

Сегодня Абрам Григорьевич Лупилин долго расспрашивал меня: имею ли я воинское звание.

— Как же так, молодой человек?! — удивился он. — Петр Созонтович — под­полковник. Я — майор. Казаки, само собою, люди военные, а вы — штатский? Хотите, я выхлопочу для вас звание сержанта?

Я не знал, что ответить на это предложение, и, чтобы окончательно убедить меня в бесспорной — я и не отрицал этого! — привлекательности сержантского звания, Абрам Григорьевич увлек меня в свою комнату и показал шинель и мун­дир, которые я буду носить, если соглашусь стать сержантом.

Шинель мне очень понравилась.

— Это все выдадут мне? — спросил я.

— Разумеется! — обрадовался Абрам Григорьевич. — Вам только надо, мо­лодой человек, внести две тысячи рублей, и вы будете иметь полный комплект сержантского обмундирования.

— Нет. — вынужден был отказаться я от военной карьеры. — К сожалению, у меня нет таких денег.

— Зачем вы говорите так, молодой человек! — закричал Абрам Григорье­вич. — Вы вначале пощупайте материю! Пощупайте и вы увидите сами, что я отдаю вам эти вещи за полцены...

Через полчаса, когда я сидел у себя в комнате, погруженный в размышления — неужели командиром решено назначить Ш-С.? — Абрам Григорьевич снова пос­тучал ко мне и сказал, что ради нашей дружбы он готов отдать комплект сержант­ской одежды за тысячу. Он сморщился, как будто его ударили, когда я снова был вынужден отказаться.

Опять видел Векшина.

Под наблюдением черно-петухового казака Гриши и Поляковой Векшин мыл пол в коридоре .

Коридор у нас длинный, и Векшин с тряпкой и ведром, стоя на коленях, мед­ленно передвигался вперед, а Полякова курила какую-то черную сигаретку и, слушая черно-петухового Гришу, внимательно следила, чтобы Векшин мыл пол аккуратно.

— Вернись назад! — сказала она. — У тебя здесь не вытерто.

— Да мыл я там... — обернувшись, угрюмо сказал Векшин.

— А я говорю, что сухо! — сказала Полякова и притопнула высоким сапогом, плотно облегавшим ее красивую ногу.

— Мыл я там! — упрямо повторил Векшин.

Полякова посмотрела на черно-петухового казака своими зелеными глазами, и тот расплылся в улыбке, а потом нахмурился.

— А ну, вертайся назад! — сказал он, переложив из руки в руку плеть. — Не слышишь, что дама говорит?

Векшин повернулся и, не вставая с коленей, переполз к тому месту, на которое носком сапога указывала Полякова.

Ползая возле ее ног, тщательно протер тряпкой пол.

— Теперь чисто? — спросил он, поднимая голову.

— Теперь ничего. — сверху улыбнулась ему Полякова. — Чего ты спорил, не понимаю. Когда ты стараешься, Векшин, у тебя хорошо получается. Тебе надо было сразу с тряпкой подружиться, а ты в депутаты пошел.

Черно-петуховый казак захохотал, а Полякова, стряхнув пепел на пол, покачи­вая бедрами, направилась в свою комнату.

Стоя на коленях с тряпкой в руках, Векшин как-то странно смотрел ей вслед.

— Пепел-то подбери! — сказал ему казак. — Ты чего? Не знаешь, что порядок должен быть? А ну работать...

И как-то очень ловко, будто играючи, он вытянул Векшина плетью по спине.

Рудольф дернулся весь, но не вскрикнул, быстро-быстро начал тереть тряп­кой пол.

На меня эта сцена произвела двойственное впечатление.

С одной стороны, я не знаю, не является ли нарушением прав человека подоб­ное обращение с заключенным, а с другой — радостно, что Векшина привлекают к общественно-полезному труду.

Во-первых, время заключения пройдет для него быстрее, а во-вторых, Векшин, безусловно, физически окрепнет в результате, и к вылету будет находиться в хоро­шем состоянии (физически).

И все-таки меня очень беспокоит Векшин. Он вообще в последнее время стал каким-то молчаливым и даже отчасти запуганным.

Не понимаю, почему он сердится на меня? Ведь я же не требую, чтобы он вер­нул мне долг.

Смотрел сегодня с Екатериной Тихоновной Федорчуковой телевизор, выпуск «600 секунд».

Снова видел жену Собчака, госпожу Нарусову.

Невзоров, наверное, влюбился в нее и показывает ее теперь в каждом выпуске. Только называет почему-то дамой в тюрбане.

Вообще-то все это очень странно. Ш-С. говорил, что Собчак тоже оборотень.

Собирался поехать к Ш-С., но события, разворачивающиеся у нас в квартире, не позволили мне осуществить поездку.

Поразительная новость...

Оказывается, сегодня ночью майор Лупилин пытался совершить переворот.

Для этого он вступил в преступный сговор с заключенным Векшиным и от­крыл дверь его камеры, а главное, невзирая на строжайшее запрещение Комитета, выпустил Рудольфа из квартиры.

Побег не удался только благодаря мудрой предусмотрительности полковни­ка — сегодня его повысили в воинском звании! — Федорчукова. Оказывается, казаки уже давно отбирают у Векшина одежду после завершения им обществен­но-полезных работ. Голый Векшин, выбежав на лестничную площадку, принялся звонить во все квартиры, выкрикивая, что он — депутат, и требуя предоставить ему политическое убежище.

Шум разбудил казака Гришу, дежурившего по квартире, тот доложил полковни­ку Федорчукову об инциденте, и Федорчуков затолкал Векшина обратно в чулан.

Соседям он объяснил, что это его племянник, бежавший из Кишинева и повре­дившийся в уме... Он считает себя иногда депутатом, а иногда президентом.

Соседи, сочувствуя Петру Созонтовичу, повздыхали и отправились спать, а Федорчуков принялся за расследование. Недолго пробыв в чулане наедине с Век­шиным, он выяснил, кто помогал ему нарушить режим. Этим человеком оказался майор Лупилин.

Не могу понять, что толкнуло Абрама Григорьевича на такой опрометчивый шаг.

Уже третий день не вижу Абрама Григорьевича.

Что с ним?

Спрашивал у Поляковой, но она только пожала плечами и сказала, что еще не хватало ей разными старыми козлами интересоваться.

Что ж...

Как говорили французы: а manger, a boire et a etre libre .

Это девиз зеленоглазой Поляковой.

А я нарисовал плакат «Свободу майору Лупилину!» и повесил у себя в комна­те. На душе стало как-то спокойнее.

Разговаривал с казаками.

Черно-петуховый Гриша раньше ремонтировал телевизоры, потом работал в артели, которая грабила троллейбусы на улицах.

Казак Витя тоже вспоминал о своем прошлом, рассказывал, как тяжело ему было работать в райкоме КПСС. Однажды ему поручили отвезти на митинг «Де­мократической России» целую упаковку партбилетов, чтобы демонстранты могли разорвать их, но он по ошибке отвез билеты на другой митинг и там его сильно побили, а, кроме того, начальство в райкоме объявило ему выговор.

— Не поверите-с. — всхлипывая, рассказывал Витя. — Последний год каж­дый день в синяках-с ходил.

— Эт-та точно! — сказал казак Гриша. — Помордовали они нас, казаков.

Так они говорили, а я смотрел, как они закусывают водку маринованными гри­бочками, и думал, что вот уж действительно, когда два казака сойдутся вместе, ни о чем кроме казачества и не говорят они.

У меня же к казакам был свой разговор: нужно было принести кое-какое обо­рудование, необходимое для полета на Юпитер .

— Не знаю... — сказал казак Витя, когда я поделился своей заботой. — Сейчас очень сложно с полетами. Вся страна к чертовой матери летит. Нужно разрешение получить у полковника.

— Или бутылку ставь! — захохотал черно-петуховый Гриша. — А то мы на погром собираемся идти.

Подумав, я принес им бутылку шотландского виски, а сам отправился предуп­редить Федорчукова о готовящемся погроме, хотя после ареста майора Лупилина и избегаю встречаться с ним.

Федорчукова, к сожалению, я не застал.

Екатерина Тихоновна сказала, что он еще вчера ушел с Поляковой по квартир­ным делам.

Смотрели с Екатериной Тихоновной телевизор.

Очень тревожные сообщения. Говорили, что Егору Тимуровичу Гайдару ниче­го не дали в Международном валютном фонде и теперь все реформы провалятся, а это очень плохо.

Екатерина Тихоновна зевнула и начала стелить постель, а я ушел омраченный.

Видел, как моют коридор.

Мыли его под присмотром черно-петухового Гриши майор Лупилин и депутат Векшин.

Улучив момент, когда казак отвернулся, я сообщил Абраму Григорьевичу о хо­роших и дурных вестях.

Прежде всего — о готовящихся погромах и происках Международного валют­ного фонда, а потом перешел к хорошим вестям: рассказал о возмущении, вызван­ном арестом Лупилина, о том, что множатся акции протеста против его незакон­ного задержания.

— Ах, молодой человек, молодой человек. — сказал мне в ответ майор Лу­пилин, нервно теребя тряпку, с которой стекала на пол грязная вода. — Мы ведь с вами интеллигентные люди, а что теперь делать нам, если власть в квартире захватили эти красно-коричневые?

Я кивал ему, а сам думал, как сказать Абраму Григорьевичу, что я тоже красно­коричневый.

Так и не смог...

Почему-то мне очень жаль Лупилина, которого черно-петуховый Гриша хле­щет своей плетью еще чаще, чем депутата Векшина.

О Рудольфе я сейчас почти и не думаю. Что думать о нем, если скоро я заберу его на Юпитер.

Я забрал бы и Абрама Григорьевича, забрал бы десятки, сотни, тысячи, мил­лионы таких же несправедливо обиженных и угнетенных, но что я могу поде­лать — в экипаже всего четыре места и персональный состав давно уже утверж­ден в высоких инстанциях.

Сегодня полковник Федорчуков начал кричать на меня, когда я назвал его пле­мянника депутатом Векшиным.

— Сколько раз говорить можно, что это мой племянник Степа! — закричал он. — Понял?!

Я кивнул.

— Повтори!

— Депутат Векшин — ваш племянник. — сказал я. — Зовут Степой.

И тогда Федорчуков ударил меня кулаком по лицу, и я понял, что член экипажа, улетающего на Юпитер, действительно, его племянник Степа.

Просто он очень похож на депутата Векшина.

Не понятно только, зачем из-за этого бить меня по лицу.

Все!

Больше не могу сносить, как попираются в нашей квартире права человека.

Слышал сегодня, как в коридоре казак Витя-райкомовец наказывал майора Лу- пилина. Наверное, майору было очень больно, потому что он громко кричал.

Когда крики стихли, я выглянул в коридор и увидел, что племянник полковника Стёпа Федорчуков старательно вытирает тряпкой кровь с пола, со стен.

О, Господи!

Что здесь происходило?!

Что стало с майором?!!

Меня это чрезвычайно огорчило и возмутило.

Взял бутылку шотландского виски из посылки инопланетян и поехал на прием к Лукову.

Однако на прием я не попал. Как мне сказала секретарша Лукова, его вызвали в Вашингтон.

Кому теперь рассказать о попрании прав человека?

Вернувшись домой, взял плакат «Свободу майору Лупилину!» и долго носил его по своей комнате, пока немного не успокоился.

Ездил сегодня к Ш-С.