Помоги проекту - поделись книгой:
Собственных денег у По почти не было. Итак, он написал Аллану и попросил у того финансовую помощь для издания книги. Вероятно, этот поступок огорошил Аллана своей глупостью. Вряд ли что-нибудь другое могло пробудить в нем подобную ярость. Он-то думал, что По начинает почетную военную карьеру — а этот молодой человек ступил на ненадежную и даже предосудительную дорожку. В начале XIX столетия поэзия не считалась в Америке достойным занятием. В конце письма к По Аллан приписал, что «весьма осуждает его поведение и отказывает ему в его просьбе».
Поддержка Аллана выражалась в минимальных суммах. Летом 1829 года он послал своему юному подопечному еще пятьдесят долларов, на которые тот должен был жить три месяца. Иными словами, в день По мог позволить себе истратить пятьдесят три цента. Тогда он решил выехать из меблированных комнат и поселиться у родственников в деловом районе, за пределами богатого и более модного квартала.
«Генерал» По умер, а его вдова жила в маленьком домике на Милк-стрит вместе с Марией Клемм, тетушкой По, и ее девятилетней дочерью Вирджинией. Здесь же жил Генри, старший брат По. Вряд ли все они были счастливы. Старую миссис По разбил паралич, да и миссис Клемм не отличалась хорошим здоровьем. Генри умирал от туберкулеза и, если верить По, «пьянствовал напропалую» и еще менее, чем сам По, мог себя прокормить. На Милк-стрит царила настоящая нищета, и По застал здесь совсем иную жизнь, нежели та, к которой он привык в доме своего приемного отца в Ричмонде. Но не только в этом переезд к родственникам означал решительную перемену. По привязался к Марии Клемм и ее юной дочери. В будущем его будет тянуть к ним как магнитом, и он станет искать у них убежище от неистовых житейских бурь внешнего мира.
Поэтические амбиции По опять запутали дело. Аллан усомнился в том, что молодой человек всерьез нацелился на военную карьеру, и обвинил его в непоследовательности и уклонении от прямого ответа. К тому же его приводили в бешенство бесконечные просьбы По о деньгах. Деньги требовались, чтобы подыскать юноше замену в крепости Монро. По же написал приемному отцу, что в Балтиморе один из кузенов украл у него деньги. Наверное, Аллану казалось, что требованиям По никогда не будет конца. В одном из писем этого периода По заявил, что «немедленно вернулся бы домой, если бы не слова отца: „Я не особенно жажду тебя видеть“».
Была и еще одна причина, удерживавшая По в Балтиморе. Он забрал рукопись из издательства «Кэри, Ли и Кэри» и предложил ее издательскому дому «Хэтч и Даннинг». Рукопись приняли, и По не мог сдержать радости, когда в декабре 1829 года в свет вышла его книга «Аль-Аарааф, Тамерлан и другие стихотворения». В некотором смысле это был повтор сборника «Тамерлан», опубликованного двумя годами ранее. Однако в книге присутствовали и новые сочинения, среди которых была поэма «Аль-Аарааф», написанная под влиянием Мильтона и романтиков. Новые стихи еще раз доказывали великолепное владение По стихотворным ритмом. В стихах По энергия и напор сочетались с романтической недосказанностью и болезненной чувствительностью.
По испытывал острую необходимость доказать свою состоятельность одному-единственному человеку. Он написал Джону Аллану, сообщив ему о выходе книги, и заручился обещанием одного из издателей, мистера Даннинга, самолично отослать тому экземпляр.
В первый раз По получил похвалу за свой труд. Редактор «Янки и Бостон литерари газетт» Джон Нил, прочитав некоторые стихи еще до публикации, счел, что «по справедливости следует сказать: автор написал прекрасную и, возможно, даже великую поэму». Будучи всегда в высшей степени восприимчивым к похвалам, По отправил Нилу письмо, в котором признавался: «Я молод — мне еще нет двадцати, — но я
Вероятно, По хотел остаться в Балтиморе, однако он был очень беден, и поэзия не могла спасти его от нищеты. Известно, что в декабре 1829 года он продал одного из рабов миссис Клемм, а в начале 1830 года был вынужден вернуться к Джону Аллану. Куда еще он мог податься, кроме Ричмонда? Только там его терпели, правда без особой радости и ясно давая понять, что в скором времени ему придется отправиться в Вест-Пойнт. Атмосфера в доме была напряженной, и в письме к сержанту Грейвсу, одному из своих кредиторов, По признался: «Десять раз пытался получить для вас деньги у мистера А [ллана] — но тот так или иначе увиливает». Кроме того, По роняет вскользь, что «мистер А. не всегда трезв» — замечание, за которое он позднее поплатится.
В середине мая 1830 года По покидает Ричмонд. Аллану он писал: «Уезжая от вас, я стоял на палубе парохода и понимал, что больше мы никогда не увидимся». На день или два По задержался в Балтиморе, а потом отправился в Вест-Пойнт, Военную академию Соединенных Штатов Америки, построенную на зеленом плато, вознесенном на высоту в две сотни футов над рекой Гудзон в штате Нью-Йорк, туда, где с 1804 года обучались американские офицеры. Чарльз Диккенс в «Американских заметках» описывал это место как «очень красивое и замечательно расположенное между восхитительными холмами над рекой, прячущееся за зелеными вершинами и разрушенными фортами и глядящее на дальний город Ньюберг поверх сверкающей водной глади, по которой время от времени скользят парусники…».
Вместе с еще тремя кадетами По был расквартирован в Южных казармах, и ему положили жалованье в размере шестнадцати долларов. Молодой поэт носил форму синего цвета, однобортный мундир, фуражку с кокардой и саблю на ремне. Утренняя побудка происходила на рассвете. После завтрака начинались лекции, которые в четыре часа сменялись муштрой и строевыми занятиями, продолжавшимися до ужина, который кадетам подавали в большой офицерской столовой, после чего их отправляли в казармы для дальнейших занятий. Свет выключали в половине десятого. Для безделья времени не оставалось.
От современников до нас дошли разные, иногда противоречивые, воспоминания о По этого периода. Один из кадетов запомнил его как «беззаботного, неряшливого парня, весьма эксцентричного, любившего выпить и, естественно, предпочитавшего писать стихи вместо того, чтобы решать уравнения». Не очень похоже на правду. По никогда не был «неряшлив» в одежде или невнимателен к своей внешности. Другой кадет пишет о По с большим правдоподобием как о человеке «застенчивом, гордом, чувствительном и плохо сходящемся с другими кадетами. Несравнимо больше времени он посвящал чтению, чем учебе…». Однако он все успевал, как бы мало времени ни тратил на учебу. По всегда быстро схватывал материал. Он посещал классы французского языка и математики и на экзаменах за год был семнадцатым по математике и третьим во французском. Совсем ни с кем не общаться он не мог, иначе откуда бы его соученики узнали некоторые подробности его прошлой жизни? Он рассказал им, что закончил колледж в Англии, охотился на китов, побывал в Южной Америке и на Востоке. По был прирожденным фантазером, что в равной степени доказывает как неуверенность его в себе, так и гордость.
Наиболее полно описал Эдгара По, каким тот был в академии, кадет Гибсон, живший с ним в одной комнате и особо отмечавший в своих воспоминаниях «усталый, безрадостный, недовольный вид» поэта, «вид, который трудно забыть тем, кто близко соприкасался с По. Он легко выходил из себя из-за любой мелочи, которую всегда принимал на свой счет… Почти сразу, несмотря на недолгий срок пребывания в Вест-Пойнте, По утвердился как талантливый человек, и из комнаты № 28 чуть ли не каждый день расходились стихи и эпиграммы на случай…». Гибсон еще добавил, что «никогда не слышал, чтобы По хвалил кого-нибудь из английских писателей, будь то живые или мертвые». По не упускал возможности обвинить современника в плагиате или, еще хуже, в незнании грамматики. Он всегда презрительно отзывался о тех, кто хотел соперничать с ним. Еще у него была репутация любителя розыгрышей, и от этой привычки шутить и разыгрывать он не избавился до самой смерти. Его шутки были жутковатыми и даже кровожадными. Однажды он уверял, что тушка гусака со свернутой шеей на самом деле была трупом нелюбимого учителя. Ему нравилось пугать приятелей. В этом он тоже был неизменен.
Довольно быстро По надоело пребывание в Вест-Пойнте. Один из современников утверждает, что По потерял интерес к учебе всего через «несколько недель», потом «впал в уныние и разочарование». Не о такой жизни для себя он мечтал. К тому же он опять наделал долгов. В результате По задумал уйти в отставку. К сожалению, этого нельзя было сделать без разрешения на то отца или опекуна, и По написал Джону Аллану, прося его совета. Ответом ему было: «Категорически против». У Аллана не оставалось сомнений в том, что По вернулся к прежним своеволию и беспутству.
Кстати сказать, в доме Алланов произошло важное событие, которое ухудшило и без того дурное отношение хозяина дома к Эдгару: Джон Аллан женился во второй раз, и у него появилась надежда на появление законного наследника. Так с какой стати ему и дальше поддерживать шалопая? К тому же до Аллана дошли слухи, которые подкрепили его мнение о приемном сыне как о человеке злом и лживом: разве не наболтал он сержанту Грейвсу, что его приемный отец «далеко не всегда бывает трезв»?
Известно, что в письме, ныне утерянном, Аллан попросил По больше «его не беспокоить». По ответил, как всегда, чередой жалоб и оправданий — дескать, поведение его в Вирджинском университете объясняется тем, что «на всей Земле не нашлось человека, который бы заботился обо мне и любил меня». Обуреваемый гневом и жалостью к себе, он в ту минуту забыл о Фанни Аллан. Еще По прибавил: «Моя будущая жизнь (которая, даст Бог, долго не продлится) наверняка пройдет в болезнях и нищете. У меня не осталось ни сил, ни здоровья». И все-таки По не изменил своего решения. Не получив одобрения от опекуна, он пошел другим путем. Сказал Аллану, что «будет игнорировать свои занятия и обязанности». На обороте этого письма Аллан написал: «Не думаю, чтобы у парня было хотя бы одно положительное качество… Не верю ни одному его слову».
Едва заходит речь о несчастьях По, всегда вспоминают о пьянстве, как об их первопричине. Вне всяких сомнений, пил По много и часто, однако предположение, будто ему достаточно было одной рюмки, чтобы опьянеть, не выдерживает никакой критики. Он едва ли не постоянно выпивал «по одной», но не пьянел. С другой стороны, есть много письменных упоминаний о том, как он пил «весь вечер», «весь день» или даже «неделю напропалую». Вот тогда он и впрямь напивался, его приходилось спасать и доставлять домой. Иногда вызывали полицейских. Однако По пил не для удовольствия — до нас дошли сведения, что он опрокидывал бокал вина или стакан виски одним глотком и так жадно, словно был рабом непобедимой потребности. Стоило ему взяться за стакан, и остановиться он уже не мог. Как пишет один из его друзей, «одного бокала легкого вина или пива оказывалось достаточно, чтобы Рубикон был пройден. Все заканчивалось неумеренными возлияниями и соответствующим самочувствием». Выпивка спасала По от страхов перед будущим. Выпивка позволяла ему забыть о бедности и о неудачах. Выпивка приводила его в хорошее расположение духа и прибавляла уверенности в себе. Наверное, выпивка возвращала ему детское блаженство, освобождала от проблем и ограничений, налагаемых обстоятельствами. И все же когда он напивался, то становился агрессивным, властным и жестоким. Поскольку его отец и брат были запойными пьяницами, не исключено, что он страдал наследственным заболеванием. Тем не менее он не был алкоголиком. На довольно долгое время и без всяких видимых усилий он мог отказаться от спиртного. Однако правда и то, что частые выпивки жестоко разрушали его как физическое, так и душевное здоровье. Со времени, проведенного в Вест-Пойнте, он уже никогда не чувствовал себя полностью здоровым.
План покончить с академией с помощью нарочито халатного отношения к своим обязанностям сработал великолепно. С начала 1831 года По перестал заниматься военными дисциплинами и отказался посещать церковные службы. Его не видели на плацу и в карауле. В конце января По предстал перед трибуналом, который обвинил его в «недопустимом пренебрежении долгом» и «неповиновении приказам». По всем пунктам По признал себя виновным. Эдгар Аллан По был уволен с военной службы Соединенных Штатов Америки и 19 февраля отправился на пароходе в Нью-Йорк. Аллану он сообщил, что едет, не имея «верхней одежды», которая защитила бы его от зимней непогоды. Это не совсем так. До конца жизни у него оставалась кадетская шинель.
Глава пятая
Журналист
Итак, По прибыл в Нью-Йорк и снял убогую комнатушку вблизи Мэдисон-сквер, но почти тотчас сильно простудился, да еще у него случился воспалительный процесс в ухе. Жизнь в Нью-Йорке во всех отношениях отличалась от того, к чему он привык в Ричмонде и даже в Балтиморе. Он вырос в общем-то в тогда еще сельскохозяйственной стране, где существовали традиционные различия в положении и чинах, а тут был город в начале своего индустриального и торгового пути, когда свободу получали дотоле сдерживаемые человеческие ресурсы. Здесь жизнь убыстрялась и оказывалась еще труднее, чем в городах, знакомых ему ранее. Генри Джеймс писал, что это был «старый, пропитанный запахом алкоголя, горячечный город», город, полный свиней и лошадей, город быстрых денег. В том году, когда в Нью-Йорк приехал Эдгар Аллан По, по Четвертой авеню прокатил первый трамвай.
Укоренившись в окрестностях старого порта, город медленно, но уверенно продвигался на север, и к началу 1830-х годов пограничной стала Кэнал-стрит. За ней располагались нищие поселения ирландских скваттеров,[10] а также дома рабочих и строителей, расчищавших землю под будущие городские застройки. Тут же находились и фермерские дома, выросшие здесь, когда эти места были еще девственно-пустынными. Теперь в воздухе стоял запах кирпичной пыли, становившийся все гуще по мере того, как расширялось строительство. Шум оглушал, суета обескураживала. Уже существовали Бродвей и Бауэри-стрит, обретавшие те черты, что сохранились вплоть до настоящего времени. Бродвей был центром розничной торговли, а также театральным центром, в то время как Бауэри изобиловала бедными домами и барами.
Заболев после приезда, По сообщил Аллану, что у него «нет денег — нет друзей…». «Мне никогда больше не встать с постели», — сетовал он. Аллан не ответил на столь тревожное письмо, но сохранил его. Позднее он написал на этом послании: «Прошло около двух лет с тех пор, как я получил сие драгоценное свидетельство чернейшей неблагодарности и бесчестия от человека, всякий день которого только и подтверждает его низость и падение». Другими словами, Аллан не возобновил отношений с По, несмотря на ужасные обстоятельства, в которых оказался молодой человек. Не дождавшись ответа, По впал в отчаяние. Он даже написал в Вест-Пойнт, откуда был с позором изгнан, — попросил рекомендацию, признавшись в желании завербоваться в польскую армию. Начальник академии, полковник Тэйер, тоже ему не ответил.
Всего три месяца По прожил в Нью-Йорке. Его финансовое положение, если сказать мягко, было нестабильным. Он распространил подписку среди кадетов академии на книгу своих стихотворений. Надо думать, кадеты ожидали от него сатир, какими он забавлял их прежде, и, вероятно, почувствовали разочарование. В апреле 1831 года книга «Стихотворения Эдгара А. По» была опубликована с посвящением «Североамериканскому кадетскому корпусу». Однако написал ее По отнюдь не с мыслями о молодых солдатах. Он включил в книгу новые стихотворения, такие как «Израфель», «К Елене» и «Осужденный город», то есть стихотворения, которые подтверждали его внутреннее тяготение к анализу столь характерных для него отчаяния и меланхолии; казалось, он пришел к выводу, что счастье на этом свете ему не уготовано. Уже тут просматривается отношение к смерти как к будущему покою и безмятежности. В сборнике есть и другие стихотворения, также предваряющие особенности его будущей поэзии:
Это прекрасные строки, одновременно захватывающие и мелодичные, полные гармонии и легкости. Одним из несчастий По являлось то, что никто из современников не понял, насколько хороша его поэзия. Он был в буквальном смысле обречен на непонимание. За следующие четырнадцать лет он не опубликовал ни одной книги стихов.
В предисловии к сборнику, названному им «Письмо к мистеру —», По изложил свое поэтическое кредо, которого потом придерживался всю жизнь. «Поэма, как я думаю, — пишет По, — может быть противопоставлена научной работе в том смысле, что
Это одно из первых определений «искусства ради искусства», которое благодаря По оказало глубочайшее влияние на французскую поэзию XIX столетия; вывод же о музыкальном воздействии поэзии предвосхитил подобные же воззрения Уолтера Патера,[13] высказанные последним через сорок шесть лет.
Так как в Нью-Йорке молодой поэт остался без поддержки, в мае он отправился обратно к балтиморским родственникам. Жизнь на Меканикс-роу показалась ему все такой же бедной и беспорядочной, как прежде, однако положение еще усугубляла чахотка брата. Семейная болезнь. По разделил угловую мансардную комнату с несчастным, который и умер в этой комнате в августе того же года. Генри По подорвал свое здоровье «злоупотреблением спиртными напитками» и скончался в возрасте двадцати четырех лет. В письме, написанном двумя годами раньше, По признавался, что «нет ничего крепче братских уз — и суть не в том, что братья любят друг друга, а в том, что они любят одну и ту же мать». Со смертью Генри вновь умерла Элиза По.
Его тетя Мария Клемм — личность неоднозначная, единственный человек, пытавшийся поддержать семью в этот тяжелый период. Она была экономной хозяйкой, умела шить и штопать, была искусной кулинаркой, то есть являлась «опорой» семьи, которая приняла По, сделавшегося ее неотъемлемой частью. Всю оставшуюся жизнь По полностью и во всех затруднительных случаях полагался на Марию Клемм. За что она неизбежно расплачивалась репутацией то ли попрошайки, то ли прихлебательницы. Ей был сорок один год, когда в их семье объявился По, ее отличали мужеподобность, высокий лоб и твердый подбородок. И по некой неизвестной причине Мария получила прозвище Распустеха.
Вирджинии, дочери Марии Клемм, исполнилось девять лет, когда По вернулся в Балтимор. Он звал ее Сисси — сестренка. Она была еще совсем дитя, куколка с очень бледным лицом, маленькая, пухленькая, с большими глазами и черными, как вороново крыло, волосами, которые приворожили По.
Даже когда она стала его женой, он продолжал звать ее Сисси.
В первые месяцы своего пребывания в Балтиморе молодой По попытался устроиться учителем в местную школу, однако его не взяли. Тогда он решился использовать последнее, на что был способен, — зарабатывать деньги своим пером. Начал писать рассказы и даже, возможно, репортерствовал в провинциальных газетах. Тем не менее он оставался нищим. В ноябре По написал Аллану о том, что «одиннадцать дней провел в тюрьме за долг, о котором понятия не имел», и просил денег. Две недели спустя Мария Клемм повторила его просьбу, написав еще одно письмо, в котором утверждала, что «он в ужасном положении из-за вашего нежелания ему помочь». Однако никакими свидетельствами об аресте или задержании По в то время мы не располагаем. Если все это было уловкой, чтобы выманить деньги у Аллана, тогда совершенно ясно, что миссис Клемм пользовалась полным доверием По. В конце года он написал еще два письма бывшему опекуну. В первом он утверждал, что «из-за болезни и неудач в нем не осталось ни капли гордости». «Я признаю, что несчастен и недостоин вашего внимания, однако не оставляйте меня умирать, не подав мне хотя бы надежду на вашу помощь». Две недели спустя он опять написал Аллану, умоляя о помощи: «Во имя любви, которую вы питали ко мне, когда я сидел у вас на коленях и звал вас отцом».
В начале следующего года По получил от своего опекуна запоздалый подарок в двадцать долларов. Возможно, это спасло его от голода. До нас дошли сведения, что летом По ездил в Ричмонд, то ли чтобы взглянуть в глаза Аллану, то ли чтобы заслужить его расположение. Однако прямых доказательств этому у нас нет.
В январе 1832 года журнал «Сэтердей курьер» в Филадельфии отличился тем, что первым опубликовал рассказ По «Метценгерштейн», выдержанный в духе немецкой страшной сказки. В том же году и в том же журнале были напечатаны еще четыре рассказа Эдгара А. По. «Герцог де л’Омлет», «На стенах иерусалимских», «Без дыхания», «Проигранная сделка». Хотя эти рассказы относятся к литературе ужаса и сверхъестественного, в них сильны сатирическая и пародийная стороны. По читал такие журналы, как «Блэквудс мэгэзин», и быстро научился писать то, что было «гвоздем сезона». Однако это не шло ни в какое сравнение с серьезной работой над стихами. Рассказами он зарабатывал на жизнь, и его ироническое презрение отчасти чувствуется в этих мастерских, но все же несерьезных упражнениях в жанре, от которого мурашки бегают по коже. При этом настоящее признание он обрел в мансарде на Меканикс-роу.
Как пример возьмем рассказ «Метценгерштейн». Это вдохновенная захватывающая и в то же время точно просчитанная история кошмара, сюжет которой разворачивается в Венгрии. Речь идет о молодом бароне Метценгерштейне, который, одного за другим потеряв обоих родителей, получает огромное наследство; казалось бы, чего еще можно желать? Однако в беспутной жизни барона проглядывает «нездоровая меланхолия» и первые признаки наследственной болезни. Барон сжигает конюшню своего врага, а потом конь, вытканный на ковре в его комнате, внезапно оживает, «скаля ужасные, как у мертвеца, зубы». В итоге барон скачет на этом коне к своей гибели. Все это красочно и даже увлекательно, но, конечно же, не рассчитано на то, чтобы восприниматься всерьез. Основной целью По было, по-видимому, напугать и удивить довольно многочисленную аудиторию легковерных читателей. Указанной особенности предстояло стать главным парадоксом всего творчества Эдгара А. По.
Жизнь, которую По вел в Балтиморе, относительно неплохо документирована. Он посещал Балтиморскую библиотеку, где продолжал то, что называется самообразованием, а также довольно часто бывал в книжном магазине на Калверт-стрит и в ресторане на Пратт-стрит, где подавали устриц. Он ухаживал за молодой дамой Мэри Деверо, которая жила по соседству и оставила короткое описание своего молодого поклонника. По «не любил пустой болтовни. Не любил темнокожих людей… у него был вспыльчивый, несдержанный нрав, он был очень ревнив и имел сильные чувства, которые не мог контролировать. В его природе не было гармонии, так как он казался слишком умным. По насмехался надо всем, что свято, и никогда не молился в церкви… Часто он говорил, что его существование овеяно некой тайной, которую он не в силах разгадать». Наивная, однако весьма правдоподобная характеристика. Когда они гуляли по городу и по ближайшим холмам, По читал ей Бернса. «Единственное, что мне не нравилось в нем, — добавляет Мэри Деверо, — так это то, как высоко он задирал нос. Он был слишком гордым и свысока смотрел на моего дядю, потому что ему претил дядин бизнес».
Вспыльчивость и несдержанность По ясно проявилась в одной из рассказанных Деверо историй. Она повествует, как однажды, поссорившись с возлюбленным, отправилась к себе домой. По последовал за ней и властно потребовал от ее матери, чтобы та пропустила его к Мэри. В другой раз он якобы «стегнул плетью» ее дядю за то, что тот обидел его, послав «резкое» письмо. Все это вполне согласуется с будущим поведением По, которое бывало даже эксцентричнее. Более объективные сведения дошли до нас через балтиморского современника По. У писателя была «на редкость хорошая фигура, и держался он очень прямо, словно был приучен к этому. Одевался в черное, обычно весьма потрепанный сюртук застегивал до самого горла, повязанного черным шейным платком». Черное он носил всегда, до самой смерти. Это был его цвет.
Публикация ранних рассказов и сочинение «поденщины», которую до сих пор открывают на страницах канувших в Лету местных газет и журналов, никак не сказались на материальном положении писателя. В апреле 1833 года он написал еще одно отчаянное письмо Джону Аллану, в котором заявил, что у него нет друзей, нет средств и в результате этого нет работы: «Я погибаю — решительно погибаю без всякой поддержки… Ради Бога, пожалейте меня, спасите меня от смерти». Аллан не ответил. Больше они не переписывались.
Однако По не бездельничал. В последующие месяцы он послал в «Нью-Инглэнд мэгэзин» короткий рассказ, один из тех, которые предполагал напечатать под названием «Одиннадцать арабесок». Он предложил прислать и остальные, добавив в постскриптуме: «Я беден».
Финансовое положение По несколько поправилось осенью 1833 года, после того как он отправил несколько рассказов на конкурс, устроенный «Балтимор сэтердей визитер». За лучший рассказ был установлен приз в пятьдесят долларов. Жюри, рассмотрев присланные анонимно рукописи, решило, что «Рукопись, найденная в бутылке» «значительно и намного превосходит все остальные» и награду следует вручить молодому неизвестному автору. Еще По представил стихотворение, за которое рассчитывал получить двадцать пять долларов. И получил бы, если бы жюри не сочло, что две награды сразу — слишком много. Рассказ о сверхъестественном путешествии с призрачной командой и «в хаосе бесформенной воды» был опубликован в начале октября. Собственно, это вариант легенды о «Летучем Голландце», однако с захватывающими, как всегда у По, картинами водоворотов и первозданной пучины.
То был один из триумфов в литературной карьере По. В первый раз он получил признание. Перспектива стать знаменитым и богатым уже не казалась недостижимой. В воскресенье и понедельник после того, как победитель был объявлен в журнале, По посетил членов редакционного совета. Один из них, мистер Лэтроуб, вспоминал, что «его поведение было свободным и непринужденным, и хотя он пришел поблагодарить за то, что считал заслуживающим благодарности, в его словах и жестах не было никакого подобострастия». Мистер Лэтроуб отметил, что у По «был большой лоб, высокий, как свод храма. Это было главное в нем, все сразу это замечали, а я никогда не забывал». Так часто говорили о По — о том, что в его внешности было нечто незабываемое. Он поведал Лэтроубу, что работает над историей о полете на луну на воздушном шаре, и, увлекшись рассказом, «хлопал в ладоши и притоптывал ногой, как бы подчеркивая основное». Потом он рассмеялся и извинился за свою «восторженность».
Другой редактор, Джон П. Кеннеди, с которым По встретился в то же воскресенье, стал его неофициальным покровителем. Позднее По напомнил Кеннеди «о том абсолютном отчаянии», в котором он пребывал до встречи с ним, «почему и должен теперь возносить великую благодарность не только Богу, но и ему». В дневнике, уже после смерти По, Кеннеди сделал запись о том, что нашел его в Балтиморе голодающим.
У По были теперь основания питать надежду. В октябре «Визитер» объявил подписку на книгу Эдгара А. По под названием «Рассказы Фолио-клуба», которая должна была включать семнадцать сюжетов. Каждый из членов клуба рассказывал свою историю, после чего начиналось обсуждение. Это была, скажем так, витрина, демонстрирующая многообразие По. Рассказы были, говоря словами самого По, «странными, в основном причудливо фантастическими», однако важнее то, что по большей части они задумывались как сатиры на разные литературные стили — от немецкого сентиментализма «Блэквудс мэгэзин» до хлесткого, по последней моде, журнализма. По пародирует таких разных писателей, как Вальтер Скотт и Томас Мур, Бенджамин Дизраэли и Вашингтон Ирвинг. Диапазон был широким, начиная с «Очков», где герой влюбляется в собственную бабушку, и кончая некрофильским «Королем Чумой», да и повествователям даны странные имена, например Оррибиле Дикту или Конволвулус Гондола. В самом деле, юмор По причудлив, однако стоит отметить, что он начинал свою карьеру писателя в первую очередь как сатирик. И что в его произведениях всегда присутствует оттенок водевильности.
Даже в лучшие для него времена юмор По был несколько вымученным. Писатель часто балансировал на грани и получал удовольствие от того, что зовется юмором висельника. По-настоящему он являл свое остроумие в разгромных статьях о других авторах, и в статьях этих маячит едва ли не тень Уайльда. Главный дар По — это сарказм, тон легкого превосходства, смешанного с презрением. Он обожал разыгрывать читателя, описывая воображаемые путешествия в ледяные пустыни или полет на луну; есть серьезный аргумент в пользу того, что и страшные его рассказы — во многом розыгрыши, где он сознательно накручивал побольше ужасов для легковерных читателей. «Черный кот» и «Сердце-обличитель» представляют собой к тому же упражнения в бурлеске.
В марте 1834 года Джон Аллан умер и, как и ожидал По, ничего не отписал в завещании своему бывшему приемному сыну. Однако, даже предвидя это, По наверняка расстроился. «Теперь я могу полагаться только на себя, — сказал он Кеннеди, — а у меня нет профессии и почти нет друзей». В течение всей своей жизни По постоянно жаловался на отсутствие друзей, словно это подтверждало его сиротский статус. Было время, когда По надеялся, даже не сомневался, что получит большое наследство от своего опекуна. Если бы Фрэнсис Аллан не умерла, возможно, так и случилось бы. Однако По был обречен на бедность, и ему оставалось только жаловаться и возмущаться тем, как незаслуженно его отверг приемный отец.
В добавление к этому, с публикацией «Рассказов Фолио-клуба» ничего не вышло, так как никто не жаждал издавать книгу рассказов американского автора. Местные писатели были не в чести в то время. Выживали лишь те из них, кто имел другие профессии, например дипломата или педагога, либо благодаря семейным средствам. Пальму первенства в культуре завоевали англичане, с той поправкой, что привезенные из Англии книги перепечатывались задаром. В то время не существовало законов, защищавших авторские права. Платить местному автору при том, что можно было не тратить денег, издавая книгу иностранца, многим издателям казалось расточительством. Так что По приходилось несладко. Он был одним из первых по-настоящему профессиональных писателей в истории американской литературы, однако издатели не торопились покупать его творения. Было подсчитано, что весь его гонорар от проданных за двадцать лет книг составил примерно триста долларов.
Есть упоминания о том, что в злосчастном 1834 году, когда По было двадцать пять лет, с ним якобы случился сердечный приступ, что он подвергся тюремному заключению, что какое-то время работал каменщиком и литографом. Однако ни одно из них не подтверждено фактами. Зато известно, что весной 1835 года По обратился с просьбой о должности школьного учителя.
Сохранилось его письмо к Кеннеди, в котором он умолял о помощи. Кеннеди, в то время все еще один из редакторов «Балтимор сэтердей визитер», вняв этой настойчивой просьбе, пригласил По к обеду, однако По отклонил его приглашение на том основании, что ему нечего надеть: у него лишь один потрепанный черный костюм, который он носит всегда. Кеннеди сразу догадался, насколько беден По, и подарил ему одежду, в которой тот смог приходить к нему на обеды, и даже одолжил ему лошадь для моциона. Он, что называется, спас По, когда тот «был на грани отчаяния».
Весной 1835 года Кеннеди сделал еще кое-что для молодого писателя. Он дал ему то, что По назвал своим «первым стартом в литературном мире», без которого он «не был бы в данный момент среди живых». Кеннеди рекомендовал По некоему Томасу Уиллису Уайту, редактору нового тогда журнала «Сатерн литерери мессенджер», редакция которого располагалась в Ричмонде. Ничего лучшего для молодого писателя нельзя было придумать. Кеннеди сообщил Уайту, что По «очень беден», и рекомендовал ему для публикации произведения молодого талантливого автора. По послал Уайту один из своих рассказов, «Беренику», и тот был мгновенно принят. Потом у По с Уайтом завязалась переписка, и По посоветовал новоиспеченному редактору придерживаться нескольких журналистских принципов. Он предложил поменять шрифт в его издании, а также поработать над стилем статей. «Чтобы вас оценили, — написал он, — вас должны прочесть». В ответ Уайт подверг критике некоторые детали «Береники» как «слишком ужасные», и По признал его правоту. Однако он продолжал настаивать на том, что самые читаемые рассказы непременно содержат «некую нелепость, доходящую до гротеска; страшное на грани кошмара; остроумное — доведенное до степени бурлеска; своеобразное — с оттенком странности. Можете считать это дурновкусием». Таково было творческое кредо По, и этим принципам он следовал на протяжении всей своей писательской карьеры. У него был нюх на то, что привлечет внимание формировавшейся тогда читательской аудитории. Он хорошо понимал преимущества краткости и единства действия; необходимость обращаться к чувствам и не пренебрегать веяниями моды. В течение всей его жизни По не раз третировали, обвиняя в «журнализме», однако именно рискованная и плохо оплачиваемая профессия журналиста стала питательной почвой для его гения.
Оценив добрый совет относительно редакторской работы, который дал ему По, Уайт в июне 1835 года предложил ему место в журнале. Принятие этого предложения означало бы переезд в Ричмонд. Однако перспектива получить работу и жалованье стоила некоторых неудобств. По тотчас ответил согласием, пообещав стать сотрудником «Сатерн литерери мессенджер», и сделал вид, будто «счастлив обосноваться» в родном городе. Итак, летом 1835 года По вернулся в декорации своего детства.
По снял меблированную комнату в пансионе и после некоторого периода, когда он уклонялся от прямого ответа, безуспешно пытаясь получить место учителя в Ричмондском колледже, в конце концов дал согласие Уайту стать его сотрудником с месячным окладом в шестьдесят долларов. Впервые у По появилась перспектива на длительное и устойчивое положение. Совершенно случайно вышло так, что редакция «Мессенджера» располагалась неподалеку от конторы фирмы «Эллис и Аллан», то есть бывшего владения Джона Аллана, что каждодневно напоминало По об изменении его статуса, или, как он говорил сам, «касты». В общем-то, исполнял в основном работу литературного поденщика. Пока Уайт разъезжал в поисках подписчиков, По почти полностью заполнял журнал своими материалами. Он писал рецензии, короткие юморески — в общем, всякую всячину, причем в довольно сжатые сроки; к тому же он переплетал и отправлял подписчикам вышедшие в свет экземпляры. И все время дышал печатной краской. Журнал выходил в свет каждый месяц и стоил подписчикам пять долларов в год за тридцать две двойных полосы в формате ин-октаво. Заполнить их было непростым делом.
В августе, однако, довольно шаткий баланс существования По подвергся нешуточной атаке. Мария Клемм сообщила, что Нельсон По, кузен Эдгара По, готов приехать и обучать ее дочь Вирджинию за собственный счет. Так как предположительно уже существовала договоренность, что Эдгар По когда-нибудь женится на Вирджинии, то он ответил истерическим письмом, начинавшимся: «Меня слепят слезы, когда я пишу это». Далее он заявлял: «У меня нет желания жить, и жить я не буду», так как, насколько «вам известно, я страстно и преданно люблю Вирджинию». Перспектива потерять юную девушку, как он потерял мать и Джейн Стэнард, казалось, лишила его последних сил. «Господи, помоги мне. Зачем я
По пригласил миссис Клемм вместе с дочерью переехать к нему в Ричмонд и соврал, что «приобрел миленький домик в уединенном местечке». Подобный «домик» существовал только в воображении По. У него была склонность верить в то, что написанное им так или иначе воплощается в жизнь.
Сиюминутного разрешения проблемы не последовало, и по прошествии месяца По совсем приуныл. В письме из Ричмонда он пожаловался Кеннеди, что чувствует себя «глубоко несчастным, непонятно почему». Довольно странное признание, ведь он знал, что причина его депрессии в возможности навсегда потерять Вирджинию. Вероятно, написать такое По заставила потребность в постоянном сочувствии окружающих, неутолимая жажда любви и внимания. К тому же он начал много пить. Уайт написал одному своему другу, что По «к сожалению, довольно беспутен, почему я вряд ли могу на него положиться». Один из печатников «Мессенджера» вспоминал, что «мистер По был прекрасным человеком, пока не напивался. Он был добр и учтив, и таким все любили его. Но стоило ему выпить, и человека неприятнее трудно было вообразить».
В сентябре По неожиданно освободил свой стол в редакции. Он «съехал с катушек», как выразился Уайт, добавив, что его «совсем бы не удивило», если б он узнал, что По «свел счеты с жизнью». Однако По не убил себя. Он возвратился в Балтимор, где, как считается, тайно обвенчался с Вирджинией. Доподлинно об этом неизвестно, но ясно, что какая-то договоренность была достигнута. Брак, скорее всего, стал для По единственным способом удержать Вирджинию. Так как ей исполнилось всего тринадцать лет, то соблюсти тайну было весьма желательно.
В конце того же месяца По написал Уайту, прося восстановить его в «Мессенджере». Уайт согласился на том условии, что По станет воздерживаться от спиртного. «Человек, пьющий до завтрака, не может не вызывать опасений, — сказал он. — Нельзя пить и в то же время хорошо делать свое дело». Итак, По опять стал много пить. В двух-трех рассказах этого периода люди сидят за столом и пьют, а между ними сидит смерть. Пространство замкнуто и освещено масляными лампами или факелами. Это трактир, порожденный горячечным воображением, где опьянение и смерть — сумрачная часть реальности. По видел такие трактиры в Нью-Йорке, так же как и в Ричмонде; в них лестница вела с улицы вниз в залу, отличавшуюся от обычного подвала лишь деревянной стойкой, деревянными скамьями и тем, что грязный пол там был утоптан множеством ног. По неплохо изучил подобные клоаки.
В начале октября он вернулся из Балтимора в Ричмонд. Приехавшие с ним Мария Клемм и Вирджиния поселились в меблированных комнатах, а вовсе не в обещанном «миленьком домике». Постороннему глазу семейство могло показаться связанным лишь родственными узами: холостяк, а с ним его родственница с маленькой девочкой, о которой она нежно заботится. Почти сразу по приезде Мария Клемм пишет письмо близкой своей приятельнице, признаваясь: «Мы полностью зависим от Эдгара. Ведь он мне как сын и всегда был мне сыном…»
Уайт назначил По редактором «Мессенджера», оставив себе роль хозяина, и поначалу По с удовольствием выполнял новые свои обязанности. Теперь, когда причина его депрессий была устранена, он бросил пить и пишет Кеннеди, что «мужественно сражается с врагом». В том же письме он утверждает, что его здоровье «лучше, чем в прежние годы, мозг работает плодотворно, исчезли финансовые трудности. Похоже, что впереди меня ждет успех…».
И он постоянно писал. После того как «Сатерн литерери мессенджер» опубликовал «Беренику», По передал в распоряжение журнала и другие свои рассказы. Так, в декабрьском номере появляется рассказ «Рукопись, найденная в бутылке», незаконченная драма под названием «Политик», два-три материала для заполнения журнальных пустот и не менее девятнадцати рецензий на книги, а за предшествующие девять месяцев он опубликовал шесть новых рассказов, среди которых «Необыкновенное приключение некоего
Критические работы По сразу же привлекли внимание, поскольку умный анализ сочетался в них с едким сарказмом. В результате репутации некоторых из моднейших авторов был нанесен существенный урон. В своей критике По бывал подчас груб и даже жесток. Его недовольство миром частично проистекало из его недовольства собой. Приведенное Юнгом замечание Парацельса вполне уместно и применительно к По: «… когда человек неосознанно действует себе во вред, возникают нетерпимость, возбудимость и бесплотное желание любой ценой сокрушить противника». По, несомненно, нравилось поднимать шум или «устраивать скандалы», особенно если жертвой скандала становились авторы из Нью-Йорка или Новой Англии. Он не скрывал своих «проюжных симпатий» и не готов был склоняться перед авторитетами своих северных коллег, признавая все их притязания. И он весьма заботился о собственной репутации, жаждал славы, жаждал производить впечатление и все для этого делал.
Журналистика его имеет лишь историческую ценность, а вот рассказы выжили. В каком-то смысле тон всем им задала «Береника». Этот рассказ, сюжет которого — столь характерный для По кошмар — несет в себе отпечаток болезненности с примесью сентиментальности, повествуя о смерти и порочной страсти. Сюжет развивается медленно и продуманно, с ритмическим использованием полнозвучных гласных. Такая проза надолго остается в памяти — начало, подобное похоронному звону колокола: «Печаль многосложна. И многострадальность человеческая необъятна…»[14] — и все дальнейшее, когда несчастливый и неудачливый повествователь по имени Эгей женится на своей кузине Беренике, чахнущей из-за какой-то непонятной болезни. Женившись, Эгей становится жертвой еще более странной мании — его преследуют, одновременно маня и отвращая, зубы возлюбленной. Как это часто бывает у По, девушка безвременно умирает. Оправившись от страшного горя и помрачения рассудка, Эгей осознает, что вырвал зубы у своей возлюбленной, пока она была еще жива и подавала признаки жизни. На этом рассказ обрывается. К таким неожиданным концовкам По нередко прибегает для пущего эффекта. Намеренная незавершенность призвана усилить ощущение неопределенности и тревоги. Для произведений По характерна некая неоднозначность содержания, смысл которого читатель постигает как бы вместе с автором.
Разумеется, «Береника» создана в традициях готической литературы, но с особенностями, присущими творческой манере По. Дело в том, что ужас и болезненную патологию По помещает в центр повествования. Настойчивый повтор связанного с зубами мотива, возможно имеющий источником испитую внешность погибшей от чахотки матери По, можно проследить и в некоторых других его произведениях; фантазия По соединяет, сплавляет в единый конгломерат погребение заживо, некрофильское тяготение к тлену и останкам. Так намертво спаяны в его произведениях смерть и красота. Когда он описывал ужасы, инстинктивно тяготея к ним, фантазия преображала их в нечто высокое и святое, перенося в местность, наполненную благоуханием, где звучат лишь отголоски действительного мира.
Не исключено однако, что По мог бы с презрением отвергнуть подобные умозаключения, так как он весьма точно рассчитывал все свои эффекты, ни на минуту не забывая о поставленной задаче и держа под абсолютным контролем свое повествование. Важно и то, как часто вносил он в текст поправки, иногда и полностью менял написанное. Не лишне отметить, что писал он каллиграфическим почерком, аккуратно складывая листы рукописи и соблюдая абсолютный порядок.
Здесь точка, в которой хаос смыкается с иронией, и трудно сказать, не смеялся ли подчас По над некоторыми из своих выдумок. Однако расчет и преднамеренность вовсе не всегда бывают несовместимы с выражением глубочайших страхов. По так свыкся со своими тревогами и так глубоко проникся ими, что всегда умел заразить ими читателя. Но для того чтобы в точности описать их, нужны упорядоченность и дисциплина. Это как разница между невольно вырвавшимся рыданием и плачем профессиональной плакальщицы.
Весной 1836 года По официально женился на Вирджинии; по-видимому, тайная его женитьба, если она конечно же имела место, так и осталась тайной. Свидетель официальной церемонии Томас В. Клеланд поклялся, что невесте «полный двадцать один год». Так как Клеланд был благочестивым пресвитерианцем, то он вряд ли позволил себе солгать священнику, — следовательно, в заблуждение о возрасте Вирджинии ввел его сам По. Солгала, по-видимому, и Мария Клемм. Вирджинии было на семь лет меньше заявленного, да и при малом ее росте она не выглядела на свой-то возраст. Странный получился союз. Не то чтобы незаконный, но необычный.
Новобрачный отважился на короткий медовый «месяц» в Петербурге, в штате Вирджиния, хотя вряд ли брак их уже тогда получил положенное физическое выражение, что естественно для По, который склонен был идеализировать своих возлюбленных, переводя отношения с ними в область платонических. Результатом является предположение, что физической стороны любви он чурался вообще, возможно будучи импотентом. Но все это область домыслов, как и то, что физическая близость с его девочкой-женой, если она и случилась, имела место позже. Спустя несколько лет По заявил, что «женился ради счастья ближних, когда понял, что… самому счастливым не бывать». Он любил пожалеть себя и задним числом.
В этот относительно мирный период его жизни авторское честолюбие По значительно возросло и укрепилось. Он отправил нью-йоркскому издателю рукопись «Рассказов Фолио-клуба», а некий друг-литератор посоветовал ему разделить «Рассказы» на два выпуска, так как «это хорошо для продажи». И По решил последовать его совету. Будь в те времена литературный рынок, он бы всем разослал свою рукопись. Тогда же По начал писать «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима», первая часть которой была напечатана в «Сатерн литерери мессенджер» в 1837 году. Однако прежде чем повесть вышла в свет, По изгнали из журнала. И опять причиной стало его пьянство. В сентябре 1836 года Уайт сделал ему предупреждение, продлив договор с ним на определенных «условиях», — но в декабре По «опять нарушил» эти условия. Один из современников, проживавших в Ричмонде, свидетельствует, что «стоило По выпить (а с ним это теперь случалось частенько), и работать он не мог». Он срывался в «загул», и тогда требовать от него чего-либо было бесполезно. Как признавался сам По, ему приходилось тогда несколько дней проводить в постели, ссылаясь на «болезнь».
Итак, По в 1837 году был уволен. Тремя неделями позже Уайт написал в письме другу о том, что «Мессенджер» «выстоит, пережив тот урон, который нанес ему По своей деятельностью». Однако никакого «урона» не было и в помине. При По журнал привлек к себе больше внимания, чем когда-либо в последующем. При По тираж увеличился с семисот до трех тысяч пятисот экземпляров. Более того, именно тогда журнал напечатал некоторые из шедевров американской литературы. По уже в то время являлся крупнейшим американским прозаиком. Но лишь немногие из критиков это понимали.
До конца января По оставался в Ричмонде, продолжая досаждать Уайту. «Он постоянно клянчит у меня деньги, — писал Уайт. — А его писания надоели мне не меньше, чем он сам». В конце февраля По со своим небольшим семейством уехал в Нью-Йорк. Шесть лет назад он уже провел в этом городе несколько несчастливых месяцев, однако память о нищете и страданиях, которые он тогда претерпевал, не помешала ему вернуться. Так было предначертано. Знаменательны начальные строки «Сиопы, или Тишины»: «„Внемли мне“, — молвил Демон, возлагая мне руку на голову».[15]
Глава шестая
Редактор
Чета По и Мария Клемм сначала поселились в меблированных комнатах на Уэверли-плейс в Гринвич-вилледж, а потом, в 1837 году, в нескольких кварталах оттуда на Кармин-стрит. Их сосед по Уэверли-плейс описывал По как «одного из самых любезных, воспитанных и умных людей, с какими мне только приходилось встречаться» и добавлял, что «никогда не видел его хоть чуточку выпившим». И все же для По это было трудное время, особенно если учесть разразившийся весной финансовый кризис, сопровождаемый паникой. В этих безнадежных обстоятельствах По пытался найти журналистскую или репортерскую работу. Об успехах в этом не сохранилось никаких свидетельств. За год было напечатано лишь два рассказа По: «Фон Юнг — мистификатор» и «Сиопа». Выпуск «Повести о приключениях Артура Гордона Пима» в «Мессенджере» по прошествии двух лет прекратился. Непонятно, каким образом По и его семья сводили тогда концы с концами. Не исключено, что Мария Клемм сдавала комнаты внаем на Кармин-стрит. Судя по дошедшему до нас печатному изображению, дом был достаточно большой, чтобы вместить некоторое количество постояльцев, — однако другие источники дохода нам неизвестны.
Разразившийся кризис привел к голоду и множеству смертей. Сохранившиеся регистрационные записи указывают на то, что зимой 1837 года писатель приходил в бесплатную амбулаторию в Гринвич-вилледж, чтобы получить лекарство от сильнейшей простуды.
Так что неудивительно, что в начале 1838 года небольшое семейство вернулось в Филадельфию. У По была привычка чуть что отправляться в путь в поисках лучшей доли. Нигде он не чувствовал себя дома.
Филадельфия с ее пересекающимися под прямым углом улицами была похожа на шахматную доску, брошенную между реками Скулкил и Делавэр; это был один из самых старых и в то время самых больших городов в Соединенных Штатах. Город был шумным и постоянно расширялся. Но По все это не вдохновляло. Наверное, он чувствовал себя там песчинкой.
По и Мария Клемм вновь поселились в меблированных комнатах. Положение их, по всей вероятности, было отчаянным. Хозяин дома вспоминал, что «им в буквальном смысле было нечего есть» и «они неделями питались хлебом с черной патокой». Несколько недель спустя они перебрались в другой дом, а потом в конце года — в третий. Чем занимался тогда По и как жил он, неизвестно, единственное свидетельство — его письмо, в котором говорится о «несчастном существовании литературного поденщика», каким он стал, и его «разбитом сердце». По опять занялся журналистикой: писал очерки и рецензии на заказ. Он обратился к новому министру военно-морских сил с просьбой предоставить ему канцелярскую работу —
При этом писательскую деятельность По продолжал. Наверное, в Филадельфию он переехал в первую очередь потому, что город этот был тогда издательским центром, где выходили в свет такие журналы, как «Сэтердей ивнинг пост» и «Джентльменс мэгэзин». В Филадельфии выпускалось ежедневно семь утренних газет и две вечерних. Однако найти постоянную работу поначалу оказалось не так-то легко. Некоторую стабильность принес выпуск в свет «Повести о приключениях Артура Гордона Пима» отдельной книгой, осуществленный летом нью-йоркским издательским домом «Харперс». Насколько известно, сам По никогда не был в восторге от своего первого и последнего, как он называл это произведение, «романа». Два года спустя он заявил, что сочинил «глупейшую книгу». Вердикт кажется нам слишком суровым. На самом деле это до крайности неправдоподобная история, полное наименование которой «Повесть о невероятных приключениях и открытиях», обладает странным очарованием, сходным с тем, что излучала и сама личность По, его мрачная и беспокойная натура. Надо сказать, По многому научился у Дэниеля Дефо, также старавшегося соблюдать правдоподобие деталей, дабы вызвать доверие к самым диким своим фантазиям.
Первые главы рисуют нам Артура Гордона Пима замкнутым в тесном пространстве между палубами корабля. В этом описании отразилось смятение самого По, муки его духовной жизни. Его манили и в то же время страшили замкнутость и уединение; это явственно сквозит в напряженной болезненности его стихов. В следующих главах Артур Гордон Пим становится жертвой жестокого мятежа, терпит кораблекрушение, страдает от голода, его берут в плен каннибалы, в общем повествование приобретает пародийный оттенок. По — художник невероятного. Стоя на краю бездны, Пим не в силах удержаться, чтобы не заглянуть в нее: «Всю душу мою наполнило
Книга была оценена, что называется, «неоднозначно» и не стала финансово успешной. По оказался в таких стесненных обстоятельствах, что был вынужден согласиться на унизительные условия: авторизовать своей подписью уже издававшийся текст. «Первая книга конколога» Эдгара Аллана По есть не что иное, как сокращенная версия «Руководства конколога» Томаса Уайетта, который прибег к помощи По, отчаявшись уговорить первоначального своего издателя на сокращенный вариант. Ирония заключается в том, что именно этой книге, единственной из всех, вышедших под именем По, удалось выдержать два издания еще при жизни По.
В том же году По удалось опубликовать в «Америкэн мьюзеум оф литерачер энд артс» рассказ «Лигейя». Это история о метемпсихотическом[17] ужасе — поглощении души рассказчика душой его жены Лигейи, женщины колоссальной воли и учености. Рассказчика завораживают глаза жены, «черные и огромные». По признавался, что в основу рассказа легло собственное его сновидение, в котором его неотступно преследовал взгляд женщины. После смерти Лигейи рассказчик не может прийти в себя от «чувства полного одиночества», основного чувства, лейтмотива, если можно так выразиться, всего творчества По. Мучаясь от одиночества, рассказчик женится на англичанке, которую он не любит и не уважает. Отвращение к ней мужа подрывает здоровье англичанки, и после ее смерти в закутанном в саван трупе начинают проглядывать черты Лигейи. Тогда он громко кричит: «Это они — огромные, и черные, и пылающие глаза моей потерянной возлюбленной… леди… ЛЕДИ ЛИГЕЙИ!»[18] Мертвые не исчезают полностью — мысль о выходцах с того света кажется По утешительной. Позднее он писал: «„Лигейя“ — мой лучший рассказ». Думать так его заставляла уверенность в том, что здесь цель, которую он ставил перед собой, была достигнута в полной мере. По был расчетлив. Он никогда не забывал о цели и не давал сбить себя с толку, как бы странно и прихотливо ни развивался сюжет. Писатель очень точно и аккуратно выверял и подготавливал свои эффекты.
В конце 1838 года По признает, что вновь очутился в отчаянном положении. Лишь «путем самых болезненных жертв», по его собственным словам, он сумел заплатить за аренду предыдущего своего жилища. Семейству пришлось перебраться в дом поменьше на Шестнадцатой улице. Тем не менее в их жизни, где властвовали самые непредсказуемые случайности или неуловимый и изменчивый рок, образовалась некоторая отдушина. Поздней весной 1839 года По предложил себя в качестве помощника редактора в «Джентльменс мэгэзин». Редактор Уильям Э. Бартон ответил, что хочет сформировать некое сообщество, «подобное тому, какое предлагаете вы», и что он не знает никого другого, кто был бы так близок ему по взглядам. В своем первом письме По, вероятно, набросал план «идеального» литературного журнала, который мог распространить свое влияние на всю страну. Бартон предложил По отнюдь не королевское жалованье в 10 долларов в неделю, уверив По, что его обязанности займут не более двух часов в день, так что у него останется время для «любого другого приятного ему времяпрепровождения». «Приятным времяпрепровождением» он, по-видимому, именовал собственное творчество писателя. Начало не производит впечатления удачного. Да и Бартон был необычным редактором. Английский комический актер, специализировавшийся на диккенсовских ролях Микобера и капитана Каттла, переехал в Соединенные Штаты, желая стать литератором. Позднее По назвал его «фигляром».
Итак, По начал с того, что написал для «Джентльменс мэгэзин» (известного и как «Бартонс мэгэзин», или, что еще нелепей, «Бартонс джентльменс мэгэзин») ядовитую рецензию на балтиморского поэта Руфуса Доуса, которую Бартон запретил печатать из-за ее чрезмерной суровости. Будучи в подавленном настроении, По написал Бартону письмо, на которое редактор ответил так: «Несчастья мира наложили мрачный отпечаток на ваши чувства, с чем вам желательно бороться». Тем не менее в следующем месяце, то есть в июне 1839 года, По формально получил в журнале должность помощника редактора. Томас Данн Инглиш, молодой поэт, который частенько наведывался в редакцию журнала, вспоминал По вечно «одетым в черный, простенький и довольно потрепанный сюртук». И еще он замечал, что «у него были большие горящие глаза, пронизывающий взгляд, манеры же были простыми и естественными, как это и свойственно воспитанному человеку, а его тон и рассуждения завораживали».
Однако проза По завораживала вовсе не всех, и, во всяком случае, она не завораживала тех современных ему писателей, которых автор презирал. По прямо заявил, что в своих статьях он не собирается «помогать тем, кому он может помочь
Но получал он и похвалы. В статье в «Сент-Луис баллетин» говорилось, что «за вычетом Нила, Ирвинга и Уиллиса, никого в этой стране нельзя поставить рядом с По». Следует отметить, что По с жадностью ждал похвал и любил при случае упомянуть о благосклонных отзывах. Он написал Джозефу Эвансу Снодграссу, тогдашнему редактору «Америкэн мьюзеум», и попросил включить этот отзыв в какой-нибудь из обзоров «Джентльменс мэгэзин». В другой раз он сообщил Снодграссу, что сам Вашингтон Ирвинг «написал мне два письма, в которых высоко оценил мои рассказы». Некий современник отмечал, что ни один «из живущих писателей не любил так похвалы, как любил их он, и стоило мне заговорить с ним о достоинствах его произведений, как грудь у него начинала вздыматься, будто штормовое море». Несмотря на явную его гордыню, По была свойственна острая жажда аплодисментов и признания. Вероятно, так проявлялось его сиротство в этом мире.
По и в самом деле заслуживал похвал. Некоторые из его лучших рассказов были напечатаны в «Джентльменс мэгэзин», среди них «Падение Дома Ашеров» и «Уильям Уилсон». Эти рассказы вместе с еще двадцатью тремя вошли в два тома «Гротесков и арабесков», выпущенных издательством «Ли и Бланшар» в конце 1839 года. В коротком предисловии По ответил тем критикам, которые обвиняли его в «германизме» и «мрачности». «Если во многих из моих сочинений предметом является ужас, — писал он, — то этот ужас не имеет отношения к Германии, он в моей душе».
«Ужас» души стал сюжетом рассказа «Падение Дома Ашеров», привлекшего естественное и всеобщее внимание. С годами рассказ этот, или скорее поэма в прозе, сделался классикой жанра. Во многом благодаря этому рассказу столь разные писатели, как Бодлер и Метерлинк, называли По своим учителем. Это история о невообразимых извращениях психики, перенесенная и в фантастическую, и в реальную обстановку, история, исполненная крови, мрака и тайны.
Родерик Ашер, последний представитель древнего захудалого рода, живет в особняке, окутанном «тлетворными таинственными испарениями, тусклыми, медлительными, едва различимыми, свинцово-серыми».[19] Существование Родерика проходит в постоянном, леденящем кровь страхе, который разделяет с ним его сестра, леди Мэдилейн, доживающая там же в особняке свои последние дни, страдая от тяжелой болезни, от которой ее не может спасти ни один врач. Она испускает последний вздох, когда повествователь еще находится в доме, и Родерик Ашер решает оставить ее труп на две недели в одной из ниш в стене старинного особняка. Далее начинается фантасмагория: стены раскачиваются, слышится металлический скрежет и раздается «немыслимый крик, от которого холодеет кровь». Худая как скелет и вся в крови, леди Мэдилейн поднимается со своего смертного ложа. Она была похоронена еще живой, однако при виде брата в самом деле умирает и тащит брата за собой. Рассказчик в ужасе убегает. Дом раскалывается пополам и падает в черное озеро или попросту в пруд, где и смешиваются органические и неорганические остатки. Мрачный, мастерски выстроенный сюжет с невероятным искусством можно интерпретировать по-разному, психологически и психопатически. Вот почему он и оказывается столь долговечным.
Многие рецензенты высмеивали «Гротески и арабески» как «неряшливые» или «бредовые», но были и другие критики, которые заговорили об уникальности прозы произведений По. Например, рецензент из «Америкэн мьюзеум» различил в рассказах «печать гения», а «Алекзэндерс уикли мессенджер» поставил По «в первый ряд американских писателей», тогда как «Сэтердей курьер» сравнила По с Кольриджем. Иногда утверждают, что По вел жизнь отшельника, что при жизни его не ценили. Разумеется, это не так. Многие хвалили и даже превозносили его. Он считался одним из самых знаменитых американских писателей, что, однако, не избавляло его от нищеты и лишений.
Так, за новое издание «Рассказов» он не получил ничего, не считая нескольких экземпляров, которые он мог продать сам. Двухтомник его распродавался плохо, и через два года издатели информировали По, что семьсот пятьдесят экземпляров издания остались нераскупленными.
Нищета вынудила По вновь поменять жилье, правда на сей раз удачно. С Шестнадцатой улицы семья перебралась в трехэтажный кирпичный дом вблизи реки Скулкил, находившийся на другом конце города, зато куда как более дешевый. Вблизи реки По чувствовал себя свободнее; он любил плавать, нередко отправлялся в путешествия на лодке. Очень часто, будучи на реке, он переставал грести и погружался в сны наяву. Миссис Клемм хозяйничала по дому, а Вирджиния занималась садом.
Однако полностью укрыться в своем убежище По не удавалось. Томас Данн Инглиш вспоминал, как «шел вечером домой и увидел человека, который никак не мог подняться из сточной канавы. Предположив, что некто споткнулся и упал, я наклонился и помог ему. Оказалось, это был По». Инглиш предложил проводить По до дома, и тот пошел, «выписывая по дороге кренделя и зигзаги». Чарльз Диккенс считал Филадельфию «красивым городом, но уж слишком правильным»: «Погуляв по Филадельфии пару часов, я почувствовал, что готов бросить ее ради какого-нибудь кривого переулка». По нашел собственный способ превратить прямую улицу в «кривую».
Когда в конце концов По и Инглиш добрались до дома, Мария Клемм открыла дверь и закричала: «Вы напоили Эдди, а теперь притащили его домой!»
Поделиться книгой: