Начало летоисчисления

– Позади гор ничего нет, потому что за горами кончается земля, – продолжал Тэт-он. – Иначе зачем были бы нужны горы, если бы они не отделяли наш мир от другого мира, куда каждый уходит после смерти. Сул видел другой мир.

Объяснение шамана походило на правду.

– Не встретил ли ты кого-нибудь из умерших? – спрашивали у Сула.

– Там были такие же люди, как мы, только разговаривали по-своему, – уверял Сул.

Но ему не верили.

– Они и должны говорить по-другому – ведь это совсем другой мир, – объяснил Тэт-он, и с этим тоже нельзя было не согласиться.

– Но вот же Муна – она пришла со мной оттуда.

– Пусть уходит назад, откуда пришла.

От женщины в страхе шарахались.

– Назовись: кто ты? Как тебя звали, когда ты жила среди нас? – допытывались у Муны женщины посмелее.

Но, видимо, Муна не помнила своей прошлой жизни, никого не узнавала, и даже слова, обращенные к ней, понимала с трудом.

Надвигалась зима, а путь в страну теней был долгим и нелегким. Сулу и Муне разрешили остаться до весны. А чтобы от них не было порчи другим, Тэт-он сделал обряд очищения. Их поставили на колени лицом к стене пещеры, на которой был высечен Большой Олень. Головы посыпали пеплом и сухой глиной – нет ничего целебней пепла и глины, а пятки прижгли углями. Сулу запретили сочинять и рассказывать сказки про другую страну: каждый сам узнает, как там, когда придет его срок.

В своей жизни Тингл не помнит ничего занимательнее, чем история Сула и Муны. Целую зиму провели они в племени Большого Оленя. И хотя после обряда очищения можно было не опасаться беды, их все равно сторонились из осторожности, особенно Муны.

У Тингла были способные руки: никто не мог сравниться с ним в обработке камня. Лучшие топоры и наконечники к стрелам изготовлял он. Еще он умел рисовать – каменным острием вычерчивал оленя на костях. Его олени были похожи на Большого, который украшал обрядную стену. Да рисовать иначе не было никому позволено. На этот счет был непререкаемый закон. Тайком, для сбея Тингл рисовал оленей иначе. И с ним ничего не случалось. Он все боялся, что у него начнут сохнуть руки, как обещал Тэт-он, но ничего не происходило, а руки его только крепли.

Тингл не однажды допытывался у старших: кто высек оленя на стене?

– Никто. Он всегда был. Разве может кто-нибудь из племени сделать такого оленя.

– Я бы смог.

За эти слова Тннглу надавали подзатыльников. Но подзатыльники были плохим доказательством. Тингл не верил ни старшим, ни Тэт-ону. Почему никто не мог высечь оленя, если он, Тингл, чувствовал в своих руках уверенность сделать оленя ничуть не хуже Большого? Даже лучше. Также не верил он и тому, что Сул пришел из страны теней, куда уходят и не возвращаются. Сул ничем не отличался от остальных, а умерших и погибших на охоте Тингл видел. Из них-то, конечно, ни один не возвратился.

Каждый взрослый охотник обучал кого-нибудь из подростков. Тингл попросился в подручные к Сулу.

Удача нескоро пришла к ним. Уже отощавшие от голода, они только на четвертый день загнали оленя. Они впервые заговорили, когда освежевали тушу, сами наелись и накормили двух собак, помогавшим им.

– Я не верю Тэт-ону, – сказал Тингл, – я верю тебе. За горами не страна теней, а большой мир. Когда я вырасту, я увижу его.

Сул положил на голову мальчика руку.

– Спасибо, – сказал он. – Человеку очень тяжело, когда ему не верят.

– Расскажи мне про ту страну, где живет племя Муны.

Сул рассказывал много. Он измучился молчанием. После того, как шаман запретил ему рассказывать про чужую страну, никто из соплеменников не решался заговорить с ним. Тингл был первым.

И мальчику тоже хорошо было с охотником. У Сула можно было спрашивать, о чем угодно, не рискуя получить шлепок или подзатыльник.

– Правда, что оленя никто не высекал на стене – он всегда был?

– Когда я был таким, как ты, – сказал Сул, – слепой Инг (он лишился глаз в схватке с рысью) рассказывал, будто давным-давно, неизвестно когда, в племени родился человек, который умел рисовать. И Большого Оленя высек он. С тех пор многие научились рисовать оленя. Но шаман сказал, что Инг лжет, и старика выгнали из пещеры. Он недолго прожил.

– Я бы сам смог высечь оленя. Только еще лучше, чем в пещере.

– Здесь недалеко есть малая пещера. О ней не все знают. Там много нарисованных оленей. Я уже был в ней, и со мной ничего не случилось. Если не боишься, я проведу тебя туда.

Весной Сул и Муна ушли в горы и не вернулись. В племени стали забывать про них.

Один только Тингл не забывал Сула. Помнил он и лицо чужестранки, озабоченное и скорбное. Женщины сторонились ее, она всегда была одинока, и это угнетало ее. Лицо ее просветлело только когда подошел срок возвращаться на родину. И хотя ей будет тяжело идти – вскоре она должна стать матерью – глаза Муны зажигались радостью всякий раз, когда она смотрела в сторону тяжелых скал, отгородивших Долину.

Однажды Тингл тайком начал обрабатывать податливый камень, из которого были сложены стены пещеры. Этот камень не годился на топор. Из-под рук Тингла появилась небольшая фигурка-он сам видел в ней женское тело, в котором созревала новая жизнь. Нос у Муны был крупнее, чем у женщин из племени Большого Оленя, и такой нос Тингл вытесал у своей каменной фигуры.

Он не слыхал рысьих шагов Тэт-она. Сухие и жилистые руки старого шамана вырвали у Тингла почти законченную фигуру. Тэт-он долго ее рассматривал и никак не мог взять в толк, что это изготовил Тингл. Меньше всего это походило на топор. И может быть, все кончилось бы благополучно для Тингла, не окажись рядом подростка Ала.

– Женщина, – сказал он. – Та самая, – узнал Ал, показывая пальцем на выступающий нос, – которая ушла туда, за горы.

– Еще и не ночь, только вечер: половина одиннадцатого, – сказал Моторин, с трудом разглядев при свете костра положение стрелок на своих часах.

– Жуть! – воскликнул Степан и скорчил страдальческую физиономию. – Целая ночь впереди! Мне от голода чертики начинают мерещиться.

– Отщипни крошку от своего энзе, – посоветовал Игумнов.

– От какого еще энзе?

– От плитки шоколада.

В начале сезона завхоз партии привез несколько плиток шоколада. Начальник разделил. Каждому досталось по полторы плитки. "Шоколад будет нашим энзе", – объявил он.

– Вспомнили. Я тот шоколад проглотил в первом маршруте.

– Вот теперь и страдай поделом, – усмехнулся Иван Николаевич. – Ладно, ставь котелок с водой, – смилостивился он.

Глаза Степана вспыхнули, как у кошки.

– Богу буду на вас молиться. От голодной смерти спасаете.

Вода закипела мгновенно. Игумнов достал из сумки плитку шоколада. Она была помята и переломана на несколько рядов. Когда развернул фольгу, рассыпалась на мелкие крошки. Но все же это был шоколад.

– Теперь, когда наши желудки прогрелись чаем и насытились шоколадом, можно продолжить поиски истины, – шутливо предложил Моторин. – Кое к чему мы уже пришли: древняя наскальная живопись помогла человеку развить способность мыслить абстрактно.

Игумнов переместил дальше от костра свой брезентовый чехол – он уже накалился и обжигал руки, как листовое железо. Брезент весь был в звездочках-дырах, прожженных искрами. Не первую ночь приходилось геологу коротать у таежного костра!

Собственно, можно ли было назвать сегодняшний костер таежным? Может, пещерным?

– Значение искусства в сотворении человека таким, каким он стал, мне кажется огромным. И действие его не мгновенное: изобразил, дескать, то-то и то-то, зрители запечатлели и облагородились, – нет, искусство воздействует на человека сотни и тысячи лет, постепенно научая его чувствовать и мыслить иначе и глубже, чем он умел. Но самый первый и самый крупный вклад на этом пути был сделан еще здесь-в пепщре первобытного человека. – Игумнов торжественно и значительно поднял руку и показал неразличимые сейчас стены грота, расписанные древним художником. – Отсюда пошло новое летоисчисление в истории всего живого на земле – летоисчисление человеческой эры. Были и другие очень важные вехи в развитии человека: первый каменный топор, изготовленный рукой дикаря, приручение животных, освоение огня, первый колосок, выращенный человеком, – но для начала отсчета человеческой эры, я бы выбрал это, – он опять протянул руку в направлении высеченных рисунков. – Когда "не хлебом единым" стало для человека непременным условием жизни. Да, каменный топор, приручение животных, возделывание земли дали больше, чем живопись, для того чтобы выжить. – Игумнов говорил громко, будто спорил с кем-то. – Но человек только тогда стал человеком, когда просто выжить для него стало мало.

Глава шестая

Совет старейшин постановил изгнать Тингла из племени на один срок. Сроком считался период от начала лета до первого снега. Потом он может возвратиться в Большую Пещеру. Одиночество должно образумить еретика, он научится верить словам жреца и поймет, что удел каждого смертного, чьи руки постигли мастерство рисунка, – изображать Большого Оленя. Никто еще не осмеливался рисовать покровителя племени раненым. А тем более никто не пытался рисовать рядом с оленем человека или вытесывать из камня роженицу.

В руке у Тингла тлеющая головня, позади за плечами, чтобы были свободны руки, привязаны лук, стрелы и топор.

Тингл решил поселиться в малой пещере, которую ему показал Суд.

В очаге еще сохранились погасшие угли костра, который они разводили тогда.

Прежде всего Тингл позаботился о дровах. Он не хочет, оставшись без огня, обращаться за помощью в племя. Он уже не маленький -в этом году встретил свою четырнадцатую весну.

После этого нужно было подумать о пище. Бездельничать времени не было.

Пламя осветило пещеру. Вспыхнули черные зрачки оленя, нарисованного на дальней стене. Этот был почти точной копией Большого Оленя из пещеры, где жило племя. Тингл взял из костра головню и приблизился к нему. Увидеть оленя на близком расстоянии труднее – несколько размашистых линий, плавно изогнутых в одном месте, в другом – скрещенных под острым углом. Но Тинглу не обязательно целиком видеть рисунок, он может распознать целое по детали. Только он видит мысленно совсем не такого оленя, какой нарисован, – а своего, другого. Он испытывает нестерпимый зуд в кончиках пальцев, так ему хочется прочертить на камне свои линии, иные, более точные, чем вырубленные до него. Сразу видно, что олень не живой,- на скале только его мертвый контур, как застывшая тень. Ведь у настоящего живого оленя мощно выпирают бока, шкура на них светится иначе, чем на холке, у сильного самца борода серебрится на свету. Оленю, высеченному на стене, не хватает этих живых изменчивых переливов света, чтобы ощутился напор мускулов.

Но тот, кто каменным резцом высекал эти линии, установил, того не желая, жесткий закон: только так! Давно уже никто не помнит его имени, но старейшины и Тэт-он не допустят никаких отклонений.

Тингл укрепил головню в трещине, выбрал из костра остывший уголь, и одним твердым размахом провел по известняку новую линию, перекрывшую оба старых рисунка…

Если бы не эта страсть, понуждавшая его даже в ненастные и голодные ночи высекать на известковой стене своего оленя, он не перенес бы изгнания и одиночества.

В тот год лесная земля не уродила ни грибов, ни ягод, на деревьях не было шишек. Не нажировавшие за зимнюю спячку сала медведи не собирались ложиться в берлогу. С ребрами, выпирающими сквозь мочки и колтуны облезлой паршивой шерсти, они бродили повсюду, потеряли осторожность, нерестали бояться огня и запаха дыма. Один из таких ошалевших медведей ночью забрался в пещеру, занятую Титулом. Они сплелись в борьбе на смерть – не окрепший подросток и отощавший, ослабевший медведь.

Когда соплеменники пришли за Тинглом, они нашли у холодного очага только два обглоданных лисицами скелета.

Никто не сумел разглядеть, что было изображено Тинглом на дальней стене грота.

***

…Теперь уже никто не опорил – нужно уходить из гор. На бесплодной каменистой земле не хватало скудного корма. А за горами – простор. Земля богата травой, мохом, ягодами, грибами… В реках не выводится рыба. Тучные стада диких оленей свободно пасутся посреди обширных долин.

Вначале сведения про изобильные земли были чересчур туманными. За снежными горами побывали одиночки – самые отчаянные и непоседливые охотники, которые не посчитались с суровым запретом. Из них лишь немногие возвратились назад: одни погибли в пути на горных перевалах, другие пристали к чужому племени.

Многое в рассказах странников выглядело невероятным, неправдоподобным, загадочным. Старейшины принуждали дерзких охотников отречься от собственных слов, признать, что все это одни выдумки, бредни. Тех, кто упорствовал, изгоняли из пещеры. Но, даже оставаясь изгоями, люди эти будоражили воображение многих, особенно молодых охотников.

В длинные зимние ночи, сидя возле пещерного огня, кто-нибудь вспоминал про все чудесное, невероятное, рассказанное людьми, побывавшими за горами. Слушали не прерывая, затаив дыхание. Никакие окрики старейшин и вождя не действовали. Дерзкое желание увидеть сказочные земли своими глазами зрело в душе отважных.

Едва наступала весна, новые отряды смельчаков направлялись в рискованный путь. Все труднее было заставить людей племени не верить в рассказы возвратившихся из Загорья.

Каждый новый сезон прибавлялось число непоседливых.

Уже не только юноши, но и многие молодые женщины отваживались пускаться в неизвестную страну. Иные из них, по слухам, навсегда осели на богатых землях. Уже подрастало поколение охотников, родившихся в Загорье. И те, кто весной дерзали идти за горы, находили у них поддержку и приют.

И настал день, когда племя снялось. Первыми в Загорье направились молодые охотники. Они подыщут места стоянок, наметят безопасный путь через горы. Почти все они до этого уже побывали в Загорье. Их влекло новое. Никто даже не проронил слезы во время прощального обряда.

Племя снялось двумя днями позже. Вой женщин и плач детей сопровождали последний обряд у стены Большого Оленя. Руки шамана тряслись, в узких глазах, обесцвеченных невзгодами, стыли слезы, голос звучал глухо, будто из тумана. Даже самые несмышленые малолетки сознавали: происходит нечто особое, небывалое, пугливо жались к женщинам, таращили глаза на костер на полуобнаженное тело старого Хеба. Он пытался кружиться и прыгать, как предписывал обычай. Однако его движениям не хватало легкости. Хеб с трудом отрывал ноги от пола, неуклюже взмахивал тощими костлявыми кистями. Кое-как ему, наконец, удалось распалить себя. Лицо шамана одеревенело, взгляд застыл, как у мертвой птицы, прыжки сделались непринужденными, стремительными. Он добавил еще немного пылу, еще… и вот под сводами пещеры разнесся его последний вскрик – и шаман рухнул на каменный пол.

Наступила долгая тишина. Все завороженно ждали продолжения. По традиции шаман должен начать оживать: вначале непроизвольно вздрогнет коячик пальца на руке, потом оживут кисти, расширится грудь, послышится тихий вздох… Но ничего этого не произошло. Тело шамана оставалось недвижимым возле угасающего костра.

Вилк, преемник Хеба, наклонился к шаману. Тот был еще жив, но продолжать обряд не мог, не было сил. Вилк направился в жертвенный угол, обеими руками поднял над головой каменную статуэтку. Это была Муна – покровительница рода, хранительница очага. Теперь и она тоже отправится в дорогу вместе с племенем. Ей предстояло дарить свои милости людям под другим кровом. Пещера, где всегда жило племя, скоро опустеет.

Из рассказов, побывавших в Загорье, было известно, что Муна почитается и у тех, кто давно покинул племя и поселился в неведомой земле. Только люди живут там не в просторной пещере, а в тесных жилищах из оленьих шкур. В каждом шатре у них свое изображение Муны, либо вытесанное из камня, либо вырезанное из кости, из дерева, либо слепленное из глины. У племени была одна Муна – самая древняя, неведомо кем и когда высеченная. Она всегда стояла в каменной нише, следя оттуда за всем, что совершалось в пещере, прислушивалась к разговорам у костра.

Необходимо заручиться ее поддержкой. Вилк сознавал, что Муна не сразу и не легко согласится покинуть пещеру. Никому не известно, сколько времени пробыла она здесь. Разве ей захочется покинуть обжитое место? Нужно объяснить ей, почему племя не может дольше оставаться в теснине, где мало тепла, где не хватает угодий, где охотники каждый сезон добывают все меньше и меньше пищи. Далеко не все, даже молодые и здоровые доживают до.новой весныпомирают от истощения. Муна не может не одобрить решение старейшин покинуть пещеру. Такова судьба племени.

– Прости нас, Муна. Мы оставляем кров хранимой тобою пещеры. Не прогневись, помоги нам в нелегком пути, защити нас, сохрани наших младенцев, дай им вырасти сильными и ловкими, чтобы они могли приносить тебе щедрые дары – горы свежего мяса, тучного от обильного корма. Дай силу и ловкость молодым, терпение и мудрость бывалым. Благослови нас в путь.

Люди слушали речь Вилка, обращенную к Муне. Мысленно каждый повторял слова и с надеждой смотрел на каменную фигуру женщины в руках шамана. Отсветы костра плясали по ее скорбному лицу. Она знала, что путь предстоит нелегкий.

…Хеб открыл глаза. Слабо тлели угли. В сумраке невозможно было разглядеть, есть ли еще кто-нибудь в пещере, кроме него.

– Вилк, – позвал шаман.

Он не сразу сообразил, отчего ему стало жутко, и, только дважды повторив напрасный зов: "Вилк, Вилк", – понял, что его напугал собственный голос – он прозвучал непривычно, пугающе. В пещере было пусто.

Шаман сел. А когда пригляделся к сумраку, различил чью-то смутную фигуру по другую сторону очага.

– Кто здесь? – спросил Хеб как можно тише, чтобы не слышать эха в пустоте пещеры.

– Это я, Уэн, – отозвался человек.

В пещере остались еще несколько дряхлых стариков и старух. Они сидели недвижимо и беззвучно. Никто из них не вынес бы далекого пути.

Племя позаботилось о них: снабдило дровами и пищей, которой хватит всего лишь на несколько дней. Уделить больше им не могли: пища нужнее будет тем, кто отправился в путь, в манящее одних и пугающее других неизвестное Загорье… Что-то ждет их там? Что-то будет теперь с племенем? Жаль что они не могли взять с собою изображение Большого Оленя. Вся надежна у них только на Муну, на доброту и щедрость ее женского сердца.

– Помоги им, Муна. Не оставь их своими милостями, – тихо прошептал старый шаман.

"Хорошо, что я здесь в пещере, – подумал Хеб, – Иначе я умер бы в дороге далеко от Большого Оленя. Вряд ли моя тень смогла бы возвратиться назад. Неизвестно где бы пришлось ей скитаться".

Под гнетом пустоты ни у кого не было решимости начать разговор. Да и о чем было говорить? Все и так ясно. Они молча понемногу подкладывали в огонь. Он не грел, только светил. Дрова нужно было беречь. Заготовить еще они не смогут. Для них не было ничего страшнее темноты. Нужно было чуть-чуть поддерживать костер, чтобы хотя бы смутно видеть стену с изображением Большого Оленя.

***

Промозглая сырость тянулась в грот. Угли, припорошенные пеплом, чуть алели и попыхивали.

– Подъем! – весело скомандовал Игумнов.

Зашевелились чехлы, высунулись две головы.

– Как там погодка? – поинтересовался Степан.