Заповедник чувств

– Нет, идти в будущее, – возразил Тресбли.

– Но… сами вы?.. Вам удалось испытать какое-нибудь из тех прошлых чувств? – спросил я.

– Да, – спокойно произнес он. – Я изобрел отключатель на очень малой мощности: ведь расход энергии строго контролируется. Правда, он действует в небольшом радиусе. Но и этого было довольно, чтобы узнать многое. Потом аварийная служба обнаружила его и изъяла. Мне еле удалось избежать вычеркивания памяти – только потому, что я считаюсь редким специалистом. Теперь я поддерживаю в себе бодрость тем, что противлюсь всему тибианскому. Хотя бы подслушиванию. Скоро ты поймешь, как много это дает. Я умышленно занимаюсь порчей ДС – не хочу, чтобы слушали, о чем я беседую с друзьями.

Едва он произнес это, мы услыхали шум подъехавшей косты. Тресбли кинулся к магниту. Я стал помогать ему. Мы успели засунуть магнитную чуху в тайник, и блок стены вдвинулся на свое место.

– У меня тут вмонтировано изолирующее устройство – им не обнаружить магнит, – сказал Тресбли, вытирая пот.

Вошли трое в форме служителей аварийной команды, неся перед собою кривулины прощупывателей. Они обшарили весь дом: стены, потолок и пол, но ничего не обнаружили. Тресбли с иронической усмешкой наблюдал за безуспешными их потугами. Я испытывал странное волнующее ощущение, когда усики искателя скользили как раз в том месте, где была спрятана чуха. Никогда в жизни я не волновался так, как в эти несколько минут. Неужели страх, если его побороть, может доставить столь же отрадное волнение! Очень смутно я начал понимать что такое гордость.

Аварийщики связались с центром.

– Теперь слышно отлично, – ответили оттуда.

– Решительно ничего не понимаю, – заявил служитель, обращаясь к хозяину дома. – Почему-то по вашему каналу в течение получаса поступали искаженные сигналы, будто на участке прорвался космический шум. Но ведь это невозможно!

– Разумеется, невозможно, – подтвердил Тресбли, спокойно глядя в лицо старшего служителя.

Больше в этот день мы ни о чем серьезном не говорили. Тресбли царочно несколько раз справлялся, как работает его канал. Из центра отвечали: "Все в порядке". Я чувствовал себя заговорщиком.

Я уходил от него с сожалением.

Мы виделись еще несколько раз. Тресбли расстраивал слухач ненадолго – мы успевали перекинуться необходимыми словами, и он прятал чуху в тайник. Я подумал установить такой же магнит у себя. Моей страстью стало делать и думать не так, как предписывалось законами Тибии.

Но скоро это перестало удовлетворять меня: захотелось испытать настоящий страх – узнать, способен ли я одолеть его.

Я рыскал на своей межкосте по планете в поисках страха. Лучше пережить одно мгновение настоящего большого чувства, чем всю жизнь кваситься под опекой ВСБ. Я направил свое летающее корыто-ящер прямо на торчащие скалы, но раньше, чем достиг опасной зоны, включился ВВАДУ (вневременное автоматическое дистанционное управление), и моя межкоста выписала изящную петлю над самой макушкой горы. Я туловищем навалился на рули, но мои усилия были напрасны.

Бесстрастным голосом ВВАДУ предупредил:

– На обеспечение вашей безопасности израсходовано 2,4 миллиэлектронвольта сверх нормы. На два месяца вы лишаетесь права пользоваться межкостой. По прибытии в ближайший порт регистрации вам будет предъявлена квитанция на штраф.

Вот и все, чего я добился. Два месяца вынужден буду прозябать в своем квартале и посещать клуб коллективных развлечений. Было от чего прийти в негодование.

Неожиданно это чувство развлекло меня, и я обрадовался ему. А если оно способно доставлять удовольствие, почему бы не попробовать еще раз. Черт с ним со штрафом! Я оторвал пуговицу от шлема и запихал ее между рычагами рулевого управления. Я сделал разворот и снова пошел в пике на скалы Я почти достиг цели, но в это время пуговица с бряком выскочила из зазора – межкоста взвилась кверху почти по вертикали. Даже видно было струйку пыли сорванную вихрем с каменистой вершины.

Когда ВВАДУ объявил мне штраф, на этот раз четыре месяца, – я заспорил.

– За что? – фальшиво и гнусав пробормотал я, внутренне ликуя, что мой голос звучит почти искренне. – Я не виноват, что проклятая пуговица заклинила рули. Она попала туда случайно.

– Подозрительная случайность

– Совершенно верно, – поспешно признался я, чутьем угадав, что на этот раз лучше кое в чем согласиться, не спорить. Прежде мне бы никогда и в голову не пришло солгать – это запрещалось.

ВВАДУ поверил мне и скостил штраф наполовину. Все же четыре месяца скуки были мне гарантированы, а добился я небольшой радости, что обманул ВВАДУ. Однако поединок с ним закончился не в мою пользу. это нужно было признать.

Торопиться домой не было никакого резона, я направил межкосту в просторы океана. Внизу на приволье бесцельно зыбились волны. Блеск солнца знойно трепыхался на вечно неспокойной поверхности океана Показалась цепочка островов, перепутанных в сложные зигзаги, будто петли заячьих следов. Острые пики базальтовых скал поднимались из глубины. вода яростно билась между утесами. Всюду только чахлые кусты да мох лепились по отвесам.

Внезапно вдалеке, там, где копалась гряда архипелага, из моря поднялся большой остров. Вначале мне показалось: он повис над краем горизонта. Вслед за тем ослепительным белым пятном вынырнула из зелени терраса многоэтажного здания на берегу.

Я глянул на карту – и остолбенел: остров не был обозначен.

Я услыхал металлический голос ВВАДУ:

– Джекли Видор, немедленно возвращайтесь назад – впереди запретная зона!

Я и не подумал изменить направление полета.

– Джекли Видор, немедленно возвращайтесьвпереди запретная зона!

Странно, что ВВАДУ не пытается изменить мой курс – ведь это можно сделать и без моего ведома.

– Джекли Видор, немедленно расклиньте автоблок.

Краем глаза я глянул на индикаторный щит и увидел, что моя пуговица, выскочившая давеча из рулевой системы, прочно засела между центральными клеммами. Дьявольщина, как немного нужно, чтобы получить свободу!

Что-то древнее, подспудное овладело моим сознанием, моими чувствами. Я направил своего ящера на видневшиеся в глубине острова скалистые выступы. Теперь-то уже ничто не помешает мне изведать настоящее чувство.

Терраса курортного здания, выводившая на море, мелькнула подо мной. Несколько человек, развалясь в шезлонгах, поглядели мне вслед. Мне почудилось, что среди них была женщина, но сказать это уверенно я не мог.

Скалы мчались на меня, вырастая, – мне видны были расщелины и осыпи внизу. Белая лента свисала с одного из уступов. Межкоста роняла скорость, но повернуть назад, чтобы сделать новый круг, я боялся: пуговица, давшая мне свободу, могла выскочить – тогда все пропало, больше такой случай уже не подвернется.

Передо мной оказался уступ – почти ровная площадка на половине высоты гор, покрытая глыбами. Цепкие лапы диких кустарников оплели камни. Колеса скользнули по глыбам, винт врезался в чащу – яркие брызги молодой зелени разлетелись от его хлестких ударов. Ощепки веток желтели свежей древесиной. Носом я ткнулся в ветровое стекло, коленями и локтем врезался в большой щит – от резкой боли потемнело в глазах. Никогда прежде я не испытывал ничего подобного. Стихийно возникшее чувство заставило меня действовать молниеносно.

"Может вспыхнуть мотор", – сверкнула мысль и я выкатился из кабины на камни.

Из носа капала кровь, но я не обращал на это внимания. Мне даже некогда было подумать: почему же я все-таки пострадал при падении? Местная ВСБ должна была предохранить меня от любой случайности.

Межкоста вздрагивала и мелко дрожала после недавнего напряжения. Гулко бухал остывающий кожух. Я обошел вокруг нее и, когда понял, что ничего больше не произойдет – пожара не будет, снова залез в кабину, отстегнул ящик с запасом провизии.

Приближался вечер. До темноты я не успею спуститься к морю. Я решил ночевать в лесу, только выбрался на берег ручья.

Скоро наступила темнота, вначале густая и плотная, как обычно в этих широтах. Потом в небе блекло засветилась Тропа Валенты – древнее название пояса астероидов. Вдали от них ярче горели звезды. Первый раз за свою жизнь я засыпал под открытым небом и слушал сквозь дремоту неумолчный рокот водопада. Ветер размахивал над моей головой темными лапами веток.

Я видел поразительные сны, со мной творилось чтото небывалое. Собственно, ничего не происходило, меня удивляло только испытываемое во сне чувство. Вновь и вновь я видел последние мгновения моего своевольного полета: внизу мелькал брезентовый навес над террасой курорта; я успел подробно разглядеть лица людей, особенно одно из всех – женское. Женщина смотрела на меня удивленно. И мне сделалось необыкновенно отрадно. Ничего подобного я не смог бы вообразить себе прежде. Я готов был смотреть в ее глаза бесконечно и с восхищением. Мне даже чудилось, будто я различаю цвет ее глаз – они были серыми, и вижу ее улыбку. И меня терзал страх, что вот сейчас я врежусь в скалы и меня не станет, и я никогда не увижу больше ее лица. Слово "страх" само пришло ко мне во сне. Что она могла значить для меня – одна из сотни тысяч эквивалентных мне, моей натуре. Закон эквивалентности человеческого взаиморасположения открыт давно. По этому закону каждый индивид одного пола может рассчитывать на симпатию по крайней мере ста тысяч индивидов другого пола. Стоит сделать запрос в общественный соединитель, как тебе немедленно назовут десять адресов женщин, готовых отозваться взаимностью на твое чувство, и при желании главная контора поможет организовать встречу. Во сне же у меня появлялось невероятное заблуждение, будто я хочу видеть только эту женщину, лица которой я даже не разглядел.

Прошла ночь и забрезжил рассвет. Горизонт, будто приподнятый ввысь, синим овалом моря огибал сушу. Лишь один островок из архипелага потгадал в поле зрения, да и он растворялся в блеклой дали.

Я взглянул на неуклюжую неподвижную межкосту, застрявшую среди россыпи, и начал спуск. Напрасно искал я хоть какую-нибудь дорожку, мне встречались только обрывки звериных троп, но ни одна из них не вела книзу – они полукружиями опоясывали склон горы. Пришлось продираться сквозь колючую чащу. Ползучие растения – синеплодые кливы – цеплялись за мои штанины, иглами царапали ноги. От их ядовитых ожогов зуделась кожа, я оступался, падал в расселины камней, умножая число ссадин на теле. От удивления я почти не замечал боли. Отчего ВСБ не оберегает меня? Это было совсем непонятно. Я не мог поверить в это. Я решил испытать установку ВСБ и прыгнул с обрыва. Я не разбился о камни только потому, что попал в такое густое сплетение веток, что повис на них. Зато распорол себе ногу до крови и от боли начал хромать.

В обычных условиях, если бы я даже сорвался с вершины скалы, ВСБ доставила бы меня на землю невредимым без малейшей ссадины. Если бы кто другой рассказал мне вот этакую историю, я рассмеялся бы ему в лицо. Но ведь и мне никто не поверит – разве что кровь и царапины убедят. Впервые мне захотелось увидать людей, чтобы рассказать кому-нибудь о странном происшествии. До этого я встречался только по необходимости: законом предписывалось не менее четверти времени проводить в обществе, потому что человек вне общения с себе подобными через полторы недели превращается в дикаря – так гласил закон.

Мои приключения на этом не кончились. Кое-как выбрался я на узкую звериную тропку: она юлила посреди непролазной чащи, колючие ветки со всех сторон хлестали меня безжалостно. О том, что такая боль возможна, я и не подозревал.

Внезапно впереди я услыхал грозное пощелкивание и глухой шип. Я замер и насторожился. Вначале я ничего не различал в густой тени, в суматошном переплетении лиан и деревьев. Потом внезапно поймал чужой взгляд – два зеленых огонька, две мерцающие точки, как потухающие угли, светились на высоте нескольких метров впереди меня. Потом я различил притаившегося зверя – это был дикий змар. Распластав на корявом суку свое гибкое хищное тело, постукивая по бокам напряженно изогнутым хвостом, он смотрел на меня в упор. Настоящий живой змар! И не в клетке зоопарка, а на воле! Мгновенный ужас ослепил меня – я почувствовал себя беззащитным, беспомощным. Все эти чувства прятались где-то в подспудной глубине натуры. Я не способен был ни действовать, ни рассуждать здраво. Я упал ничком, ткнулся носом в пахучую землю, удобренную прошлогодней листвой, уже истлевшей. Прелый запах мертвых растений переносил меня в нереальный мир давно прошедшего дикарского века, когда люди были предоставлены сами себе. Я был наедине с природой. Проносились обрывки мыслей. Сырая земля холодила лицо. Мне хотелось зарыться в нее, спрятаться, исчезнуть.

Змар легким прыжком бросил свое пружинистое тело на тропу. Ядовитое дыхание хищника опалило меня. Кончики его усов щекотали шею. Он лапой тронул мое плечо, не выпуская когтей, будто хотел убедиться – мертв я или притворился. Моя жизнь зависела от настроения зверя: он может уйти от меня, не тронув, или перешибет мне позвоночник одним ударом. Я перестал дышать и сжался в комок. Это было унизительное состояние, лежать в такой жалкой позе перед диким животным и не сметь шелохнуться. А ведь я царь природы. Неожиданная ярость пробудилась во мне – будто воскресли инстинкты предков. Я вскочил на четвереньки и внезапно, даже для себя, прорычал в зловонную пасть змара. Зверь отпрянул и, выпустив когти, скребнул по моему плечу. Я поднял валежину и двинулся на змара. Мы рычали друг на друга. Он пугливо косил глаза на суковатую палку в моих руках.

И змар отступил. Он повернулся ко мне спиной, длинный хвост, изогнутый книзу, был спрятан между задними лапами. Он отступал в чащу, по пути оскаливая пасть в мою сторону. Потом он скрылся, я слышал только треск сучьев.

Один, стоя посреди леса, я торжествующе смеялся. Гордость распирала меня: я вышел победителем в стычке со змаром. Но не только с ним, я подавил страх в самом себе, я заставил себя поднять голову – и принял бой. Змар в три раза сильнее меня, но он отступил. Я победил потому, что я человек.

Я шел без всякой осторожности, наступая на трескающие сучья. Попал на осыпь, стекающую вниз по склону. На этой крутизне даже кустарники не держались. Мне была видна желтая крыша здания, где должна быть женщина, лицо которой я видел во сне. Всей тяжестью я ухнул вниз и, перевертываясь и ударяясь об острые камни, скатился к подножию. Невдалеке тек ручей. Я промыл раны. Кровь запеклась на разодранных рукавах. Я не стал ее отстирывать. Метины, оставленные когтями змара, наполняли меня гордостью.

Я поспешил к пустынному санаторию.

Вокруг здания был разбит парк, рассеченный по диагоналям широкими аллеями; узкие дорожки, засыпанные красным песком, соединяли главные аллеи ровными полукружиями. Парк был отделен от леса решетчатой оградой. Я легко перескочил через нее.

Двое толстяков в пижамах встретились мне. Они о чем-то разговаривали, когда я прошел мимо скамейки, на которой они сидели. Оба изумленно посмотрели мне вслед.

От фасада санатория три дорожки плавно спукались к берегу моря. Несколько человек загорали на пляже, другие сидели на террасе в тени навеса. Я заглядывал во все окна, осматривал все балконы, разыскивая женщину. И я увидел ее. Она стояла на балконе второго этажа вполоборота ко мне. Я видел только ее плечо под прозрачной синей кофтой и затылок с зачесанными кверху волосами, но я сразу узнал ее. Я хотел окликнуть, но она ушла в комнату. Дверь за ней осталась открытой.

Я прыгнул на перила нижнего балкона. Обрюзгший мужчина, развалясь в шезлонге, обернулся на шум и окаменелым взглядом посмотрел на меня. Я подпрыгнул и руками ухватился за выступ, подтянулся и влез на балкон, где только что стояла она. Сегодня я вообще действовал не как обычно: мне почему-то и в голову не пришло, что можно было войти через дверь.

Сквозь стекло мне была видна кровать и высокое зеркало. В нем я увидел отражение ее лица. Короткое удивление мелькнуло в ее взгляде. Неожиданно она улыбнулась и повернулась ко мне. Да, это была она! Мне казалось, я знаю ее давно – всегда. Мы только случайно до сих пор не встречались. Я вошел в комнату.

– Это ты? – сказал я.

– Что? – не поняла она.

– Это ты была вчера вечером на балконе?

– Я, – ответила женщина и шагнула мне навстречy. – Я сразу догадалась, что это ты пролетел над нами. Что с тобой было? – спросила она, увидев пятна крови на рубашке.

– Я дрался со змаром и победил его. Ты не веришь мне?

– Я верю тебе. Ты не похож на остальных. Откуда ты и кто?

– Ты тоже не похожа на других. Ты светлая. – Я и сам не знал, почему я сказал "светлая", но она в самом деле была особенная. – Ты снилась мне сегодня, – добавил я.

– Ты потерял много крови. Тебе нужно лечь в постель, – засуетилась она вдруг.

Я продолжал бормотать, уже и совсем бессвязно, про ночные сны, про то, как дрался со змаром. Теплые ее ладони касались моих щек, лба… Она убедила меня лечь в кровать. Простыни были прохладны и чисты, их свежесть ласкала утомленное тело. Только сейчас я почувствовал усталость.

Она обмыла мои раны.

Когда она ушла ненадолго, я с изумлением осмотрел ее комнату: длинные полки, заставленные книгами – кто теперь читает их? – фонотека музыкальных лент и старинные цветные картины, развешанные на стенах, мраморный осколок, должно быть, из внутренней облицовки стен древнего храма – все было собрано в ее комнате.

Она принесла.. сладкого вина и дала мне выпить большой бокал.

– Тебе нужно уснуть, – сказала она.

– Зачем здесь это? – спросил я, обводя взглядом стены и углы комнаты. – Ты читаешь и слушаешь музыку?!

– Да… Хочешь что-нибудь услышать? – Она порылась в фонотеке и достала небольшую зеленую катушку. – Я поставлю так, что будет совсем тихо: если ты захочешь уснуть, тебе не помешает.

Она включила фонотон; из овального ящика полился беспрерывный поток звуков – они казались мне однообразными, все на один лад. Это, должно быть, очень давняя запись – такую музыку теперь не исполняют: ее бы никто не стал слушать. Неужели было время, когда слушали? Меня в самом деле начало клонить в сон, я чуть было не зевнул. Вдруг в одном месте внезапный взрыв звуков поразил меня и заставил прислушаться. Все-таки какой-то слабый отклик музыка вызывала во мне. Я вспомнил горящие глаза змара и услышал запах прелой земли…

– Что это? – спросил я.

– Трибальд, – ответила она.

Трибальд, Трибальд… – да ведь это чуть ли не самый древний композитор, – смутно припомнилось мне.

Слушая музыку, она с внимательным любопытством косилась в мою сторону. У нее были крупные черты лица: прямой нос начинался небольшой горбинкой сразу от переносицы, широко расставленные глаза чуть суживались к вискам, рассеянный комнатный свет просвечивал ее тонкие ноздри, строго очерченные губы поверху были обведены легким темным пушком. Встретив мой взгляд, она тихо улыбнулась.

– Тебя как звать? – спросил я.

– Хилина. А тебя?

– Джекли.

– Тебе что-нибудь говорит эта музыка, Джекли?

– Очень немного, – признался я.

– Это уже что-то. Если бы ты не побывал на этом острове и не встретил змара, ты бы ничего не почувствовал, как все.

– А ты встречала змара?

– Нет.

– Но ты же любишь музыку, я вижу по твоему лицу.

– Я уже давно на этом острове. Мой отец президент Демотронного кабинета. Врачи признали у меня нервное расстройство и разрешили лечиться на острове. Сюда допускаются только члены правительства и, совсем редко, их родственники.

– Что это за остров? Почему его нет на карте?

– Этот остров – заповедник чувств. Когда устанавливали ВСБ, решили оставить один этот остров без защиты – сделать здесь общедоступный музей, чтобы люди видели, какие блага им дала ВСБ… Но первые же экскурсанты начали завидовать здешней привольной жизни и не хотели возвращаться отсюда. Их приходилось выселять силой. Тогда и постановили: допускать на остров только членов правительства. А чтобы об острове не было и слуху, уничтожили старые карты, а на новых остров не обозначен. Тебе чудом удалось проникнуть сюда.

– Это чудо – большая круглая пуговица от моего летного шлема, – сказал я и объяснил ей, как получилось, что ВВАДУ не смог повернуть мою межкосту.

– Теперь ты не захочешь уходить отсюда.

– Я уже не хочу.

– Тебя увезут насильно, возможно, даже сделают прочистку памяти.

– Я не дамся.

– Тебя кто-нибудь видел здесь?

Я рассказал ей про толстяков, встреченных в конце аллеи, и про человека, который видел, как я взбирался на ее балкон.

– Тебе нужно немедленно скрыться. Они придут за тобой.

– Я стану драться, – сказал я, откидывая одеяло.