Должен был, равно и Камилл, суровой
Бедностью тесним и именьем скудным,
Дедов наследством.
Словно древа ствол у Марцеллов слава
С каждым днем растет, и средь них сверкает
Юлиев звезда, как в светилах меньших
Месяц сияет.
О отец и страж ты людского рода,
Цезаря тебе: пусть вторым он правит,
Царствуй ты первым.
Все равно, триумф заслужив, кого он
В Рим введет: парфян ли смиренных, Лаций
Мнивших взять, вождей ли индийцев, серов
С края Востока, —
Пусть на радость всем он землею правит,
Ты ж Олимп тряси колесницей грозной,
Стрелы молний шли нечестивым рощам
Если, Лидия! — Телефа
Выю (розовый цвет!), белые Телефа
Руки хвалишь ты, — горе мне! —
Желчью горькой во мне печень вздымается.
Нет ума у меня тогда,
Нет и краски ланит! Слезы, что катятся
По щекам, уличат меня,
Как глубоко горю жгучим я пламенем.
Да, горю, — если снежные
Иль на губках останется
Долгий знак от зубов юноши буйного.
Если б ты меня слушалась,
Ты отвергла б навек — грубо пятнающих
Нежность уст, что со щедростью
Напитала своим Венера нектаром.
Втрое счастлив и более,
Знает прочные кто узы! Постыдными
Не разъята раздорами,
О корабль, вот опять в море несет тебя
Бурный вал. Удержись! В гавани якорь свой
Брось! Ужель ты не видишь,
Что твой борт потерял уже
Весла, — бурей твоя мачта надломлена, —
Снасти страшно трещат, — скрепы все сорваны,
И едва уже днище
Может выдержать грозную
Силу волн? Паруса — в клочья растерзаны;
И борта расписные
Из соснового дерева,
Что в понтийских лесах, славное, срублено,
Не помогут пловцу, как ни гордишься ты.
Берегись! Ведь ты будешь
Только ветра игралищем.
О, недавний предмет помысла горького,
Пробудивший теперь чувства сыновние,
Не пускайся ты в море,
Хитрый в Трою когда на корабле пастух
Вез Елену с собой гостеприимную, —
Вверг в бездействие вдруг ветры Нерей, чтоб им
Злые судьбы из вод вещать:
«Не к добру ты введешь в дом к себе женщину,
За которой придет многое воинство
Греков, давших обет брак уничтожить твой
Вместе с царством Приамовым.
Сколько пота, увы, людям, коням грозит!