Хорошая плохая девчонка

Скотт Брэдфилд

Хорошая плохая девчонка

Во мне душа испорчена светом…

Григорий Печорин (М. Ю. Лермонтов. Герой нашего времени)

День первый

Прежде всего я хочу обратиться с просьбой ко всем читающим эти строки. Я прошу вас поверить в то, что мои признания идут от чистого сердца, в котором теплится искренняя надежда на искупление моих грехов. Не будучи католичкой или протестанткой (или какие там еще бывают религии), тем не менее я верю в силу внутреннего самоочищения — а именно в то, что люди должны раскрыть миру самые свои сокровенные секреты и психологические травмы, чтобы окончательно излечиться. К тому же я надеюсь, что моя честная и полная глубокого раскаяния исповедь позволит семьям тех, кому я причинила вред, понять причины и мотивы, которые двигали мной в том или ином случае.

Однако моя главная цель — это, пожалуй, помочь самой себе. Я бы хотела самоутвердиться в том, что вне зависимости от того, кем считают меня люди, на самом деле моей натурой управляют хорошие помыслы. Возьмем, к примеру, все эти газетные вырезки, которые я читала о себе. Все они пестрят фразами, крайне преувеличивающими мои так называемые плохие человеческие качества: «враждебность по отношению к мужчинам», «бессмысленная жестокость», «лживость», «неразборчивость в связях» и «отсутствие моральных устоев». Последнее, надо признаться, меня несколько смешит.

Не знаю, как вы, но если бы мне потребовались эти самые «моральные устои», то я бы уж точно не стала искать их в национальных газетах или на телевидении.

Тем же из вас, кто не читает газет и не смотрит телевизор, я хочу представиться как Ева Адаму, то есть в самом что ни на есть первозданном виде, в котором только может открыться женщина взору мира.

Я только надеюсь, что вы отбросите прочь все предубеждения относительно меня, хотя бы до тех пор, пока я не окончу свое повествование.

Презумпция невиновности. Вы слышали когда-нибудь это выражение?

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Итак, меня зовут Дэлайла Риордан,[1] я родилась в тысяча девятьсот восемьдесят первом году, когда Окленд в последний раз завоевал Суперкубок, как любил напоминать мне мой отец. По мнению моего многоуважаемого папочки, мое рождение и окончательное поражение «Оклендских Рейдеров» были тесно взаимосвязаны, как, по крайней мере, он не раз язвительно заявлял мне впоследствии.

Многие помнят моего отца по его добрым делам, которые он сделал для нашего городка, — например, он преподавал алгебру в младших классах средней школы и тренировал школьную команду по боулингу. Однако я чаще вспоминаю его только по едким замечаниям в мой адрес, в частности касающимся поражения его любимой футбольной команды или же моих вечерних прогулок с друзьями. Он называл все мои знакомства «беспорядочными случайными связями», что в его устах звучало примерно как «спать со всеми подряд».

Мой отец по натуре был веселым человеком, и у него всегда наготове была улыбка для всех, и, насколько я его помню, он никогда не выходил из себя в какой бы то ни было сложной ситуации. Но в то же самое время он был гораздо сложнее, чем это первоначально казалось любому непосвященному человеку.

Что в принципе можно сказать практически про каждого из нас.

В общем и целом я росла счастливым и довольным ребенком с позитивным взглядом на окружающий мир, и если бы не суровые погодные условия северо-восточной части Коннектикута, которые вынуждали меня часто оставаться дома, то мое детство можно было бы назвать абсолютно безоблачным.

Не поймите меня превратно. Конечно, мне нравилось проводить время в подвальчике нашего дома в Эшфорде, где я разворачивала военные действия, направленные на уничтожение пауков, и учила их понятию демократии. Однако, думаю, вы согласитесь с тем, что плацдарм такого рода не является идеальной детской площадкой.

Маленьким девочкам (в равной степени и маленьким мальчикам) совершенно необходим солнечный свет и игры на воздухе для того, чтобы в конечном счете они выросли и превратились в полноценных членов общества.

Чего, боюсь, как раз и не случилось с вашей покорной слугой.

Мораль моей истории в том, чтобы показать миру, как часто мы вырастаем и делаем вещи, которых совсем не намеревались делать, будь то плохие вещи, или хорошие, или что бы там ни было. Однако, если поразмыслить, это вовсе не так уж плохо, особенно если учитывать, что свобода выбора дает нам право решать, кем быть — Адольфом Гитлером или же матерью Терезой.

Но парадокс в том, что ты не можешь быть хорошим человеком, если у тебя в жизни не было выбора плохого пути, как говорил мой отец. И наоборот.

Мне придется отложить повествование о своей жизни до завтра, потому что мой охранник предупредил меня, что сейчас погасит свет.

День второй

Завтрак был, как обычно, невкусным и состоял из маисовой каши, которой я бы не накормила даже свою собаку, и из заменителя жидких яиц, который был даже хуже, чем сами жидкие яйца.

Насколько удивительна наша жизнь! Сколько в ней всяких мыслей, мнений, воспоминаний!

К примеру, вчера я упомянула о том, что выросла в Эшфорде, где меня воспитывал отец, что само по себе отдельная история.

Прежде чем мой отец начал работать в местной школе, он владел магазинчиком мужской одежды на Мейн-стрит, но впоследствии его бизнес прогорел, и магазинчик отошел в собственность банка. После этого мой отец занимался разными вещами: служил менеджером в «Софти Фриз», продавал униформы школам и даже работал водителем и развозил по домам «Эшфордские новости», не являясь при этом членом профсоюза (впоследствии наша местная газета также отошла в собственность банка). В конце концов отец снова пошел учиться на вечернее отделение, чтобы получить диплом преподавателя, и только-только начал свою новую учительскую карьеру в нашей местной школе, как с ним произошел трагический случай (предполагаемое отравление), который поверг его в кому.

Он всегда старался быть хорошим отцом, который много работал, чтобы обеспечить достойное существование своей единственной дочери, даже если это означало, что эта самая дочь частенько остается одна, из-за чего у нее и развились не совсем верные представления об окружающем мире. Но его главной проблемой все же была неспособность устанавливать долговременные отношения с женщинами. Именно по этой причине он уехал от моей матери, когда я была еще младенцем, и увез меня из какого-то другого центрального штата в Коннектикут, где, как он надеялся, она нас никогда не найдет.

Однако, как известно, его надежды не оправдались.

Представьте себе маленькую хорошенькую девочку, которая в детстве играла только с мальчишками и думала, что ничем не отличается от них. С раннего возраста я гоняла с ними на велосипедах, играла в бейсбол и носила мальчишеские джинсы и футболки, которые доставались мне от моего двоюродного брата Оскара, проживавшего в Уиллимантике с тетей Алисой. Я отождествляла себя с бравыми парнями с экранов, такими как Индиана Джонс или Люк Скайуокер, и восхищалась девушками из фильмов, целью жизни которых было выйти удачно замуж, родить детей и постоянно получать комплименты относительно собственной внешности. Пожалуй, практически в каждом фильме, который я смотрела, в конце девушка обязательно выходила замуж, ежели она этого не делала, то это была трагедия эпического характера. Это было, конечно, до того, как Джулия Робертс пришла в Голливуд и навсегда изменила ход мирового кино.

Но я сижу здесь, в женской исправительной тюрьме западного Техаса, не для того, чтобы давать оценку голливудским фильмам, и, если честно, не думаю, что когда-нибудь мне придется этим серьезно заниматься.

Я сижу здесь, в женской исправительной тюрьме западного Техаса, по причине того простого факта, что я серийный убийца. Что есть суть еще одно заблуждение, которое я хотела бы исправить.

Согласитесь, что ярлык серийного убийцы совсем не подходит для такой молодой женщины, как я. И хотя я никогда и не считала себя серийным убийцей, несмотря на обвинения, предъявленные мне штатами Коннектикут, Калифорния, Нью-Йорк и Айдахо, а также некоторыми европейскими странами, все же, если вы склонны этому верить, я до поры до времени не хотела бы доказывать вам обратное.

Серийные убийцы — это чаще всего люди (обычно чересчур агрессивные личности или мужчины-самцы) наподобие Джеффри Дамера или Ганнибала Лектера, которые сначала убивают людей, а затем едят их. Если хотите, можно вспомнить фильмы «Убийца с холма» или «Генри: портрет серийного убийцы», где показаны маньяки, которые получают сексуальное наслаждение, убивая кого-либо. Также многие серийные убийцы пишут публичные письма, описывая свои грязные преступления, например Зодиак или Джек Потрошитель, и специально оставляют какие-нибудь опознавательные знаки для высокоинтеллектуальных детективов, которые их преследуют и играют с ними в опасные игры, потому что где-то в глубине души эти преступники хотят, чтобы их поймали и наказали за совершенные ими ужасные злодеяния. Образец этого синдрома можно найти в фильме «Власть страха» с Дэнзелом Вашингтоном в главной роли, где дается подробное описание настоящих серийных убийц (то есть людей, очень отличных от меня).

Кстати, мне кажется, Дэнзел Вашингтон составил бы очень хорошую пару Джулии Робертс, судя по тому, как они великолепно сработались в «Деле о пеликанах».

Хотя, по-моему, он уже женат.

Итак, как вы видите, существует множество причин, по которым я никак не подхожу на роль серийного убийцы. Чтобы там ни говорили эти людишки по таблоидному телевидению для невзыскательных зрителей.

Теперь же, дабы доказать свою невиновность в предъявляемых мне обвинениях в серийных убийствах и пытках (в основном мужчин), я предоставлю на ваш суд несколько фактов. Вот они:

Во-первых, я не убивала стольких людей, скольких мне приписывают, может быть, всего двоих, хотя были и кое-какие несчастные случаи, в одном из них был задействован мужчина, которого я любила.

Во-вторых, я не получаю никакого сексуального наслаждения, убивая людей, потому что я совершенно здоровая женщина со здоровым сексуальным аппетитом, иногда даже чуть повышенным, если верить некоторым экспертам. Но, чтоб их разорвало, это не их собачье дело!

В-третьих, я не испытываю приступов невменяемого поведения и, может быть, в двух или трех случаях действительно убила кого-то отчасти из-за этих причин, но это была старая добрая ненависть за те плохие вещи, которые они сделали со мной в прошлом, как-то: физическое или эмоциональное насилие. Я страдала точно так же, как и Фэра Фосетт (которая, кстати, была одной из первых «ангелов Чарли») в том фильме, что я смотрела, еще будучи маленькой девочкой, — «Горящая кровать», кажется.

Она-то уж дала понять этому парню, что значит супружеское насилие!

В-четвертых, а может, уже и в-пятых, я никогда не хотела, чтобы меня поймали и наказали, и уж подавно не оставляла ни для кого каких-то тайных знаков, кроме кое-каких глупых ошибок, о которых я до сих пор сожалею. (Хотя я бы не отказалась, если бы Дэнзел Вашингтон стал бы сплетать паутину моих преступлений.)

И наконец, я не ем людей, потому что практически вегетарианка, и это абсолютная правда. И тем более я не планирую съесть кого-нибудь в ближайшем будущем.

Прежде чем закончить, хочу сказать, что хотя журналистика и является очень важным общественным двигателем, однако неплохо было бы ввести хоть малюсенький кусочек правды в ежедневный рацион наших средств массовой информации.

Но, честно говоря, не думаю, что это когда-нибудь произойдет. Особенно после изобретения кабельного телевидения.

Я опять писала целый день, и вот снова идет мой охранник, чтобы предупредить о том, что он выключает свет. Перечитав написанное и проверив ошибки, я поняла, что не очень-то продвинулась в описании истории своей жизни.

Ну что ж. Встану завтра и начну все сначала.

Ведь в этом и заключается жизнь, не так ли?

День третий

В тюрьме я перестала любить вторники. В эти дни не удается урвать минутку и сесть за записи или сосредоточиться на том, что ты хотела бы написать.

Вторник обычно начинается с очередного невкусного завтрака. За этим по расписанию следует так называемая тюремная прогулка, которая заключается в бесцельном плутании по двору с бетонными стенами под грязные шутки набычившихся мужеподобных лесбиянок, которые курят как паровозы и норовят ущипнуть тебя за грудь. Прежде чем мне разрешают вернуться в мою одиночную камеру для осужденных на смертную казнь (куда меня заключили два года назад после второго обвинения в преступлении первой степени тяжести), меня раздевают донага и обыскивают. Следует заметить, что многим мужчинам-охранникам (и даже женщинам) весьма импонирует эта процедура обыскивания.

Далее, во вторник днем я обычно посещаю группу исправительной терапии, которая собирается раз в неделю под руководством социального работника профессора Реджинальда, добрые намерения которого оказываются, к сожалению, крайне малоэффективными. Его целью является помочь нам справиться с трудностями заключения, забыть тяжелое детство в нищих кварталах, а также осознать метания подростковых лет (в основном касающиеся нашей пробуждающейся сексуальности и принятия собственного тела как данности). Однако большую часть времени мы уделяем разговорам о том, что профессор Реджинальд называет «Не упусти время: как извлечь пользу из пребывания в тюрьме».

По традиции профессор Реджинальд начинает и заканчивает свои занятия с того, что просит нас назвать какую-нибудь позитивную вещь, запомнившуюся нам с прошедшей недели. Здесь он часто цитирует свою любимую метафору о езде на велосипеде в гору.

Ipso facto:[2] «Нельзя судить каждый день по урожаю, который мы пожинаем, но надо судить его по семенам, которые мы сеем». Это означает, что мы часто не замечаем результатов нашей работы, хотя маленькие изменения происходят с нами каждый день и ведут нас к большим свершениям.

Для иллюстрации этого принципа профессор Реджинальд начинает занятие с того, на чем мы остановились в прошлый раз, а именно с истории Сьюзи Монаган. У этой девушки почти нет друзей в тюрьме по причине ее красных нарывов во все лицо и чрезвычайно убогого образа мыслей.

— На прошлой неделе, — говорит профессор Реджинальд, — Сьюзи рассказала нам немало любопытных фактов о своем прошлом. Напомню, что в детстве ее заставляли работать проституткой в Денбери, где она пристрастилась к героину, сиропу от кашля с содержанием кодеина и транквилизаторам животного происхождения. Каждый новый день погружал Сьюзи все глубже и глубже в пучину порока. Она подвергалась все большим и большим унижениям, совершала все более ужасные преступления и становилась все менее чувствительной к призывам собственной морали и боли окружающих людей. Однако посреди этого хаоса Сьюзи удалось нащупать путь к спасению собственной души. Она приняла некое судьбоносное решение, одно из тех, о которых вы могли прочесть в розданном материале на прошлой неделе. Такое решение — это примерно то же самое, что негласное обещание самому себе или долговременный контракт со своей душой. Напомню, что способом, который выбрала для себя Сьюзи, стало изучение словаря.

На этой торжественной ноте профессор Реджинальд открыл картонную коробку, стоящую на полу, и мы увидели пачку весьма потрепанных и ветхих книг. Обложки у многих из них были оторваны, а страницы раздулись от водяных пятен и были разрисованы карандашами и ручками вдоль и поперек.

Профессор Реджинальд сосредоточенно покопался некоторое время в коробке и наконец выудил наименее потрепанный экземпляр, на котором сохранилась половина обложки. Он с гордостью показал книгу нам, как будто это был домашний пирог, испеченный его женушкой в чудо-печке по случаю его дня рождения.

— Словарь — сокровищница мысли, собравшая под своим крылом слова, которые мы используем каждый день для того, чтобы осознать, кто мы, что мы чувствуем и какой путь выбираем в этой жизни. Правильно ли я пересказал твою историю, Сьюзи? Ты говорила нам на прошлой неделе, что вне зависимости от того, накачалась ли ты с утра наркотиками или занималась целый день непристойными вещами в дешевых отелях, ты каждый день заставляла себя открывать словарь и узнавала новое слово. Не стесняйся, Сьюзи! Я не хочу тебя обидеть. Я знаю, эти годы выработали у тебя комплекс неполноценности, но сегодня первый день твоей новой жизни. Ты должна осознать, что будущее в твоих руках.

Сьюзи, понятно, начинает хихикать. Надо сказать, это ее типичная реакция на любые серьезные вопросы: как ее зовут, сколько ей лет или откуда она родом.

Профессор Реджинальд начинает раздавать словари. Мы передаем их из рук в руки, как будто это тарелки с рыбой в тюремной столовой.

— Разве я сказал что-нибудь смешное, Сьюзи?

Сьюзи перестает хихикать на минутку, чтобы сказать:

— Нет, профессор Реджинальд.

— Тогда, может быть, ты находишь забавным понятие «самосовершенствование»?

На этот раз Сьюзи потребовалось больше времени, чтобы прекратить хихикать. На глазах у нее выступили слезы.

— Нет, профессор Реджинальд.

— Тогда, возможно, тебя веселят воспоминания о том, как лишенные морали мужчины совращали твое детское тело в номерах дешевых гостиниц? Или тебе более приятны эпизоды из твоего прошлого, когда тебе приходилось колоть себе наркотики в темных аллеях вместе с больными СПИДом наркоманами?

Сьюзи наконец прекращает хихикать. Вероятно, потому, что ей становится стыдно за все те вещи, которых она никогда не делала.

Профессор Реджинальд прилагает все усилия, чтобы помочь нам, но совершенно очевидно, что он не прочел ни одного из наших дел, потому что верит каждому произнесенному слову. Он поверил даже Сьюзи, этой отъявленной лгунишке, которая никогда в жизни не занималась «непристойными вещами в дешевых отелях» (а уж она бы не прочь!). На самом деле Сьюзи сидит здесь за воровство в магазине, на котором она попалась три раза, за что ее по законам этого штата посадили под надежную охрану в компании с такими отъявленными и закоренелыми преступниками, как я.

— Каждый день по новому слову Не так уж и много, не так ли?

Я открываю книгу и перелистываю страницы. Повсюду следы засохших соплей и пролитой каши. Я останавливаюсь на одной из страниц и читаю первое попавшееся слово.

Гениталии.

Просто слово.

Однако слова все же лучше, чем ничего.

День четвертый

Прошлой ночью мне снились кошмары. Я видела во сне Мануэля, профессора Пенденнинга и того мужчину, чье имя я никак не могу вспомнить. И еще судью Кенворти. Мне вновь приснился тот день в его кабинете, когда я хотела уйти, а он стал удерживать меня силой, помню, что во сне я потеряла контроль над собой и заплутала в закоулках какого-то дома. Возможно, это был дом судьи Кенворти. Из-за этих кошмаров невозможно спокойно уснуть, это какая-то сплошная пытка, каждые пять минут ты просыпаешься и думаешь: скоро это произойдет. Они сделают это с тобой. Я не могу отсюда выбраться, и в конечном счете они сделают это. Они это сделают, и ничто их не остановит.

Кошмары преследуют меня с самого детства, и, доложу я вам, штука это малоприятная.

Когда я была совсем маленькой девочкой и мамы не было рядом, мне часто снилась Длиннолицая Ведьма с костлявыми руками и ногами, которая всегда выуживала меня из мест, которые мне казались наиболее безопасными в доме. Каждый раз, когда я избавлялась от нее, она появлялась вновь: залезала через окно ко мне в спальню или хватала меня за шиворот в раздевалке детского сада, или же я мчалась в спальню к отцу, а она уже поджидала меня в его постели в бигудях и голубом ночном чепце из полиэтилена. Как волк в обличье бабушки из той сказки про Красную Шапочку, только Длиннолицая Ведьма была настоящей. Из реального, а не придуманного мира. Я выбрасывала ее из окна, сажала на лопату и запихивала в камин или печь. Я колола ее кухонными ножами до тех пор, пока она не становилась похожа на живую подушку для втыкания булавок, потому что ножи торчали из нее, как иглы рыбы-иглы, потом она начинала пухнуть и раздуваться и наконец поднималась в воздух, как воздушный шар, а я кричала ей вслед: «Прощай, Длиннолицая Ведьма! Скатертью дорога!» Затем наступал короткий период облегчения, вслед за которым меня вновь охватывало липкое чувство страха: мертвая она мне казалась еще ужаснее, чем живая. Дом был пуст, папа был на работе, а из подвала снова начинали раздаваться чьи-то голоса.

И я знала, что мне придется спуститься туда. Я должна была спуститься и заняться поисками Длиннолицей Ведьмы.

Иначе она сама пришла бы за мной.

После того как мама уехала от нас в последний раз, а папа проводил много времени на работе, я подолгу оставалась одна, и, возможно, именно это оказало негативное влияние на выбор моего жизненного пути.

Поначалу я совсем не скучала по матери, потому что, даже когда она жила с нами, редко ее видела. Она постоянно уезжала на лечение в соседний штат, а если бывала дома, то закрывалась в своей комнате и лежала в кровати или же уходила в город, где пропускала кружку-другую пива в баре местного кегельбана на Сорок четвертой автостраде. Иногда мои друзья рассказывали мне про нее странные истории. Мне казалось несправедливым, что мои друзья знали о моей матери гораздо больше, чем я.

— Скажи своей мамочке, чтобы она больше не приходила к нам домой, — сказал мне однажды Джонни Сингер. В те дни мы с Джонни часто играли в оловянных солдатиков на задворках начальной школы имени Томаса Джефферсона. Мы бомбардировали солдатиков камнями или вели непрерывный огонь на уничтожение с помощью спичек фирмы «Блю Пойнт» и жидкости из зажигалок. Наши солдатики корчились в предсмертных агониях и молили о пощаде, прежде чем мы их умерщвляли. — Иначе моя мамочка отрежет ее паршивую голову острым ножом.

Или ко мне подходила Салли Грампус и говорила:

— Дядя Томас сказал, что если ты уговоришь свою мамочку позвонить ему, то он даст нам обеим по четвертаку.

Салли Грампус с самого детства была сама святость и праведность, однако в конце концов все завершилось для нее довольно трагически: после того как ей несправедливо присвоили титул «Королевы выпускного бала» с ней произошел ужасный несчастный случай. Неизвестный застрелил ее и выбросил из окна гостиной ее дома в Уаллингфорде.

Или же мальчишки в школе бросали мне в лицо грязные издевки, намекая на то, что моя мать переспала с половиной города. Или по пути с рынка нас с отцом вдруг останавливали небритые мужчины и хлопали моего отца по плечу, будто старого приятеля, или опускались на корточки передо мной, чтобы поцеловать меня в щеку. В такие моменты отец больно дергал меня за руку, и мне казалось, еще чуть-чуть — и он ее вывернет. У меня до сих пор в ушах звучит смех этих мужчин в оранжевой униформе мойщиков улиц, светящихся в ночи, и рев заводимых ими мотоциклов. Они вовсе не были жестокими или грубыми, но они появлялись из ниоткуда, когда мы с отцом меньше всего этого ожидали. Просто они хотели показать всем, что они знали мою мамочку лучше, чем знала ее я сама. И, как бы ни смешно это звучало, это была единственная вещь, которую я никогда не смогла им простить.

Как бы сильно я ни старалась.

Я столько раз слышала выражение «твоя мамочка», что никогда не чувствовала, что она действительно была моей мамочкой. Я постоянно ощущала ее присутствие в своей жизни только через ее отсутствие, она существовала помимо меня и никогда вместе со мной. Мои воспоминания о ней дробятся на отдельные куски и составляющие части — половинки и четвертинки лица и тела, расхаживающие по дому, как полтергейсты, которые не могут найти успокоения после смерти.

Например, я помню звон разбившихся бутылок на кухне. Или чувствую запах лизола в ванной комнате. Мама также часто вставала ночью и мыла этим средством унитаз или подставку для обуви, иногда раза по три, кажется, это называется «невроз навязчивых идей». Или же сквозь сон я ощущала прикосновение ее руки к своему лбу, оно холодило меня, как свежевыстиранное, чуть мокроватое постельное белье. Мама ничего не говорила в такие моменты. Думаю, она просто хотела, чтобы я знала, что она рядом.

Эти кусочки и элементы были частями целой мозаики образа моей матери долгие и долгие годы до тех пор, пока я не встретила ее снова в Лос-Анджелесе много лет спустя.