Оракул мертвых

Врач снял трубку и позвонил в отделение, чтобы получить нужную информацию.

— К сожалению, — сказал он через некоторое время, — пациент умер.

Ари опустил голову и трижды перекрестился на православный манер.

— Я могу поговорить с врачом, который им занимался? Профессор был одинок, я его помощник… у него не было в мире никого, кроме меня.

Врач снова позвонил в отделение.

— Да. Можете подняться. Спросите доктора Псарроса, это на третьем этаже.

Ари вошел в лифт. Поднимаясь, он смотрел на себя в зеркало на стене кабины. Резкий свет лампы лился ему налицо с потолка, ярко вырисовывая черты лица, отмеченного усталостью, невероятно старя его. Дверь открылась, впереди оказался длинный коридор, освещаемый неоновыми лампами. Два санитара играли в карты на посту. В стеклянной будке клубился дым, окурки сыпались через край пепельницы на столе. Ари спросил доктора Псарроса, его провели в кабинет. На столе врача стоял радиоприемник, передававший классическую музыку.

— Мое имя Малидис. Я час назад привез сюда профессора Арватиса. Я знаю… что он… умер.

— Мы сделали все возможное. Но было уже слишком поздно, он был безнадежен. Почему вы не привезли его раньше?

Ари колебался.

— От чего он умер?

— Остановка сердца. Возможно, инфаркт.

— Почему вы говорите «возможно»? Разве симптомы не очевидны?

— С этим человеком была какая-то странность, которую нам не удалось понять. Быть может, вы нам поможете. Скажите, как это произошло.

— Я расскажу вам, что знаю. А пока… Могу я его видеть?

— Да, конечно. Тело пока еще находится в палате. Номер 9.

— Спасибо.

Профессор Арватис покоился на больничной койке под простыней. Ари откинул край ткани и не смог сдержать слез. На лице старика еще остались следы мучений — о них свидетельствовали запавшие виски, черные круги у глаз, сведенная челюсть. Ари встал на колени, прислонившись лбом к постели.

— Я никого не нашел по этому адресу, профессор, только твое безумие и, быть может, мое тоже… О Боже, Боже, если б я тебя не послушался, ты еще был бы жив.

Он встал, коснулся лба профессора рукой, потом снова накрыл его лицо простыней. Взгляд его упал на противоположную стену: на стуле лежала одежда старика, на вешалке висел пиджак.

— Я еще кое-что должен сделать для тебя, профессор…

Ари оглянулся на дверь, а потом подошел к вешалке с пиджаком и стал рыться в карманах. Он достал оттуда маленькую связку ключей, на каждом из которых висела пластиковая табличка. Выйдя, он направился в кабинет доктора Псарроса, но, уже собравшись было войти, услышал, как тот говорит по телефону:

— Этому человеку за шестьдесят, он говорит, что его зовут… Малидис, кажется… Да, хорошо, я постараюсь его задержать под каким-либо предлогом, но вы поторопитесь. Что-то тут не так, в этой истории… Да, я на третьем этаже… Я жду вас, но, пожалуйста, поторопитесь.

Ари отступил назад, потом поглядел на пост, где сидели санитары, на цыпочках добрался до лифта и спустился во двор. Торопливым кивком он простился с дежурным санитаром и вскоре уже сидел за рулем своей машины, снова направляясь в центр города.

Главный вход в Национальный музей располагался на проспекте Патиссион, где стояли танки с заряженными пушками, но через служебный вход, с улицы Тосица, вероятно, можно было попасть внутрь. Он взял с заднего сиденья сверток, открыл служебную дверь ключами профессора Арватиса, вошел в музей, быстро нашел доступ к системе безопасности и отключил сигнализацию.

Темноту в коридорах и залах нарушали только маленькие лампочки на выключателях. Снаружи доносились еле слышные взволнованные голоса и шум моторов танков и грузовиков, окруживших университет. Он спустился на подвальный этаж, выбрал ключ с надписью «Хранилище» и отпер дверь. Это было изолированное помещение, лишенное даже вентиляционных окон, которые выходили бы на тротуар снаружи.

Он включил свет и поставил на стол таинственный предмет, ради которого, быть может, жил и умер человек. Потом развязал края покрывала, и сосуд засверкал в неподвижном воздухе подвала. Ари долго рассматривал его, застыв от изумления: то был самый прекрасный и ужасный предмет из всех, на какие когда-либо падал его взгляд, тревожащий, как гневная маска Агамемнона из Микен, сияющий, как золотые кубки из Вафио, легкий, как голубые корабли Тиры. Его форма казалась совершенной, как будто он только что вышел из рук мастера, и лишь в щели орнамента набилось немного сухой грязи и пыли.

— Значит, ради этого стоит жить и умереть?

Он прикоснулся рукой к чеканной поверхности, читая кончиками пальцев незнакомую историю и не понимая, околдованный мастерством ремесленника древности. Потом он снова обернул сосуд покрывалом, завязал и спрятал сверток.

Он изнемогал от усталости и горя, он был смятен и ошеломлен и желал лишь забвения, хотя бы немного сна. Отыскав свободный угол в комнате, загроможденной посудой, фрагментами античной керамики, он притащил туда мешок с опилками, использовавшимися для натирания полов, и рухнул на него без сил. Свет дрогнул и погас, он закрыл глаза, но огромный сосуд продолжал сиять сквозь закрытые веки ярким блеском.

Девушка встала, полуобнаженная, и отправилась искать ванну, там она открыла шкафчик с медикаментами и бросила в стакан таблетку алка-зельтцера. Пока она наблюдала, как расходятся в воде пузырьки, зазвонил телефон. Она пошла в коридор и сняла трубку, в другой руке держа стакан:

— Алло?

— Кто ты, черт возьми, кто ты такая? Мишель, Норман! Позови их немедленно, позови! Позови их, я сказал!

Девушка уже собиралась было в раздражении повесить трубку, но Мишель проснулся и уже стоял рядом с ней:

— Кто это?

Девушка пожала плечами и передала ему трубку, а сама стала пить алка-зельтцер.

— Кто это?

— Мишель, ради Бога, приезжайте скорее…

— Клаудио, это ты? Который час? Где ты?

— Мишель, армия, танки, они берут штурмом Политехнический! Приходите скорее! Элени там, внутри, скорее, скорее, нельзя терять ни минуты!

— Хорошо. Мы приедем. Где ты?

— В телефонной будке на площади Синтагмы.

— Хорошо, оставайся там. Мы едем.

— Нет, подожди. Патиссион перегорожен, вы не сможете через него пробраться. Вам нужно будет спуститься по улице Иппократус и попытаться проникнуть на Тосицу. Я буду ждать вас там, на служебной парковке. Поторопитесь, ради Бога, поторопитесь!

— Мы едем, Клаудио, уже едем.

Он повесил трубку, бросился в коридор, открыл дверь в другую спальню и включил свет: Норман Шилдс и девушка, спавшая рядом с ним, проснулись и сели на постели, осоловело протирая глаза. Мишель взял одежду Нормана со стула и бросил ее ему в лицо.

— Армия берет приступом Политехнический. Клаудио ждет нас. Давай, у нас всего несколько минут. Я спущусь и заведу машину.

Девушка последовала за ним в одних трусиках и наблюдала, не понимая, что происходит, все с тем же стаканом алка-зельтцера в руке.

— Would you please tell me…[6]

Но Мишель ее даже не слышал. Он натянул джинсы, свитер, надел на босу ногу спортивные туфли, засунул в карман носки, схватил пиджак и бросился вниз по лестнице, разыскивая в многочисленных карманах ключи от машины. Маленький «ситроен» завелся без проблем, и, пока Мишель выполнял маневры, необходимые для того, чтобы выехать за ворота, Норман открыл пассажирскую дверцу и запрыгнул в машину, на ходу заканчивая одеваться.

— Все так плохо? Что именно он тебе сказал?

— Армия берет штурмом Политехнический. На улице видели танки.

— Они уже атаковали или только заняли позицию перед университетом? Может, они хотят только попугать их…

— Я не знаю. Клаудио был сам не свой. Мы должны поторопиться.

Он вошел в поворот на полной скорости, отчего машина опасно наклонилась, а его товарищ, надевавший в тот момент ботинки, чуть не перекувырнулся.

Норман выругался:

— Дерьмовые французские машины, как же в них укачивает!

Мишель продолжал жать на газ.

— У них мягкая подвеска, ведь в наших краях полно булыжных мостовых. Посмотри там, в бардачке, лежат «Голуаз». Прикури мне, пожалуйста, а то у меня живот прихватило.

Офицер вышел на середину площади и заговорил в мегафон. Голос получился глухим и носовым:

— У вас есть пятнадцать минут на то, чтобы освободить территорию университета. Повторяю, выходите немедленно, очистите здание университета. Если вы не подчинитесь приказу, нам придется захватить вас силой!

Студенты столпились у ограды и ошеломленно, с сомнением смотрели на танки и на войска, приведенные в боевую готовность. Воцарилась тишина, слышался только негромкий и угрожающий шум М-47.

Кто-то пошевелил костер, и сноп искр поднялся в небо. Молодой человек с вьющимися волосами и едва намечающимся пушком на щеках решительно двинулся к воротам и прокричал офицеру:

— Молон лаве!

Это была фраза на древнегреческом, та, что Леонид прокричал персам в Фермопилах за двадцать пять веков до того — два слова, сухих и жестких, словно выстрелы: «Приди и возьми нас!»

Еще один студент подошел к первому и повторил, словно эхо:

— Молон лаве!

А потом еще один, и еще один. Они забирались на прутья решетки и ритмично потрясали кулаками, хором произнося свой клич, — единый голос, дрожавший от воодушевления, от негодования и решимости. Офицер вздрогнул, услышав этот звук, и слова, которые ему произносили еще в ту пору, когда он был ребенком, за школьной партой, крик Эллады, адресованный захватчику-варвару, пронзили его грудь, словно удары кинжала. Он взглянул на часы. Солдаты держали в руках оружие, готовые броситься на штурм по его приказу.

Он снова проорал в мегафон:

— Предупреждаю в последний раз, расходитесь и немедленно освободите территорию университета.

Но крик студентов был громче и сильнее, казалось, ничто не способно его заглушить. Вдруг на соседней церкви раздался бой колокола, низкий, частый, тревожный. Второй колокол стал вторить ему с другой колокольни, и этот звук как будто наполнил студентов новой энергией и придал новую силу их крику.

Пятнадцать минут прошли, а великие слова продолжали литься на него, словно огненное пламя с неба, смешиваясь с бронзовым звоном колоколов.

Он снова взглянул на часы, а потом на своих людей в нерешительности. Другой офицер, выше чином, вышел из первого ряда и встал рядом с ним.

— Чего вы ждете? Отдавайте приказ.

— Но, полковник, они все стоят у ограды…

— Их предупредили. Время истекло. Вперед!

Танк подъехал к ограде, но студенты не двинулись. Командир танка, сидевший на башне, обернулся к полковнику, но тот махнул рукой:

— Вперед! Я сказал, вперед!

Машина снова пришла в движение и пошла прямо на ограду, которая поддалась, не выдержав толчка такой силы. Студенты гроздьями попадали на землю, раздавленные тяжестью ограды и гусеницами танка. Солдаты бросились в атаку; тем временем из внутренних помещений университета стали выходить другие молодые люди, пытаясь оказать сопротивление. Солдаты открыли огонь на высоте человеческого роста, и двор огласился криками, плачем, смутными стонами. Студенты разыскивали своих друзей, пытались помочь раненым. Молодой человек с вьющимися волосами лежал на земле в луже крови. Многие бежали вверх по лестнице, преследуемые солдатами, и падали под ударами прикладов и штыков. Некоторые попытались спрятаться в здании и заперли за собой дверь, но солдаты вышибли ее и ворвались в коридоры и аудитории, открывая беспорядочный огонь. Повсюду отлетали осколки дерева и штукатурки. Со стен и потолка сыпались куски камня и побелка.

В это мгновение машина Мишеля прибыла в назначенное место, но Клаудио там уже не оказалось. Оставаться на улице Тосица казалось теперь слишком опасным.

— Что будем делать? — спросил Норман.

— Подождем. Встреча назначена здесь. Он наверняка пошел внутрь. Если он выйдет вместе с Элени, ему понадобимся мы и машина. Не станем глушить мотор и будем наготове. Он может выйти только отсюда.

Клаудио уже проник в университет и бежал из аудитории в аудиторию в поисках Элени, выкрикивал ее имя, проносясь по коридорам и лестницам. Вдруг он увидел, как она вышла на лестничную площадку вместе с товарищами. В то же самое мгновение из коридора показался отряд солдат, и офицер прокричал:

— Стойте! Вы арестованы!

Молодые люди бросились к окну, пытаясь выпрыгнуть туда. Офицер снова прокричал:

— Стойте! Вы арестованы!

И дал очередь из автомата. Клаудио увидел, как девушка неподвижно стоит у стены, как красное пятно растекается у нее по груди, ноги подкашиваются и глаза становятся мертвыми.

Он бросился вверх по лестнице, не обращая внимания на выстрелы, на крики, на пыль штукатурки. Еще секунда — и девушка упала бы на пол. Он подхватил ее на руки. Офицер в низу лестницы вынул пистолет и целился в него. Клаудио в отчаянии повернулся направо, налево, увидел дверь лифта и бросился туда, нажимая локтем кнопку. Кабина стояла на том же этаже, дверь открылась. Он кинулся внутрь и сумел вовремя закрыть дверь: еще мгновение — и ее бы заблокировали прикладом ружья. Он нажал кнопку первого этажа, кабина вздрогнула. В дверь тем временем с грохотом летели пули. Он лег на пол, держа девушку на руках, а в металлической поверхности появились два-три отверстия, и едкий запах пороха наполнил кабину. Лифт дрогнул и стал опускаться. Как только открылась дверь на первом этаже, Клаудио выбежал наружу, держа на руках бесчувственное тело девушки. Он был весь в крови. По ступеням лестницы грохотали сапоги преследователей. Он обнаружил перед собой открытую аудиторию и спрятался под кафедрой вместе с девушкой. Солдаты вошли, оглядели помещение, а потом снова устремились в коридор.

Он вышел и побежал в противоположное крыло здания, добрался до служебного выхода и вырвался во двор, выходивший на улицу Тосица. Плотно прижавшись к стене, он выждал, пока на улице никого не будет.

По-прежнему слышались выстрелы, плач, крики негодования и ярости, рев моторов, звук шин автомобилей, отъезжавших с проспекта Патиссион, сухие приказы. Мятеж был подавлен. И только колокольный звон все еще разрезал ночную мглу, неотступно и отчаянно.

Клаудио положил девушку на землю и побежал к воротам, открыл их, потом вернулся, снова взял ее на руки и побежал прочь так быстро, как только мог. Вскоре он оказался перед Мишелем и Норманом, и те его не узнали: красные глаза на черном и обожженном лице, одежда разорвана. На руках он держал безжизненное тело Элени, рубашка и брюки были испачканы кровью. Увидев друзей, он упал на колени и пробормотал сквозь слезы:

— Это я… Помогите мне, ради Бога, помогите…

Услышав колокольный звон и звуки выстрелов, Ари пробудился, но он так устал, что никак не мог выйти из состояния полузабытья. Реальность казалась ему очередным из тысячи кошмаров, которые он пережил во время короткого и тревожного сна. От боли в боку он окончательно проснулся и встал, массируя затекшие мышцы. Звон колоколов в подвальном помещении звучал приглушенно и словно сквозь вату, но оттого казался еще более нереальным и зловещим. Он включил свет и посмотрел на стену перед собой: края покрывала развязались, и сосуд стоял на столе, поблескивая. С улицы доносились выстрелы, плач и крики боли. Он снова обернул сосуд, крепко затянув края, а потом пошел к служебному выходу. С той стороны двери проникал неясный шум: кто-то бил в нее, пытаясь открыть.

— Кто там? — спросил он. — Что вы хотите?

— Откройте, ради всего святого, мы студенты, с нами раненый.

Ари открыл, и несколько молодых людей торопливо вошли в помещение — трое юношей, один из которых держал на руках раненую девушку.

— Ари, это вы? — сказал Мишель. — Какая удача. А я думал, вы в Парге с Арватисом.