Помоги проекту - поделись книгой:
Хэши встали и молча слушали Странджу.
Он снова поднял стакан и продолжал:
— Братья, нам не о чем сокрушаться. Если здесь мы скитаемся и бедствуем, то там, в Болгарии, нашим братьям хуже во сто крат. Там турки грабят, насилуют, убивают. Весь народ тяжко стонет под игом рабства и не может от него избавиться. Мы по крайней мере свободны. А иметь свободу — значит иметь все. Не надо отчаиваться. Пока мы крепки и сильны, пока течет кровь в наших жилах, пока горим мы ненавистью к врагам — мы нужны нашей родине. Не сегодня завтра пробьет желанный час. Мы должны быть готовы. И я, на старости лет, возьму в руки знамя, чтобы развернуть его еще раз над Балканами, а тогда можно и умереть. Может быть, нам еще долго придется страдать и даже сложить кости на валашской земле. Ну что ж, ничего. Народ, неспособный на жертвы, не народ. Вся Болгария в рабстве. Принесем же и мы небольшую жертву. Ибо быть хэшем — значит мучиться, бороться, голодать и понимать, что это жертва нужна. Да, мы жертвовали собой… Пусть! Чем больше таких людей, тем лучше для Болгарин. Я кончаю. Думается мне, что положение скоро изменится: недалек тот день, когда восстанет болгарский народ, и наши силы тогда пригодятся, мы воспрянем духом и воскликнем: «Свобода или смерть!» И умрем со славою в бою, а не подохнем здесь, как собаки. Еще мы будем сражаться, дорогие мои братья! Будем биться за свободу Болгарии! Да здравствует Болгария!..
Общий грозный и восторженный крик повторил призыв знаменосца. Вся корчма содрогнулась. В глазах повстанцев загорелся огонь истинного патриотизма и самоотверженности. Наступило внезапное пробуждение умов и сердец. Мрачные, свирепые лица хэшей осветились благородством и решимостью. Заслышав с улицы громовый клич: «Да здравствует Болгария!» — прохожие останавливались, толпились у двери и с любопытством заглядывали в темный подвал. Брычков дрожал от умиления и восторга. Ему хотелось обнять всех этих странных людей, которые так привлекали его своим нищенским видом и гордостью. Он видел в них олицетворение единой великой идеи.
Ему казалось, что перед ним не простые смертные, а какие-то высшие существа, рожденные для страданий, борьбы и славы. Даже Македонский, на которого он еще утром сердился, представлялся ему теперь большим и благородным человеком. А искренние, сильные и трогательные речи Странджи все еще звучали у него в ушах. Он взял стакан и среди минутной тишины воскликнул своим чистым и звонким голосом:
— Товарищи! Да здравствует храбрый Странджа!
— Ура! — подхватили хэши хором. — Качать знаменосца! Качать! — И несколько пар мускулистых рук высоко подняли растроганного старого знаменосца. Глаза Брычкова блестели, щеки пылали, он весь был как в лихорадке. Тост, так неожиданно им произнесенный, привлек всеобщее внимание. На него смотрели с удивлением и симпатией. И Странджа приветствовал его дружескими взглядами.
Вдруг Македонский поднял стакан и торжественно произнес:
— Господа, Брычков вчера вечером прибыл из Турции. Его благородное сердце не выдержало тирании наших извечных врагов! Он приехал сюда, чтобы делить с нами нужду, голод и страдания. Он последовал за нами. Он наш брат и достойный сын нашей матери — Болгарии! Итак, я пью за самого молодого нашего товарища! Я пью за Брычкова! Да здравствует Брычков!
— Ура! — грянули все хором. — Да здравствует болгарская молодежь! Качать его! Качать!
И они подбросили до потолка смущенного юношу..
Это было, так сказать, посвящением Брычкова в хэши. Воспоминания всколыхнули глубокие чувства сподвижников Хаджи Димитра, Филиппа Тотю и Панайота. Охватившее их бурное волнение рвалось наружу, должно было вылиться из истерзанных сердец героев.
И грянула песня:
Мощные звуки этой народной песни (так назывались тогда все патриотические песни, которые тайно распространялись в рукописях и распевались по всей Болгарии) наполнили подвал, вырвались на улицу и понеслись далеко-далеко.
У корчмы собралась большая толпа, которая с каждой минутой росла. И узкий выход из этого подземелья казался людям отдушиной тайной пещеры, откуда слышались грозные голоса неведомых стенторов{47}.
А болгары пели с воодушевлением. Подтягивал даже Странджа. Некогда запели: «О родина любимая, за тебя сражаться буду я!» — он пришел в исступление, глаза его налились кровью, и рука невольно нащупала за поясом револьвер. Окончив последний куплет, всё снова уселись. Лица стали спокойнее. Общий подъем и примирение утишили душевную боль скитальцев.
Толпа начала расходиться, как вдруг с улицы донеслось румынское восклицание: «Булгари беци!» — что означало: «Пьяные болгары!»
На верхней ступеньке лестницы показался бледный, хорошо одетый молодой человек, в цилиндре и с тросточкой.
— А! Владыков! — радостно закричали хэши.
Владыков, в прошлом доброволец болгарского легиона{48}, сформированного Раковским в Белграде, затем хэш, бродивший сначала про горам Стара-планины в отряде Панайота, а потом по румынским городам, теперь был учителем болгарской школы в Браиле.
— Доброго веселья, ребята! — приветливо улыбаясь, сказал Владыков, ставя свой блестящий цилиндр на залитый вином стол. — Вижу, что и на этот раз моя шляпа не выйдет сухой из твоей корчмы, Странджа. Ну, как твои дела? Все еще печешься о ребятах? Да, á propos{49}, знаете, зачем я пришел?
— Чтобы выпить с нами, — улыбнулся Македонский, наливая Владыкову вина.
— Ну, будьте здоровы. Только я пришел не для этого, у меня к вам дело. На той неделе мы собираемся устроить в школе спектакль. Кто из вас хочет принять участие?
— С какой-нибудь революционной, патриотической целью? Если так, я согласен принять участие.
— С революционной и весьма патриотической: дело в том, что необходимо собрать деньги для одного человека… — Владыков с опаской оглянулся на дверь. — Для человека, которого мы пошлем убить султана, — закончил он, понизив голос, а затем шепотом объяснил, какое огромное значение могло возыметь это событие для болгарской революции.
— Принято. Все будем участвовать.
— Я согласен играть царя, — заявил Македонский, исполнявший однажды эту роль в одной из драм Войникова{50}. Ему хотелось еще раз испытать прелесть власти и царского величия.
— А я опять буду играть воеводу, — тихо сказал Мравка, — если такая роль есть в пьесе.
— Нет ни царя, ни воеводы; драма называется «Похищенная Станка»{51}.
— К черту похищенную Станку и пропавшую Лалку! Я в таких бабьих представлениях не участник! — раскричался Македонский, впервые слышавший о существовании такой драмы.
— Ты будешь играть роль гайдука Желю!
— А! Будет и гайдук?
— И убийство, и бои, и стрельба!..
— Вот это мне нравится, — обрадовался Македонский, свирепо подкручивая свой левый ус.
— Ты, Хаджия, будешь играть татарина.
— Ладно, — согласился Хаджия. — В «Стояне-воеводе»{52} я был негром, а теперь стану татарином, Все-таки легче.
— А ты, Мравка? Ты будешь… кого бы ты хотел представить?
— Мне дайте что-нибудь по своему усмотрению, — скромно ответил Мравка.
— Мы тебя сделаем бабушкой — ты маленький и сгорбленный, да и голос у тебя подходящий. Не смотри на меня так… Роль бабушки — самая главная. Я буду играть роль старика. Тебе, Димитрий, роль Иовы, а тебе, Недов, — Василия. Всем остальным — второстепенные и мелкие роли.
— Ну, а кто же будет играть роль Станки? — спросил Странджа.
— Станки?
— Да, Станки, девушки?
— Как? И девушка есть? — удивился свирепый Македонский.
— Есть, — призадумался Владыков, — о самом-то главном я забыл, — и, внимательно оглядев всех присутствующих, добавил: — Эта роль для какого-нибудь парня, молодого… вот как… — Владыков запнулся, глядя на Брычкова: они не были знакомы.
Брычков густо покраснел.
— Ах, я и не догадался сразу вас познакомить, — сказал Македонский. — Брычков, Владыков.
— Как, да вы не поэт ли? — удивленно спросил Владыков, пожимая руку Брычкова. — Я читал ваши поэмы… Это вы писали?..
Брычков покраснел еще больше и смущенно пробормотал:
— Мои, да… но это ничего не…
— Очень рад с вами познакомиться. Вы когда прибыли?
— Вчера вечером, — вмешался Македонский, — из Турции, и хотя не из балканских ущелий, как мы, а из отцовской лавки, но он славный хэш. И уже общий наш приятель… Поэт, значит? Батюшки, а я-то не знал этого и утром обчистил мальчика… — прибавил он сквозь зубы. — Ну, ничего, мы его не бросим.
Владыков продолжал:
— Итак, принимает ли Брычков роль Станки? Здесь нам не найти женщины, которая согласилась бы играть.
— Принимаю с радостью, хоть я и не девушка, — ответил Брычков.
— Не беда! Когда мы переоденем тебя да прифрантим, никто и не узнает. Замажем под носом черные усики белилами, и все будет отлично.
— Да можно и так, — воодушевился Македонский. — Какие же у него усы? Мох. Ровно ничего не значит. Помнишь, в прошлом году? Гица наш, с усищами, как у гусара, стал княгиней Райной{53}. И прекрасно сошло. В театре на это не обращают внимания.
На минуту задумавшийся Брычков рассмеялся.
— Над чем вы смеетесь?
— Знаете что, — ответил Брычков, почесывая затылок и лукаво прищуриваясь, — я думаю о цели этого спектакля. Неужели такая грандиозная цель?
— Именно такая, поверь, — сказал Владыков.
— Ну, если все удастся до конца, — продолжал Брычков, — и сумма, которую мы выручим, позволит выполнить задуманное, история скажет когда-нибудь, — и до некоторой степени это будет верно, — что похищенная Станка убила султана Азиза{54}. Не правда ли?
— Почем знать? Возможно, история и скажет… Она рассказывала нам столько чудес, что всему приходится верить. Большие события возникали и от малых причин… И этот подвал способен потрясти целую империю. По правде сказать, я и сам все время думаю, чем все это кончится.
Странджа подошел к Владыкову.
— А меня-то ты и забыл, — укорил он его, очевидно, желая принять участие в общем деле.
— И ты? Ты разве хочешь? Хорошо, ты будешь за буфетом. Только вот что… Тебе придется тоже переодеться… В этой засаленной румынской одежонке нельзя. Да и твои страшные шрамы на лице насмерть перепугают нервных женщин. Эх, бедный мой Странджа… мне больше хотелось бы видеть тебя со знаменем в руках на Стара-планине, там твоя сцена…
Роли распределили в тот же вечер, и через неделю начались ежедневные репетиции. Еще через неделю спектакль был подготовлен и на всех заборах расклеены афиши.
А султан Абдул-Азиз ничего об этом не знал.
Вскоре наступил день спектакля. Зал, вернее просторная прихожая, нанятая по дешевке в частном доме, был весь в огнях. У стен зажглись двенадцать фонариков, а перед сценой на площадке, отведенной под оркестр, состоявший из валашских цыган-скрипачей, для большего эффекта горело пять керосиновых ламп (из них две с разбитыми стеклами), вероятно, принесенных из школы; у входа четыре бумажных фонаря освещали билетную кассу и буфет, за которым возвышался Странджа. Большую часть зала заставили длинными рядами нумерованных стульев для публики, сохранив посередине узкий проход. Все остальное свободное пространство занимала галерка. Занавес соорудили из прозрачного, красного полотнища, которое поднимали с помощью весьма немудреного приспособления. К нижнему краю занавеса привязали по углам веревки, перебросив их через балку на сцену таким образом, чтобы, подтягивая свободные концы, свисавшие вниз, можно было поднимать полотнища. Опускали занавес еще проще: с двух сторон таинственно просовывались руки и тянули его вниз. Прозрачность занавеса давала возможность публике видеть два представления. На открытой сцене она следила за игрой актеров, а после спуска занавеса возникали блуждающие свечи, волшебные тени, размахивающие руки каких-то страшных чудовищ и множество самых разнообразных видений и картин. А теперь пройдем за кулисы.
По сторонам сцены были устроены узкие проходы, где переодевались и оставляли свои костюмы актеры. Это была артистическая уборная. Тут же валялся в беспорядке реквизит: стулья, скамеечки, зеленые ветви для изображения леса, большой глиняный кувшин, каравай хлеба и лук на обед старику и целый арсенал ружей, пистолетов, револьверов, сабель и кинжалов для готовившегося «боя» на сцене. Все это смертоносное оружие принадлежало тем же актерам, горевшим желанием пойти с ним в бой против настоящего врага. Следует отметить, что Македонский набил немало пороху и тряпок в свое арнаутское ружье{55}, чтобы погромче стреляло. Это его особенно увлекало. Он вырядился настоящим гайдуком: сбоку висела та самая знаменитая сабля, которой он (как говорило предание) разрубил надвое турка и турчанку, на голове была шапка со львом, на плечах албанский красный минтан{56}, у пояса торчало четыре патронташа, два кинжала и два пистолета. Разбойничий его наряд дополняли белые шопские штаны{57}, лапти, кисет для табаку и огниво. Хаджия, исполнявший роль татарина, достал где-то старую меховую шапку, какие носили в прошлом веке валашские помещики, обвязал ее белой тряпкой и нахлобучил на лоб, старательно вымазанный, как и все лицо, сажей. И вдобавок прилепил черные большущие усы. Весь этот наряд придавал ему вид какого-то доисторического чудовища. Мравка превратился в старушку и для полноты впечатления приладил себе из подушки горб. Владыков смастерил из козьей шерсти длинную белую бороду, подвязал ее двумя веревочками на голове, а для того чтобы она не ерзала и не лезла все время в рот, прикрепил ее снизу и обернул веревочку вокруг шеи. Брычкова преобразили в нарумяненную и набеленную Станку. Остальные участники драмы тоже разрядились в разное тряпье, воображая, что чем страшнее они будут, тем больше понравятся публике. К тому же при подборе костюмов, при найме театрального помещения и при оборудовании сцены, отличавшейся, как уже известно, чисто спартанской скромностью, главную роль играли соображения экономического характера. Тем же соображениям был подчинен и выбор пьесы. И, наконец, рев осла, который должен был принимать участие в драме, поручили исполнять Хаджии, решив, что у него для этого дела самый подходящий голос.
Зрительный зал наполнялся. Богатые болгарские купцы, купившие билеты еще за два дня до спектакля, торопились занять места. Холостые приходили одни, женатые — всей семьей. Были тут люди и среднего достатка, и бедняки, и почти нищие — словом, все те, которые и на чужой стороне чувствовали себя болгарами; все, чьи сердца щемила тоска по потерянной родине; все, кому в глубине души был дорог таинственный образ — незабываемый и вечно манящий, — образ Болгарии! Поэтому, несмотря на житейские невзгоды и постоянную борьбу за существование в чужой, холодной, а подчас и враждебной среде, душа болгарина тосковала по необычному, искала нового, освежающего волнения, подобного тому, какое охватывает человека, когда он с вершины какой-нибудь дикой горы взирает на цветущую долину, где он родился и вырос. Вот почему в те времена болгарские любительские спектакли в румынских городах являлись настоящим событием.
Все места были уже заняты, и зал гудел от многоголосого говора зрителей, нетерпеливо ожидавших поднятия занавеса. Многие обсуждали пьесу, известную им по повести, вызвавшей так много слез и вздохов. Громче всех раздавался голос болгарина, сидевшего в первом ряду со всей семьей. Это был известный патриот Дочкович. Постоянное участие в освободительном движении Болгарии сильно подорвало его личные дела. Но он не жалел об этом, и все болгары относились к нему с уважением.
— Матильда, — обратился он к милой русоволосой девочке, гладя ее по головке, — сейчас ты увидишь, как татары похищают девушку. Смотри, не испугайся!
Матильда не ответила. Она пристально смотрела на красный занавес, по которому скользили странные, бесформенные тени. Это ее очень занимало: она подняла головку, вынула пальчик изо рта и, показав отцу на занавес, пролепетала:
— Бука!
Мать улыбнулась и поцеловала ее в лоб.
— Детка моя, — сказала она, ласково взглянув на ребенка, а затем, повернувшись к мужу, спросила: — Никола, неужели этот проклятый Македонский опять будет играть?
— Македонский играть, конечно, будет, но он совсем не проклятый, — нахмурившись, ответил муж. — Я не понимаю, как ты можешь проклинать патриотов, народных деятелей, которые жертвуют своей жизнью ради отечества?
— Я хотела сказать не проклятый, а ужасный… С этими усищами он выглядит, как гайдук, — смущенно объяснила женщина.
— Гайдуки теперь честные люди. Чорбаджии — вот настоящие разбойники.
При этих словах лицо его нервно передернулось. Очевидно, его взволновала какая-то горестная мысль. Он чувствовал, что и над ним, человеком, разорившимся из-за своего бескорыстного патриотизма, могут также смеяться.
Между тем заиграл оркестр. Занавес слегка раздвинулся, показались две головы и оглядели публику. Одна голова — в барашковой шапке, с длинной белой бородой из козьей шерсти; другая — с острыми, лукавыми глазами и длинными закрученными усами. Внимательно присмотревшись, некоторые зрители узнали весело улыбавшихся актеров. Владыков кивком головы приветствовал Дочковича, и тот любезно ответил ему тем же.
Македонский, которому не терпелось как можно скорее выйти на сцену, сделал знак рукой, и скрипачи умолкли.
Наступила полная тишина.
Занавес дрогнул и, морщась, медленно поднялся. Представление началось.
Владыков, игравший роль старика, вышел на сцену первым. Он держался уверенно и спокойно. Ему не раз приходилось участвовать в любительских спектаклях. Подводила только речь. Веревочки на подбородке мешали ему говорить, и он сильно гнусавил. Особенно трудное положение создалось в следующем действии, когда ему пришлось обедать в лесу. Он ужасно гримасничал — это было смешное и вместе с тем жалкое зрелище. Большое впечатление произвел перепачканный сажей Хаджия в своей допотопной шапке. При его появлении некоторые женщины даже зажмурились, а маленькая Матильда прижалась к отцу и тихо шепнула: «Ой, боюсь!» Бурю рукоплесканий вызвал ослиный рев. Это было настоящим торжеством Хаджии (ревел он, конечно, за кулисами). Брычков, то есть Станка, впервые выступавший перед публикой, так смутился, что забыл слова. К счастью, ему и не полагалось много говорить, и он стоял, как истукан, немой и окаменевший. Старуха, то есть Мравка, тоже забыла свою роль, но нападение татар избавило ее от этого ужасного положения. Она упала замертво, прежде чем на нее набросились с саблями. Тем не менее зрители с восторгом аплодировали и стучали ногами. Все были очень довольны. Самое большое впечатление произвел Македонский. Каждое его появление встречалось овацией. Действие развертывалось быстро. Мелькали и исчезали причудливые костюмы. Интерес публики усиливался. На сцене давно уже царила суматоха, и актеры, забыв свои роли, говорили то, что им приходило на ум. Но все затмил наступивший бой. Началась стрельба… Болгары сражались с татарами. Рассвирепевший и взъерошенный Македонский с кровожадным видом носился по сцене и с невероятной быстротой стрелял из ружья, из револьверов, из пистолетов; не отставали от него и другие. Ружейная пальба и крики потрясали воздух на сцене, в зале и даже на улице. Пороховой дым застилал все помещение и душил зрителей едким серным запахом. В первых рядах многие женщины закрывали себе рот платочками, а некоторые, побледнев, даже выбежали из зала. Матильда громко плакала. Сцена потонула в густом облаке дыма. Испуганные этим адским шумом, с улицы ворвались в зал полицейские. Но прекратить бой было невозможно. Македонский метался по сцене, как бешеный, бросался из угла в угол, приседал, прятался в засаду, выскакивал, яростно вопил и стрелял. В нем ожил инстинкт гайдука: он забыл, что играет. Ему казалось, что он со своими товарищами на Стара-планине. В пылу боя он уже сшиб с ног нескольких человек, в том числе и Мравку, который почему-то оказался опять на сцене. Даже Странджа бросив свой буфет, выбежал на середину зала и, бледный взволнованный, восхищенный, смотрел с завистью на сражение. В самый разгар отчаянной схватки он не выдержал и громко крикнул:
— Держись, Македонский!
Но его никто не слышал. Зрители сидели, оглушенные грохотом, ослепленные пальбой. Неистовые, бурные рукоплескания не смолкали.
Наконец боеприпасы истощились, и сражение кончилось.
Спектакль завершился, к величайшему сожалению разгорячившегося Македонского, мирно и спокойно. В последний раз раздался гром рукоплесканий, трижды публика вызывала актеров и затем покинула театр.
Вскоре зал, где происходили столь знаменательные события, погрузился во тьму и безмолвие, а актеры-хэши уже сидели за длинным столом в корчме знаменосца. Кое-кто из них так и остался в театральном костюме и гриме. Брычков не снял румян Станки, а Хаджия — татарской сажи. Но на это никто не обращал внимания. Все были взволнованы, счастливы, восхищены. Упоенный победой, Македонский никак не мог прийти в себя и бросал враждебные, угрожающие взгляды на Хаджию.
Странджа подал на стол еду и поставил несколько бутылок вина. Начался ужин. Разговор шел только о спектакле. Раздавались и похвалы, и критика, и шутки, и смех. Хэши развеселились, в особенности Странджа. Он похвалил Македонского за отвагу, но сделал кой-какие замечания насчет стратегии, причем даже заявил, что в следующем спектакле, если он повторится, роль гайдука Желю он возьмет на себя. И тут Македонский нахмурился.
А когда все, что оставалось в буфете непроданным, было съедено, и выпито и на столе стояли лишь пустые блюда, графины и бутылки, Македонский, преисполненный сознанием своего превосходства, заявил:
— Ребята, предлагаю пойти к Штраусу пить пильзенское пиво.
— Пойдем! Я не был там уже месяцев девять!.
— Идем… Идем! Живее!
— Прощай, Странджа! Может, и ты придешь?
— Прощай, спокойной ночи, Странджа!
— В добрый час, ребята!
Поделиться книгой: