Помоги проекту - поделись книгой:
В руке у него номер специального журнала. Он смакует строка за строкой нижеследующую заметку, постепенное изображение которой на экране чередуется с изображением его лица.
В субботу избранное общество, обнимавшее виднейших представителей финансового, политического и промышленного мира, рукоплескало ученому докладу, который наш великий географ Ив Ле Труадек посвятил Доногоо-Тонка и его области.
Вопрос о Доногоо-Тонка, как известно, является одним из злободневнейших. Широко задуманные работы сулят беспримерное развитие всему этому краю, которому суждено великое будущее.
Имя Ле Труадека пребудет связанным славными узами с именем Доногоо-Тонка; ибо не будь Ле Труадека, не будь его превосходной
Стоит ли напоминать о том, как в свое время завистливые коллеги яростно оспаривали утверждения маститого географа и даже позволяли себе обвинять его во лжи?
Эти обиды, хорошо знакомые всем благодетелям человечества, будут скоро искуплены торжественным избранием Ива Ле Труадека в члены Института.
10
Стремительно сменяющиеся картины, из которых каждая длится не долее минуты, знакомят нас с пропагандой Доногоо-Тонка, лукавой, многоликой, неукротимой.
1. Жирный мужчина пятидесяти лет пьет утренний шоколад в уютной столовой. Горничная приносит почту. Из первого же вскрытого конверта появляется объявление Общества Доногоо-Тонка. Мужчина читает его, продолжая жевать бутерброды. Но вот двенадцать букв «Доногоо-Тонка» начинают отделяться от бумаги, отрываются, убегают и принимаются рыскать друг за другом по столу, как стая мышек.
2. В окно вагона пассажир видит большой рекламный щит, бегущий вдоль по лугу: «Общество Доногоо-Тонка». Пассажир отворачивается от окна; но взгляд его не может избавиться, и повсюду, куда бы он его ни направлял: на потолке, на подушках, на ковре — вдруг появляется бледное, словно отбрасываемое фонарем, слово: Доногоо-Тонка.
3. Человек поднимается по ступеням подземной лестницы. На обрезе каждой ступени: Доногоо-Тонка. Надпись, сперва тусклая и бесцветная, с каждой ступенью становится все ярче, все живее. К концу лестницы буквы начинают выступать, кусаться, жечь. Человек поворачивает голову вбок, и сквозь череп, ставший прозрачным, виден мозг, меченый, как плечо каторжника, двенадцатью маленькими скрюченными буквами.
4. Старая, грязная нотариальная контора в провинциальной глуши. Зажиточный крестьянин совещается с нотариусом. Тот достает среди лежащих на столе бумаг объявление Общества Доногоо-Тонка и важно постукивает по нему пальцами. Но вдруг от удара пальцем из объявления выскальзывает золотой, потом другой, и так при каждом ударе. Мало-помалу объявление вздувается, округляется, плотнеет, принимает образ курицы, и удивленный крестьянин смотрит, как она несется.
5. Ворота нормандской фермы. Женщина поджидает почтальона. Тот является, подает конверт, женщина его распечатывает. Раскрывается объявление, подымается кверху, тихо летит, как чудесная птица, и вот в небесах, на красивом круглом облаке, появляется надпись цвета заходящего солнца: Доногоо-Тонка.
6. Рынок в вандейском городке. Крестьяне, скот, домашняя птица. Дерево с огромным стволом, к которому человек приклеивает афишу. Афиша воспроизводит крупными буквами первую страницу объявления. Собирается народ. Рыночное движение замедляется, нарушается. Толпа становится огромной, давящей. В нее замешивается рогатый скот, свиньи, птицы; и все это зачаровано.
Свет понемногу тухнет. Все кругом тает и упрощается. Дерево незаметно обнажается, превращается в ствол, в трепещущую колонну, и можно подумать, что где-то в пустынной степи огненный столп движется впереди громадной толпы крестьян, рогатого скота, свиней и домашней птицы.
7. Небольшой театр в южном городе. Падает занавес, отороченный местными рекламами. Но посередине воспроизведена первая страница объявления между видами «Главной Улицы» и «Золотых приисков».
Сперва люди рассеяны, души разрознены. Понемногу Доногоо-Тонка водворяется во взглядах, подчиняет их, приковывает. И вот все головы обращены к надписи.
Потом туловища наклоняются, вытягиваются, выступают из лож и галерей. Кажется, будто это сотни все растущих сточных желобов с человеческими лицами. Потом что-то делается с самым остовом театра. Расстояние между ярусами и занавесом несомненно уменьшается. Выгиб галерей стягивается, оседает; словно кто-то налег на театр и медленно давит его коленом.
8. Только что показанные одна за другою сцены теперь появляются рядом и так гонятся друг за другом несколько секунд, все быстрее и быстрее.
11
Фасад дома на больших бульварах.
Вестибюль. Красный грум; на фуражке у него золотыми буквами — Доногоо-Тонка. Лифт.
Второй этаж. Величественная двустворчатая дверь. Зал с окошечками, столами, скамьями, публикой. Просторный директорский кабинет. В кожаном кресле Ламандэн, одетый как Эдуард VII, курит сигару в семь франков семьдесят пять сантимов.
Он выслушивает просителя, расточающего речи. Время от времени он отвечает короткой фразой, которую тот встречает угодливой улыбкой, тут же прицепляя какое-нибудь новое рассуждение.
Ламандэну кажется, что он исполняет свои директорские обязанности и с вежливым вниманием слушает то, что ему говорят. Правда, внешне он учтив, и оболочка его мысли до известной степени соприкасается с мыслью собеседника. Но в нем самом почти все, бессознательное для него же, представляет темную путаницу. Ряд видений, еле уловимых, кружится там или проносится, потом исчезает. Мы это чувствуем, потому что на экране, вокруг его головы, можно различить круговорот образов, среди которых мы узнаем:
Мозельский мост;
уголок бара Биар;
кабинет профессора Командора Мигеля Руфиске;
Бенэна за бутылкой белого вина, который стучит кулаком по столу;
Ле Труадека перед картой Америки;
особенно строгий коридор в надежнейшем банке.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
1
Улица в старом порте. У матросского кабачка.
На краю мостовой, среди мусора, три человека ведут оживленный разговор. У одного из них в руках бумага, содержание которой, по-видимому, и составляет предмет его красноречия. Девушка в зеленой кофточке смотрит через его плечо. Вместе с нею мы видим объявление Общества Доногоо-Тонка и статью Ива Ле Труадека.
Торговый порт, возле Иммаколателла Веккья. Разгружают барк. Подвода, запряженная ослом, лошадью и волом, ждет, чтобы ее наполнили. Грузчики прервали работу и слушают маленького проходимца, худощавого и черноволосого, который говорит о чудесной стране, где стоит только нагнуться, чтобы оказались полные горсти золота.
Одна из самых закоптелых таверн на Коммэршел-Роде, в двух шагах от Степни-Стэшен. За прямоугольным столом человек двенадцать в самой разнообразной одежде и самого разнообразного вида орут, спорят. Они чертят углем на столе планы, карты, маршруты. По нескольку раз производят сложные вычисления по пальцам.
На площадке трамвая, который ходит от Праса де Дом-Педро до Восточного вокзала, пузатый пассажир с приятнейшей улыбкой излагает свои взгляды на эмиграцию и дальние предприятия. Он словно говорит: «Сам-то я не настолько молод… А вот будь мне двадцать лет!»… Пухлыми пальцами в кольцах он раскрывает бумажник и с бережной медлительностью достает оттуда объявление Общества Доногоо-Тонка. Вы догадываетесь, что при этом он говорит: «Вот в чем будущее… Бедная Португалия! Где былая отвага твоих сынов?» Трое других пассажиров слушают его, разинув рты. Трамвайный кондуктор, увлеченный тоже, забывает дать сигнал к отправлению, и сидящие внутри вагона теряют терпение.
При подъеме на разводной мост, в квартале алмазчиков. На узком канале стоит ярко выкрашенная лодка.
Несколько человек; кто стоит, кто присел на корточки, кто верхом на тумбе, кто облокотился о перила. Они курят трубки и толстые сигары. Один из них, лежа на животе, указывает что-то на разложенной перед ним карте. Его слушают и глядят, не говоря ни слова.
Невероятно сверкающий автоматический бар. Люди пьют и едят стоя. В углу несколько человек втихомолку ведут оживленную беседу.
7
Терраса кафе под тентом. Слуга — китаец поливает пол. Четыре поношенных европейца таинственно совещаются за столиком. Когда мимо них проходит слуга или посетитель, они умолкают. Объявление Общества Доногоо-Тонка лежит, сложенное под блюдечком.
Предыдущие сцены появляются все разом и сменяются все более ускоренным темпом в течение менее чем минуты.
2
Ресторан в Булонском лесу, под вечер.
Ламандэн и его компаньон-банкир обедают на открытом воздухе, за изящно накрытым столиком.
Вид у них веселый, они болтают.
Но вы догадываетесь, что банкиру надо сказать что-то важное и что, беседуя, он не перестает об этом думать.
Неподалеку от них, в полумраке, высятся кусты.
Говоря о пустяках, банкир по временам задумчиво смотрит в сторону этих глубин, и тогда в них словно смутно вырисовывается что-то: что-то столь же неопределенное, как лик луны, нечто вроде фантастического полушария.
Ламандэн, вначале беспечный, начинает ощущать сноп этой безмолвной мысли. Он также в промежутках между фразами посматривает на кусты. Он начинает понимать и с каждым взглядом все отчетливее разбирает намек, отбрасываемый на темноту мыслью банкира.
Ошибиться нельзя: эти черноватые очертания — Южная Америка, выгибающая спину, полная тайн и козней. А направо — милая Европа, где так хорошо. Между ними — океан, такой непомерно большой; через океан — как бы черта или нить, словно канат акробата, а на ней кораблик, которому никогда не доплыть.
Вот собеседники смотрят друг Другу в лицо. Банкир хохочет, захлебывается. Ламандэн строит жалкую улыбку.
Они принимаются говорить, и чувствуется, что их мысль вернулась в их слова.
Мы не можем уследить за подробностями их разговора, но понимаем, что банкир говорит приблизительно следующее:
«Обедать в Булонском лесу — очаровательно и не из-за чего портить себе кровь. Но все-таки этого мало, чтобы оправдать выпуск 50 000 акций на предъявителя по 500 франков каждая. Душа моя, надо что-то сделать. Я буду чувствовать себя спокойнее, когда получу от вас подлинный снимок первых шалашей Доногоо-Тонка. Я не требую от вас, чтобы вы построили Сан-Франциско или чтобы вы ежемесячно высылали мне партию самородков. Но вам надо ехать».
Ламандэну остается только ответить:
«Очевидно! Рано или поздно — придется! Рано или поздно придется основать этот проклятый город апашей, без которого мир отлично обходится! Добро бы еще этот старый идиот Ле Труадек ткнул его куда-нибудь в приличное место! А то извольте! Как нарочно! В самую глубь Бразилии! В самый конец этого чертова Тапажоша! Ему-то все равно! Он бы их дюжину туда напихал!»
Мы без особого труда следим за их речами, потому что по временам мысль настолько ярка, что становится видимой. Вокруг головы у них возникают мимолетные призраки, которые мы только-только успеваем опознать. То корабль в безбрежном море, то пустынный лес на берегу порожистой реки, то Ле Труадек, разглагольствующий перед картой.
Банкир расточает перед Ламандэном ободряющие, дружелюбные речи; он наливает ему бокал шампанского.
В том, как они чокаются, есть что-то героическое.
Банкир непременно хочет сам заплатить по счету.
3
Сцены в Марселе, Неаполе, Лондоне, Порто, Амстердаме, Сан-Франциско, Сингапуре снова появляются одновременно. Действующие лица те же. Но разговор решительно шагнул вперед. Мелькают жесты, означающие: «Решено!» «Рассчитывайте на меня!», «Я с вами», или: «До завтра», или: «Дайте мне ваш адрес».
Записывают имена в записных книжках и на клочках бумаги.
4
Ламандэн в своем директорском кабинете. Пол, столы и стены покрыты картами, планами, путеводителями. Ламандэн ходит, останавливается, приседает, встает на цыпочки, взлезает на приступку. Накладывает линейки, орудует курвиметрами. Ориентируется на картах при помощи компаса. Втыкает флажки.
5
Поделиться книгой: