Помоги проекту - поделись книгой:
Уксус и крокодилы
38 лучших рассказов 2006 года
К ТЕОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ
В самом начале книги герой просыпается однажды утром и думает: «О!»
Он быстро встает, чистит зубы и достает из ящика свежие носки.
Постиранные с вечера трусы еще не высохли, и герой, матерясь вполголоса, гладит их на уголке кухонного стола огромным, как «Титаник», утюгом, который оставила, уходя, предпоследняя подружка.
Потом герой делает себе кофе, быстро надевает светлые полотняные брюки и рубашку с коротким рукавом. Или джинсы и мятую полосатую футболку. Замечает, что футболка порвалась под мышкой, и все равно переодевается в светлые полотняные брюки и рубашку с коротким рукавом.
За это время кофе остывает до неузнаваемости, поэтому герой выливает его в раковину и делает себе свежий.
Свежий кофе такой горячий, что герой обжигает себе язык, страшно шипит сквозь зубы, но все равно допивает до конца.
Потом герой ставит чашку в раковину, рассовывает по карманам ключи от квартиры, ключи от машины, пропуск на веревочке, бумажник, сложенную вчетверо салфетку, на которой он вчера записал номер телефона той девицы из кафе напротив работы, выходит из квартиры, закрывает дверь и вызывает лифт.
На улице герой вдруг думает: «Ох, черт!»
Он быстро возвращается в дом и, не дождавшись лифта, мчится на пятый этаж по лестнице.
Задыхаясь и мысленно матерясь, открывает дверь квартиры и проверяет, выключил ли он утюг, свет, газ и воду.
Потом — раз уже все равно вернулся — моет чашку из-под кофе и случайно сажает большое коричневое пятно на светлые полотняные брюки.
Герой страшно шипит сквозь зубы и переодевается в джинсы и мятую полосатую футболку, черт с ней, с дыркой.
Потом герой еще раз проверяет утюг, свет, газ и воду, рассовывает по карманам ключи от квартиры, ключи от машины, пропуск на веревочке, бумажник, сложенную вчетверо салфетку, на которой он вчера записал номер телефона той девицы из кафе напротив работы, выходит из квартиры, закрывает дверь и вызывает лифт.
Уже возле работы герой думает: «Ага, сейчас начнется!»
Он быстро оглядывается в поисках чего-нибудь, он еще сам не знает — чего, его почему-то забыли предупредить, какой он герой — тот, который убегает и прячется, или тот, который защищается, как лев, или тот, который счастливо избегает, поэтому он пытается быть готовым сразу ко всему.
Герой надеется, что в самый последний момент ему подскажут, не было еще случая, чтобы герой не узнал, что ему нужно делать, но все равно он слегка взвинчен: если вдруг не подскажут, то как бы ему не ошибиться и не начать защищаться там, где надо убегать и прятаться.
Вот тут-то всё и начинается, все бегут и кричат, или падают замертво, или просто садятся и просят официанта принести счет, но герой этого не видит, потому что Арлинду Душ Сантуш, четырнадцати лет, сын Белмиру и Терезини Душ Сантуш, выпив для храбрости дешевого виски, угнал сегодня с утра свой первый мотоцикл. Пока герой вертит головой в поисках чего-нибудь, нетрезвый Арлинду заворачивает за угол и в ужасе думает, что ездить на мотоцикле совсем не так легко, как ему казалось.
«Ой, бля», — думает герой, когда в него на всем скаку врезается Арлинду Душ Сантуш на своем — не своем — мотоцикле.
Больше он ничего не думает и умирает.
«Надо было украсть шлем», — думает Арлийду Душ Сантуш и отключается.
Арлинду тоже вряд ли выживет: он здорово приложился головой об угол здания, где когда-то работал наш — уже мертвый — герой.
Это все, конечно, ужасно неправильно.
Герои книги никогда не умирают в самом начале.
Герои книги обязательно как-нибудь выкручиваются.
Но мне почему-то кажется, что это и не книга вовсе. Просто нас, как всегда, забыли предупредить.
НАДОЕЛ
Он пришел ночью, скребся в дверь и скулил. Его впустили, зажгли ночник, утешали, уговаривали, что всё хорошо, а он причитал, кричал, будто всё не так, просил, чтобы выпустили. Ему давали игрушки и куски сахара, гладили по голове. Ну что ж ты тоскуешь? Он торопливо озирался, подпрыгивал, тянул их за рукав. Так продолжалось долго, минут пятнадцать, а то и все двадцать. Терпение иссякло, он добился своего. Его отвели в клетку и заперли. Сначала он скрючился в дальнем углу, но тут же стал биться о решетку. Через пять минут умер от отчаяния. Усталые, пошли спать.
ЛОЛИТА: ПЕРЕЗАГРУЗКА
Я смотрю из окна на отъезжающую машину своего бывшего любовника. Я беременна и скоро умру. Я люблю жвачки и чипсы — я вынуждена их любить.
Никакого окна на самом деле нет. Нет потрескавшейся краски на подоконнике, нет чуть искажающего восприятие зеленоватого стекла, нет пыльной дороги с исчезающей точкой автомобиля вдалеке. Да и меня, по большому счету, нет. И умереть насовсем — не получится.
У меня было время, чтобы понять многое. Все, что у меня есть, — время.
Я — сгусток информации, фантом, призрак. Призрак человека, которого никогда не было.
Нас таких много. Настоящие, бывшие когда-то людьми призраки нас жалеют и презирают. Мы же ими сочувственно брезгуем. Обе стороны довольны симметрией.
У истинных призраков были настоящие тела, были детство и юность. Их время развивалось последовательно, их оси координат имели в нулевом перекрестке своем — рождение. Они были выношены и рождены нутряным, кровавым мускульным органом.
Мы же часто появлялись уже взрослыми, если только вызвавшему нас из небытия не хотелось иначе. По причуде вылепившего нас из первородного хаоса символов мы могли появиться на свет и мертвыми — к примеру, безымянным трупом блондинки в библиотеке.
Наша внешность не всегда оказывалась complete: как мавки, заманивающие случайных путников в свои ледяные объятия, имеют переднюю сторону тела девичью, а заднюю — трупью, прогнившую, так и мы, по небрежности наших создателей, оставались то без глаз, то без волос.
Гретхен, Татьяна, Грета, Дерсу, Психимора, Маугли, Незнакомка, Маргарита, Белоснежка, Гамлет, Гаргантюа, Плюшкин, Митрофанушка, Мюнхгаузен, Девочка-со-спичками, Мальчик-с-пальчик без спичек, Кассандра, Ювенал, Королева Марго, Всадник-без-головы, Голова-без-профессора, Буратино, Дон Жуан, Мазарини, Кармен, Кардинал Ришелье, Фауст, Робинзон, Аладдин, Ватсон, Баба-яга, Пятница, донна Анна…
Нас много, бесконечно много. Мы — персонажи книг. Мы всего лишь буквы на бумаге, пиксели на мониторе. Но иногда нас можно увидеть.
Оживляя никогда не живших, появились театр, а потом и кино. Многие из нас мнимо родились во второй раз, в третий… Мы обретали жизнь — призрачную, обретая плоть — чужую.
Я появилась на свет в одном носке, и отнюдь не младенцем. Мой создатель вытащил меня из энтропии для того, чтобы засунуть в объятия эмигранта из Европы, пахнущие одеколоном, кожей потертых чемоданов, дегтярным мылом. Вернее, мне хочется думать, что это его запах — тот запах, который называют «русская кожа».
Профессор французской словесности, в принципе неплохой мужик (насколько можно называть мужиком симулякр); за прошедшие десятилетия я к нему по-своему привязалась. Говорят, что актеры — те, чьи тела мы получаем напрокат, — привыкают так к многолетнему партнеру по спектаклю. Его согласие на роман с малолетним чудовищем тоже никто не спросил. Может быть, ему больше понравились бы матросы и воры Жене? Или дебелая Брунгильда? Или куры?
Мы давно надоели друг другу, но выбора у нас нет — я не могу завести роман ни с Гуимпленом, ни с Ленским: встроенная в нас программа не дает нам свернуть с навечно прочерченной траектории. И, оказавшись рядом, мы не можем сказать ни слова мимо заложенного в нас изначально текста. Но мы мыслим, а следовательно — ждем. Ждем шанса стать хоть немного живыми. И только выход из текстового заключения на экран приносит хоть какое-то разнообразие в навечно замкнутом лентой Мёбиуса сюжете. Так осужденный на пожизненное заключение ждет незамысловатого разнообразия в виде прогулки по неизменному тюремному двору.
Я не питаю иллюзий: мы попадаем из одного рабства — в другое. Из зависимости от каприза писателя — в зависимость от режиссера.
Моя первая жизнь была черно-белой, как страницы книги, как роба арестанта. Я ждала ее с волнением: мне было интересно увидеть свое тело. От персонажей, созданных позже, я знала, что мое имя стало именем нарицательным, что я — квинтэссенция пред-женщины, набухшей бутоном плоти, нимфетки. Это очень, очень обязывает. Я хотела быть — красивой.
Какими будут мои груди? Чуть заметными? Оформившимися? Мягко колышущимися или мраморно-твердыми? Давно ли у меня начались месячные? Какой отлив у моих волос при солнечном свете? При электрическом? Какого цвета будут они — намокшими?
Я могла только ждать. И дождалась.
Увы, мне достался третий сорт. Тело, конечно, отличное: длинные ноги, плоский живот. Но это не тело девочки-подростка. Я попала внутрь хорошо сработанной молодой шлюхи. Дура. Какая же я была дура, гадая об оттенках волос, о давности месячных. Там не то что месячные — там, похоже, уже пара абортов была. Кто-то из героев Марка Твена говорил мне: «Мечтай осторожно, ты можешь это получить». Я хотела, очень хотела почувствовать себя взрослой, выйти за возрастные, телесные пределы беременной девочки — и вот.
То, что выше ключиц, раздражает меня безмерно — миловидное, но начисто лишенное индивидуальности лицо, жуткие пергидролевые патлы. Какой уж там нежный пушок на руках и ногах — этот жесткий, бабий ворс давно приходится брить. Может быть, ей и можно играть четырнадцатилетнюю — но в порнофильмах. Многие мужчины смотрят на мир сквозь мошонку — как иначе эту подделку можно было принять за меня?
Думаю, Гумберту не слаще. Сквозь доставшийся ему взгляд скользит недоумение: как можно убедительно испытать запретную страсть к вполне взрослой тетке? «Вот это, эта — Лолита?»
Никуда не денешься, милый. Ты мне тоже не особо нравишься — слишком американский, и есть в тебе что-то обезьянье. Я слишком давно существую, слишком давно думаю о тебе — ведь других тем для размышлений у меня нет. Хороша парочка. Если бы я могла сама написать сценарий для этих: двух тел, я бы закончила фильм совершенно иначе: вполне естественная страсть мужчины средних лет к молодой девице, легкая интрижка с матерью и дочерью одновременно — и все живы, все довольны. Не пришлось бы давить автомобилем мамочку.
Ах да. Про мамочку-то я и забыла. Неубедительная получилась мамочка. Трогательности стареющей женщины в ней ровно столько же, сколько в самке пингвина. И ее вялая ненависть к дочери-сопернице неубедительна так же, как мое перезрелое воплощение, играющее нимфетку. Так что черно-белую мамочку мне не жалко. И все-таки — я бы сделала иначе.
Но это невозможно. Я не могу даже повернуть свою обесцвеченную голову под иным углом, моя тень всегда падает одинаково. Мы не можем ничего изменить. Не можем выскочить за пределы, очерченные нашими создателями. И мы будем проживать наши псевдожизни бесконечное количество раз — по количеству киносеансов, протяжек видеокассет, поворотов DVD — всегда одинаково.
Я знаю, писателя часто спрашивают, любит ли он своих героев. Но никто не спрашивает нас, любим ли мы своих писателей. А мы их — ненавидим. И я, и Гумберт, и выданная мне автором мать, и остальные — известные и безымянные. Множась, утопая в собственных бесконечно прокручивающихся жизнях, я сходила с ума, я закричала бы, но у меня нет голоса. Я разорвала бы себе горло своими ногтями, вечно покрытыми белыми пятнышками, — но я не могу уничтожить себя. Никто из нас не может.
Но мне повезло, если это можно назвать везением: у меня был второй шанс прожить все заново. Теперь уже в цвете. Я получила новое тело, и оно было больше похоже на то, которое я представляла себе. В прошлый раз и я, и Гейзиха были крашеными блондинками, в этот раз нас выкрасили в рыжий. Я примеряла на себя звучащее в терцию, кончающееся разливом вод тело До-Ми-Ник, Доминик Суэйн. Мне нравилась ее неуклюжесть, я почти смогла почувствовать металл ее пластинки на зубах. Зря она вынула ее перед тем, как поиграть со знатоком французской словесности в известную французскую игру.
Мне наконец-то стало жалко мою нелепо манерную, мою молодую мать, как хорошо, что я не видела торчащую кость из ее мертвой ноги, как грустно, что я не смогла докурить ее последнюю, истлевающую в пустоту сигарету, допить смешанный для нее коктейль.
Я ждала нового свидания со своим Гумбертом, своим мужчиной, своим псом, своим наказанием.
Я думала — узнаю ли я его в этот раз, понравится ли мне он?
Он мне понравится. Его лицо взрослее тела, его глаза — темные, его стержень — сталь. Я надеюсь, я буду надеяться, что, когда я убегу от него, он меня поймает, он меня не пустит, он будет сильнее.
Я не хочу больше быть Лолитой, мечущейся в отрезке между четырнадцатью и восемнадцатью, любящей колу и чипсы. Не хочу больше испытывать на прочность своего профессора. Я до последней минуты буду надеяться, что он догонит меня. Но он опять не догонит, его внутренний стержень сломается. И, увлекаемая Куилти, я уныло поплетусь навстречу замужеству, беременности, концу фильма. Я хочу вырваться, я хочу перестать быть — Лолитой. Я хочу стать — кем угодно другим. Мужчиной, старухой, сапожных дел мастером — кем-то другим, с другой жизнью, другой судьбой.
Может быть, будет третья попытка. Я мечтаю о том, как однажды испугаю какого-нибудь любителя этого слезливо-похотливого сюжета нелепой и неожиданной выходкой — запою басом «Интернационал», или нагажу профессору в ботинок, или случайно и кокетливо обнаружу у себя половой член. В моем мире, наполненном пульсирующими потоками фраз, образов, реплик, постоянно обновляется информация о новых сценариях — об этом нам рассказывают вновь прибывшие персонажи. Информация распространяется между нами мгновенно, и я знаю о том, что где-то на окраине Москвы взлохмаченный третьекурсник ВГИКа, прикуривая бессчетную сигарету, стучит по клавиатуре…
ЗАКАДРОВЫЙ ГОЛОС ГУБЕРТА. Летом 2000 года уехал в США мой питерский дядюшка, оставив мне в распоряжение свою комнату в коммунальной квартире на Васильевском острове — при условии, что я возглавлю его мелкий издательский бизнес, приносящий ежегодный доход в несколько тысяч долларов. Эта перспектива пришлась мне чрезвычайно по сердцу: Москва с ее купеческим шумом и место преподавателя французского языка, дающее мизерный доход и комнату в общежитии, надоели мне до чрезвычайности. Но еще более мне надоела моя жена, работавшая лаборанткой на кафедре психологии. Последнее время она как-то изменилась: выказывала странное возбуждение во время просмотра программы о путешествиях, иногда я заставал ее за самоучителем малайского языка, а это шло вразрез с установленным характером персонажа, которого ей полагалось у меня играть, — кроткой бесцветной жены ученого супруга.
Когда я ее уведомил, что мы скоро переезжаем в Санкт-Петербург, она приуныла и задумалась. Я объяснял отсутствие у нее энтузиазма необходимостью бросить привычный быт, что так страшит любого обывателя.
Но позже мне открылась страшная правда: она подала заявку на участие в реалити-шоу «Последний герой», и, как выяснилось, ее приняли. Я был взбешен и немедля уехал из Москвы один. О, я был отмщен. Во время ловли рыбы руками она перепутала съедобную рыбу с сомиками кандиру, которые выпили всю ее кровь. Меня это не удивляет, ведь атлас ядовитых и опасных экзотических рыб я увез с собой. С детства люблю все экзотическое и ядовитое.
ГЕЙЗ
ЗАКАДРОВЫЙ ГОЛОС ГУБЕРТА. «Вон отсюда! Немедленно вон!» — мысленно кричал я себе, увидев ржавую ванну, в которой к смесителю был привинчен шланг без душевой насадки. Я припомнил, как одна опытная московская проститутка объясняла, что, отвинтив насадку, можно максимально быстро подготовиться к анальному сексу. Я же после одного неудачного дежурства по общежитию испытывал к анальному сексу противоречивые чувства. Институтская учтивость заставляла меня, однако, длить пытку.
ГУБЕРТ. Как я погляжу, у вас бурная половая жизнь, дорогая.
ГЕЙЗ. Это ты про насадку для душа? Ее Ло расколотила. Она как димедрола с водкой нажрется, ей всякое мерещится. Говорила, что насадка на нее пела песни военных лет голосом покойного отца. Вот она с ней и расправилась. А половой жизни у меня нет. Когда умер мой бедный супруг, я поклялась хранить ему верность. О, это так тяжело, я ведь еще молодая женщина. Ло, гадюка, не хочет этого понимать. Ло, выходи, поздоровайся с новым жильцом!
ГЕЙЗ. Опять Ло не убрала свои бебехи…
ЗАКАДРОВЫЙ ГОЛОС ЛОЛИТЫ. Я хочу, чтобы этот сценарий экранизировали. По крайней мере, это будет разрыв чертова колеса сюжета. Я буду ждать.
А пока я мучаю своего создателя, Владимира Владимировича. И такое бывает: умершие писатели сами становятся персонажами. Персонажами написанных кем-то биографий. Они попадают к нам в руки, и мы мстим им настолько, насколько хватает фантазии. Это их личный, персонифицированный ад, из которого нет выхода.
Одетый как девочка-подросток, он бесконечно разыгрывает для меня в лицах этот сценарий московского третьекурсника. И так будет длиться вечно — ведь, как я уже говорила, никто из нас не может себя уничтожить. Мы — бессмертны.
ЗАКАДРОВЫЙ ГОЛОС ЛОЛИТЫ. Я смотрю из окна на отъезжающую машину своего бывшего любовника. Я беременна и скоро умру. Я люблю жвачки и чипсы — я вынуждена их любить.
Никакого окна на самом деле нет. Нет потрескавшейся краски на подоконнике, нет чуть искажающего восприятие зеленоватого стекла, нет пыльной дороги с исчезающей точкой автомобиля вдалеке. Да и меня по большому счету нет. И умереть насовсем — не получится.
У меня было время, чтобы понять многое. Все, что у меня есть, — время.
время…
время…
ВСЕ, ЧТО ВЫ ХОТЕЛИ УЗНАТЬ О ВЕСЕЛЫХ ВЕЛОСИПЕДИСТАХ
(но стеснялись спросить)
Дима проснулся не в духе. Если точнее, он просто встал не с той ноги. Он понял это сразу, как только обнаружил под кроватью нечетное количество носков. В такие серые утра носков оказывается либо пять, либо три, причем один гаже другого и крайне трудно подобрать сносную пару. Вот и сидишь, словно какой-то мифический грустный многоногий зверь. Желание одеваться, умываться, бриться и вообще двигаться пропадает сразу и напрочь.
Тем не менее он совершил деловой звонок.
— Алё, Костя. Как там у нас с автоматами? Только десятирублевые? Бэу? То, что надо. Да хрена ли, здесь не столица. По-любому прокатит. Перепрограммировали? А чего так вяло? Мне нужно семьдесят пять процентов, понял?.. Ага. Ну, всё ладом.
Братец Кролик проснулся не то чтобы в духе. Первым делом он осторожно выглянул из-за штор — не видно ли Веселых Велосипедистов? Обычно они появлялись тогда, когда их не ждешь, когда относительно благополучен и счастлив. Визиты В. В. можно было упредить, если постоянно чуть-чуть бояться — всего на свете, равномерно. Сегодня утром Братцу Кролику это замечательно удавалось.
Потом Братец Кролик тоже совершил деловой звонок.
— Привет, сестренка. Слушай, вопрос на засыпку. Вот эти тропические цветы, которые хавают насекомых… Ну, птичек там мелких… грызунов… еще дерьмом пахнут… Как они называются?
— Росянки, — без запинки ответила Сестрица Черепаха. — И не дерьмом вовсе, а падалью. Типа привлекают жертву.
— А-а, — сказал Братец Кролик. — Теперь понятно. А у тебя нет ничего сейчас?
— Нет, ничего нет, — без запинки ответила Сестрица Черепаха.
— Ты за ботаника меня держишь? А? Росянки, твою мать…
— А ты вообще когда-нибудь спрыгивать собираешься? — сердито спросила Сестрица Черепаха и бросила трубу. Но это был риторический вопрос. Поэтому Братец Кролик нисколько не расстроился. Где-то к полудню Сестрица Черепаха сама его вызвонит хоть со дна Марианской впадины, сама чего-нибудь промутит, достанет и сварит.
Он не знал, что Сестрица Черепаха проснулась сильно не в духе.
Дима бодрым шагом прошел через игровой зал. Перемигнулся с оператором: мол, как нынче стрижем баранов? Дима когда-то сам работал на подобной точке и с тех пор взял себе за правило знать весь персонал в лицо. Он был незаносчивый человек.
На душе все-таки скребло. Все-таки Гаруда первый из местных додумался перепрограммировать игровые автоматы на определенное соотношение выигрыш-проигрыш. По идее, это раз плюнуть. Но Гаруда был именно тот парень, который сказал «Поехали!» и махнул рукой. При таком раскладе уже не важно, кто там вышел в открытый космос или посадил в океан станцию «Мир».
Гаруда делал историю на вверенном ему участке. Он больше не вкладывался в инновации — ему хватало. А теперь дешевые машинки образца семьдесят лохматого года, обещанные Костей Казанским, могли запросто создать Гаруде нехилую конкуренцию. Причем на его же, Гарудином, поле.
— Я встряла, — сказала Сестрица Черепаха. — Я встряла. Я просто охрененно встряла.
Она повторяла эту фразу с незначительными вариациями уже целый час. Если в двух словах: мудрая, прожженная Черепаха подсела на шпилевую тему. И оставила в автоматах кучу бабок. Чужих бабок.
С Чужими Бабками вообще всегда возникали трудности. Пока их не трогать, они существуют в качестве сугубо отвлеченных понятий. Но приходит день, когда Чужие Бабки начинают ощутимо жечь задний карман. И вот тут они вырастают в очень даже конкретную величину.
— Типа ты не знала, что это такое, — сказал Братец Кролик с укоризной. — Типа ты не знала, что это хуже, чем гера.
— Давай вернемся к нашей общей проблеме, — сказала Сестрица Черепаха, как взрослая.
— Абсолютно нереально. Ты видела этих охранников? У них у каждого волына.
— Фигня, — сказала Черепаха. — Я за ними наблюдала. Они только колдырей умеют гонять. Коснись чего — сами же первые дадут заднего. Им, знаешь ли, за риск не доплачивают. Это раз. Потом, у них бывают пересменки, когда в зале — только оператор. А знаешь, где они волыны хранят? В раздевалке. В шкафчиках.
— Ну-у, мать, — изумился Кролик. Такая техническая осведомленность его убеждала стопроцентно.
Под столом у Гаруды лежала объемистая туристская сумка с надписью «Shangri L.A.» На столе — симпатичный обтекаемый кейс.
— Полная герметизация, — сказал Гаруда по поводу кейса. — Огнеупорный, водо-, свето-, запахо- и прочее непроницаемый. Уникальная комбинация цифр.
Поделиться книгой: