Помоги проекту - поделись книгой:
Филлис Дороти Джеймс
УХИЩРЕНИЯ И ВОЖДЕЛЕНИЯ
Отче наш, Всемогущий и Всемилостивейший! Мы грешили; мы сбивались с указанного Тобою пути, словно заблудшие овцы, уступая ухищрениям и вожделениям сердец наших. Мы преступали Твои святые законы…
Но Ты, о Господи, смилуйся над нами, несчастными грешниками… Отпусти кающимся прегрешения их… Даруй им, о Всеблагий Отче, милость Твою, дабы жили они отныне благочестиво, в праведности и трезвости, во славу Твою. Аминь.
Книга первая
Пятница, 16 сентября — вторник, 20 сентября
Глава 1
Четвертая жертва Свистуна была самой молоденькой: Валери Митчелл исполнилось всего пятнадцать лет восемь месяцев и четыре дня. Погибла она потому, что опоздала на автобус, отправлявшийся из Истхейвена в Коббз-Марш в 9.40. Как это всегда с ней случалось, она ушла с дискотеки в самый последний момент, хотя танцплощадка была все еще битком набита танцующими: они дергались и извивались в свете вращавшихся прожекторов. Валери высвободилась из тесных объятий Уэйна и, пытаясь перекричать охрипшие динамики, проинструктировала свою подружку Шерл о планах на следующую неделю. Теперь можно было уйти. В последний раз оглянувшись на танцплощадку, она отыскала серьезную физиономию Уэйна: тот увлеченно подпрыгивал и от безумствующих прожекторов по лицу его бежали желто-красно-синие полосы перемежающегося света. Переобуваться было некогда. В раздевалке Валери рванула куртку с крючка и бросилась бегом вдоль улицы, мимо темных магазинов к автобусной остановке; раздувшаяся сумка, свисая с плеча, неловко толкалась ей в бок. Но выбежав из-за угла к остановке, она с ужасом увидела, что бледный свет высоко вознесенных фонарей падает в пустоту и тишину, а удаляющийся автобус прошел уже почти полпути к вершине холма. Еще можно было его догнать, если бы светофор загорелся красным, и Валери со всех ног бросилась вдогонку. Ноги в легких, на высоких каблуках туфельках подворачивались, а красный свет так и не зажегся. Она с отчаянием следила, задыхаясь и согнувшись от боли в неожиданно сведенной судорогой ноге, как ярко освещенный автобус медленно и неуклюже взбирается наверх и, словно корабль в пучине, исчезает за вершиной холма.
— Да нет, нет же! — закричала она ему вслед. — О Господи, нет! Не-е-ет! — И почувствовала, как слезы отчаяния и гнева обжигают глаза.
Все кончено. В их семье правила устанавливает отец, и никакие просьбы и протесты не помогают. После долгих споров и уговоров ей было разрешено раз в неделю, по пятницам, ходить на дискотеку в молодежный клуб при местной церкви. Но только если она будет успевать на автобус в 9.40. Тогда примерно через час она сойдет с автобуса в Коббз-Марше, у кафе «Корона и якорь», в нескольких шагах от дома. В 10.15 отец обычно начинал поглядывать в окно большой комнаты, где вместе с матерью они сидели перед телевизором, не задергивая штор: ждал, не идет ли мимо дома автобус. И в любую погоду, какой бы интересной ни была программа, отец надевал пальто и шел к остановке так, чтобы ни на минуту не упустить дочь из виду. С тех пор как стало известно об убийствах, совершаемых Свистуном из Норфолка, эта домашняя тирания — не очень, правда, жестокая — получила дополнительные основания. Валери понимала, хоть и не вполне четко, что отец не только считает такую строгость по отношению к единственной дочери оправданной, но и наслаждается ролью сурового родителя. Конкордат между отцом и дочерью был заключен очень давно: «Ты со мной по-хорошему, дочка, и я с тобой по справедливости». Она любила отца и побаивалась, но гнева его страшилась по-настоящему. Сейчас ее ждал дома грандиозный скандал, и она знала, что не смеет даже надеяться на заступничество матери. Все кончено: не будет больше встреч с Уэйном и Шерл по пятницам, придется распроститься и со всей остальной компанией. И так все уже поддразнивали и жалели ее, оттого что дома с ней обращались, как с малым ребенком. Теперь унижению не будет конца. Первым ее побуждением было схватить такси и мчаться вдогонку за автобусом, но она понятия не имела, где тут стоянка, да и денег у нее не хватит — в этом она была совершенно уверена. Можно было бы вернуться на дискотеку, спросить у Шерл, и Уэйна, и у других из их компании — может, скинувшись, они смогут одолжить ей столько, чтоб хватило… Но Уэйн был вечно на мели, а Шерл скуповата, и, пока она будет им объяснять да уговаривать, станет совсем поздно. И тут внезапно пришло спасение. Загорелся красный свет, и машина, шедшая последней за четырьмя другими, замедлила ход и остановилась. Валери обнаружила, что смотрит прямо в открытое левое окно на двух пожилых дам. Она схватилась рукой за опущенное стекло и произнесла, задыхаясь:
— Вы не могли бы меня подвезти? Куда-нибудь поближе к Коббз-Маршу? Я на автобус опоздала. Пожалуйста!
Ее отчаянное «пожалуйста» никак не тронуло даму за рулем. Дама глядела вперед, на дорогу, и хмурилась, потом покачала головой и отпустила сцепление. Но ее спутница, поколебавшись мгновение, посмотрела на Валери, перегнулась через спинку сиденья и открыла заднюю дверцу:
— Садись, быстро! Мы едем в Холт. Можем высадить тебя на перекрестке.
Валери забралась на заднее сиденье, и машина тронулась. Они по крайней мере ехали в нужном направлении, и ей понадобилась всего пара секунд, чтобы составить план действий. От перекрестка у Холта до автобусной остановки идти не больше полумили. Она как раз попадет на свой автобус и проедет одну остановку до «Короны и якоря». Времени вполне хватит: автобус будет еще крутиться по деревням минут двадцать. Дама за рулем впервые подала голос.
— Разве можно ночью просить незнакомых людей тебя подвезти? — сказала она. — А мама твоя знает, где ты и чем занимаешься? Родители в наши дни совсем, видно, разучились справляться с детьми.
«Ну вот, размычалась, корова, — подумала Валери, — ей-то, дуре старой, что за дело, чем я занимаюсь». Она и от учителей в школе не стала бы терпеть таких замечаний. Но пришлось проглотить обиду, хоть грубость — типичная подростковая реакция на критику взрослых — так и рвалась с языка. Надо ведь доехать с этими старыми грымзами до перекрестка. Не испортить им настроения. И она ответила:
— Я должна была успеть на автобус в 9.40. Папа меня просто убил бы, если б знал, что я попутку ловлю. Я б и не просила подвезти, если б вы были мужчиной.
— Очень надеюсь, что это так. И твой папа совершенно прав, что держит тебя в строгости. Времена для молодых девушек сейчас опасные, я про Свистуна уж и не говорю. Где именно ты живешь?
— В Коббз-Марше. Но у меня дядя с тетей в Холте живут. Если вы меня у перекрестка высадите, дядя сможет меня до самого дома довезти. Они рядом с перекрестком живут. Ничего со мной не случится, если вы меня там высадите, правда-правда.
Она солгала и глазом не моргнув, и они так же легко поверили ей. За всю дорогу никто не произнес больше ни слова. Валери сидела, поглядывая на седые, коротко стриженные затылки, следя за движениями рук на руле машины — морщинистых, в старческой гречке. Сестры небось, подумала она, похожи очень. Первого взгляда ей вполне хватило: она успела рассмотреть одинаковые, почти квадратные головы, одинаково упрямые подбородки, одинаково приподнятые брови над сердитыми, возмущенными чем-то глазами. Поругались, видно, решила она: какое-то напряжение чувствовалось между этими двумя, оно словно дрожало в воздухе. Она вздохнула с облегчением, когда та, что сидела за рулем, по-прежнему не произнося ни слова, затормозила у перекрестка. Валери выбралась из машины, пробормотав слова благодарности. Девушка смотрела им вслед, пока машина не скрылась из виду. Эти две женщины были последними, кто видел Валери живой и невредимой. Впрочем, нет. Кроме них, был кто-то еще.
Она присела на обочине и сменила нарядные туфельки на уличные: родители требовали, чтобы в школу Валери ходила в уличных туфлях. Потом с облегчением вскинула на плечо ремень отощавшей сумки и двинулась прочь от Холта к автобусной остановке. Дорога здесь была узкая и темная, без фонарей. Справа по краю стояли деревья, их вершины казались вырезанными из черного картона и наклеенными на усыпанное звездами небо. Слева, по той стороне, где она сейчас шла, дорогу окаймляла неширокая полоса кустов, местами таких густых и высоких, что дорога совсем пропадала в их тени. До сих пор Валери испытывала лишь всепоглощающую радость оттого, что не надо больше беспокоиться, все теперь будет хорошо. Она приедет на том же самом автобусе. Однако, когда она оказалась в непривычной пугающей тишине на темной дороге, где ее шаги звучали так противоестественно громко, ее охватило беспокойство совершенно иного рода: предательски подкрался страх, и Валери неожиданно ощутила в сердце его первые уколы. Теперь, узнанный и признанный, страх завладел всем ее существом и, развернувшись в полную силу, перерос в непреодолимый ужас.
По дороге шла машина, огни ее приближались, одновременно являя собой и символ нормальной, шедшей своим ходом жизни, и грозную опасность: все знали, что у Свистуна должна быть машина, иначе как он может совершать эти убийства на таком расстоянии одно от другого, как успевает исчезнуть потом, когда завершит свое ужасное дело? Она отступила к кустам, пытаясь укрыться в их густой тени, забыв обо всех прежних страхах, вытесненных этим новым, куда более сильным. Послышался нарастающий шум, словно шум моря, кошачьи глаза фар мелькнули и исчезли, и в порыве ветра машина промчалась мимо. Валери осталась одна в тишине и темноте. Но одна ли? Она не могла отделаться от мысли о Свистуне: слухи, правда и выдумки — все сплелось в ужасающую реальность. Он душил женщин, известны уже три жертвы. Он обрезал убитым волосы и засовывал их беднягам в рот; волосы торчали у них изо рта, как солома из чучела Гая Фокса пятого ноября.[2] Мальчишки в школе, высмеивая Свистуна, прятались в кладовке для велосипедов и свистели там — ведь все говорили, что он свистит над телом убитой им женщины. Тебя-то Свистун уж точно поймает, кричали они Валери вслед. Он мог оказаться где угодно. Он выходил на дело по ночам. Он мог быть сейчас здесь. Ей захотелось вдруг упасть, вжаться в пахучую землю всем телом, спрятать лицо и зажать руками уши, лежать не шевелясь до утра. Но ей удалось справиться с охватившей ее паникой. Нужно дойти до угла и попасть на автобус. Валери заставила себя выйти из-за кустов и снова, теперь почти бесшумно, зашагала по дороге.
Ей хотелось броситься бегом, но она сдержала себя. Ведь это существо, человек оно или животное, что прячется где-то в кустах, уже учуяло ее страх и только и ждет, чтобы она поддалась панике. Вот тогда она и услышит, как трещат, ломаясь, кусты, как грохочут тяжелые шаги, почувствует на шее у затылка неровное жгучее дыхание. Нельзя бежать. И она шла, быстро и бесшумно, покрепче прижав сумку, едва дыша, не сводя взгляда с дороги перед собой. Молилась на ходу: «Господи, пожалуйста, сделай так, чтоб я спокойно добралась до дома, я никогда больше не стану лгать. Я буду уходить вовремя. Помоги мне благополучно дойти до угла. И пусть автобус побыстрее придет. О Господи, помоги мне, пожалуйста!»
И тут свершилось чудо: ее молитва была услышана. Совершенно неожиданно, буквально шагах в тридцати впереди нее, показалась женщина. Валери даже не задумалась, откуда так таинственно и внезапно возникла стройная фигура, медленно идущая по дороге. Довольно было того, что она здесь. Когда, ускорив шаги, Валери почти нагнала ее, она разглядела ниспадающую на плечи женщины волну светлых волос, плотно сидящий на голове берет и короткий широкий плащ, перетянутый в талии поясом. А следом за женщиной, вселяя в душу спокойствие и уверенность в полной безопасности, трусила маленькая кривоногая собачка. Можно вместе дойти до угла. Может даже, эта девушка собирается ехать тем же автобусом. Валери чуть не крикнула ей: «Я иду, иду!» — и бросилась бегом, торопясь почувствовать себя в безопасности, словно ребенок, спешащий укрыться в объятиях матери.
А женщина в этот момент наклонилась и спустила с поводка собаку. Песик, словно выполняя неслышную команду, исчез в кустарнике. Женщина лишь на мгновение обернулась, бросив взгляд назад, на дорогу, и спокойно ждала, стоя вполоборота к Валери, в правой руке ее свободно повис поводок. Валери только что не уткнулась в спину поджидавшей ее женщины. И тогда та медленно повернулась. Это было мгновение абсолютного, парализующего ужаса. Валери увидела бледное, напряженное лицо — вовсе не женское, — улыбку, странно растянувшую губы, — зовущую, почти молящую улыбку, и безжалостные горящие глаза. Валери попыталась закричать, раскрыла было рот, но страх лишил ее голоса, да она и не успела бы крикнуть. Взмах руки — и горло ее захлестнул тугой петлей собачий поводок, а затем ее поволокло, потянуло с дороги прочь, в густую тень кустов. И Валери почувствовала, что падает куда-то сквозь время, сквозь пространство, сквозь страх, бесконечный как сама вечность. А над ней, прямо над ее лицом — другое, пышущее жаром лицо, и она смогла еще расслышать запах алкоголя, и пота, и страха, не меньшего, чем ее собственный страх. Рывком она вскинула вверх руки, но они лишь бессильно приподнялись в пустоту и снова упали. Мозг ее, казалось, вот-вот разорвет череп, боль в груди распустилась в огромный алый цветок и взорвалась беззвучным, бессловесным криком: «Мама, мамочка!» И не стало больше ни страха, ни боли, только милосердная, всепоглощающая, несущая забвение тьма.
Глава 2
Четыре дня спустя Адам Дэлглиш, начальник одного из отделов Скотланд-Ярда, продиктовал секретарше последнее письмо, покончил с бумагами по разделу «входящих», запер ящик стола, набрал шифр и захлопнул дверцу личного сейфа. Теперь Дэлглиш был готов отправиться в двухнедельный отпуск в Норфолк, на побережье. Он устал, давно пора было отдохнуть. Но запоздавший отпуск не сулил спокойного отдыха: в Норфолке были дела, требовавшие серьезного внимания. Два месяца назад скончалась тетушка Дэлглиша, последняя из его родных, и оставила ему все свое состояние и дом. Дом — перестроенная ветряная мельница — находился на северо-восточном побережье Норфолка, в Ларксокене. Состояние неожиданно оказалось весьма значительным и принесло с собой множество нерешенных проблем. Мельница же представляла собой наследство не слишком обременительное, но и здесь все было не так-то просто. Дэлглиш чувствовал, что ему надо пожить на мельнице одному неделю-другую, прежде чем решить, что с ней делать — продать, оставить себе и наезжать временами в отпуск или передать за номинальную цену норфолкскому Обществу охраны ветряных мельниц. Он знал: это Общество с готовностью восстанавливает такие мельницы, возвращая их в рабочее состояние. Кроме того, остались семейные бумаги и документы, тетушкины книги, обширная библиотека по орнитологии. Все это нужно было разобрать, привести в порядок и решить, что со всем этим делать. Но Дэлглиш думал об этом с удовольствием. Еще в детстве, мальчишкой, он терпеть не мог бесцельно проводить каникулы. Правда, ему и представить было трудно, откуда, в результате какой детской провинности и чувства вины или ложно понятого долга родился и вырос этот странный мазохизм, с годами предъявлявший ему все более и более непререкаемые требования. Дэлглиша радовало, что в Норфолке ему будет чем заняться еще и потому, что он понимал: поездка в Норфолк — что-то вроде бегства. После четырех лет молчания его новый сборник стихов «Как ответить?» и другие стихотворения» вышел из печати и был встречен критиками довольно шумно. И хотя критика эта неожиданно оказалась благожелательной, он обнаружил, что с трудом переносит внимание журналистов, как, впрочем, и интерес широкой публики. Он привык к тому, что после особенно громких дел о раскрытых им убийствах пресс-центру столичной полиции обычно давалось указание оградить Дэлглиша от излишней известности. У издательства же на этот счет были явно противоположные взгляды, и Дэлглиш откровенно радовался возможности удрать от издателей, критиков и восхищенной публики хотя бы недели на две.
Он успел заранее попрощаться с инспектором Кэйт Мискин: сейчас ее уже не было в управлении — она расследовала очередное дело. Главный инспектор Мэссингем получил командировку на курсы переподготовки в Брамсхиллский полицейский колледж, сделав, таким образом, новый шаг по тщательно намеченному пути наверх, к получению шнура главного констебля. Поэтому Кэйт временно занимала его место в спецотделе в качестве заместителя Дэлглиша. Адам зашел в ее кабинет — оставить записку с летним адресом. Здесь было, как всегда, очень чисто и аккуратно, все выглядело по-деловому разумно, было продумано до мелочей и все-таки впечатляюще женственно. На стене — единственное украшение: картина маслом, собственное творение Кэйт. Абстрактная живопись, вихрь коричневых тонов, пронизанных тонким лучом ядовито-зеленого. Чем чаще всматривался Дэлглиш в этот этюд, тем больше он ему нравился. На ничем не загроможденном столе стояла прозрачного стекла вазочка с фрезиями. Их аромат, сначала как будто неуловимый, вдруг донесся до Адама, усилив впечатление ее присутствия, физического присутствия в пустой комнате, впечатление странное и всегда более сильное, чем если бы Кэйт действительно сидела за столом и работала. Он положил записку на девственно чистый лист промокательной бумаги, покрывавшей стол, на самую его середину, и улыбнулся, заметив, что закрывает дверь с ненужной осторожностью. Теперь осталось только заглянуть в компьютерную, сказать словечко на прощание, и можно шагать к лифту.
Двери лифта уже закрывались, когда Дэлглиш услышал топот бегущих ног, веселый возглас, и Мэнни Каммингс вскочил в кабину, едва увернувшись от стальных челюстей сомкнувшихся створок. Как всегда, Каммингс весь бурлил от переполнявшей его энергии; казалось, стены лифта не смогут удержать этот энергетический вихрь внутри кабины. Каммингс помахивал большим конвертом из плотной коричневой бумаги.
— Здорово, что я тебя поймал, Адам. Ты ведь удираешь в Норфолк, верно? Если вдруг Свистун попадет в руки этих, из норфолкского отделения Угро, взгляни на него разок за меня, ладно? Может, это тот парень из Баттерси, которого мы ищем?
— Душитель из Баттерси? Думаешь, это вероятно? С учетом времени и данных медэкспертизы? Вряд ли стоит всерьез рассматривать такую возможность.
— Да нет, это практически невероятно. Но ты ведь знаешь, Дядюшка терпеть не может, когда хоть что-то остается непроверенным: каждый камушек надо обнюхать, каждый переулочек перетряхнуть. Я тут собрал кое-какие данные поподробней и айдентикит,[3] просто так, на всякий случай. Ты ведь в курсе — нам кое-что уже удалось обнаружить. И я дал знать Рикардсу, что ты походишь по его территории. Помнишь Терри Рикардса?
— Помню.
— Похоже, он уже главный инспектор. Пошел в гору в Норфолке. Тут у нас у него бы так не вышло. Да еще, говорят, он женился. Может, помягчел чуток, а? Ох и крут?
— Я похожу по его территории, но слава Богу, не у него под началом, — ответил Дэлглиш. — А если Свистун попадет к ним в руки, зачем мне отбивать у тебя шанс провести денек на природе?
— Да я терпеть не могу проводить время на природе, особенно если поблизости гор нет. Подумай только, сколько денег ты сэкономишь налогоплательщикам! А я подскочу к вам туда, если будет на что взглянуть. Ну, Адам, молодец, что согласился. Хорошего тебе отдыха.
Только Каммингс был способен на такую наглость. Впрочем, для просьбы у него все-таки были кое-какие основания, тем более что Дэлглиш стал его начальником всего несколько месяцев назад и сам любил поговорить о необходимости сотрудничества и разумной экономии средств. Да и не похоже было, что придется хоть ненадолго прервать отпуск, чтобы бросить беглый взгляд на Свистуна — серийного убийцу из Норфолка, прогремевшего на всю Англию. Вряд ли они возьмут его живым или мертвым. Он «работает» в Норфолке вот уже пятнадцать месяцев, и последняя его жертва — Валери Митчелл, кажется? — четвертая по счету.
Преступления такого рода всегда очень трудно расследовать, на них тратишь уйму времени и сил, чаще всего тщетно, и раскрытие их зависит порой больше от везения, чем от качества следовательской работы. Спускаясь по пандусу в подземный гараж, Дэлглиш взглянул на часы. Три четверти часа — и он отправится в путь. Но сначала надо закончить дела с издательством.
Глава 3
Лифт в издательстве «Герн и Иллингуорт» на Бедфорд-сквер был почти столь же древним, как и само здание — мемориал твердой приверженности фирмы определенному стилю: старомодной элегантности и некоей эксцентричной неделовитости. Под элегантной легковесностью фасада, однако, успешно формировалась иная, гораздо более энергичная манера вести дела. Пока лифт, отчаянно скрипя и вздрагивая, нес Дэлглиша вверх, Адам размышлял о том, что успех — вещь хоть и гораздо более приятная, чем провал, он все же несет с собой некоторые неизбежные неприятности. Одна такая неприятность в лице Билла Костелло, руководителя отдела рекламы и информации, поджидала его в невероятно тесном, вызывающем клаустрофобию[4] кабинете на пятом этаже.
Перемены в поэтической судьбе Адама Дэлглиша совпали с переменами внутри фирмы. Издательство «Герн и Иллингуорт» все еще существовало, поскольку эти два имени по-прежнему были напечатаны или вытиснены на обложках издаваемых книг под элегантным колофоном[5] старинной фирмы. Однако теперь оно стало лишь частью огромной многонациональной корпорации, совсем недавно включившей книги в широкий ассортимент других своих товаров, таких, как консервы, сахар и текстиль. Старый Себастьян Герн продал корпорации свое издательство — одно из немногих уцелевших индивидуальных издательств в Лондоне — за восемь с половиной миллионов фунтов и тут же женился на поразительно миловидной помощнице завотделом рекламы. Помощница едва дождалась заключения сделки, чтобы — хоть и не без дурных предчувствий, но с завидным здравомыслием заботясь о своем будущем — сменить статус новой любовницы на более прочный статус жены. Через три месяца Герн умер, и смерть его вызвала множество скабрезных комментариев, но очень мало сожалений. В личной жизни Себастьян Герн всегда оставался человеком осторожным, его эксцентричность, изобретательность и способность изредка пойти на риск находили выражение лишь в его издательской деятельности. Тридцать лет он был верным, хоть и совершенно лишенным воображения супругом собственной жены, и Дэлглиш решил, что если человек прожил семьдесят лет, почти безупречно подчиняясь общепринятым правилам, то это именно то, чего и требовала его натура. Герн умер вовсе не от сексуального истощения, если предположить, что — как хотелось бы верить пуританам — такое объяснение вообще возможно с медицинской точки зрения. Его погубил вирус новомодной сексуальной морали, устоять перед которой он не смог.
Новое руководство издательства стремилось всячески рекламировать своих поэтов, может быть, потому, что видело в них достойный противовес вульгарной и полупорнографической продукции собственных прозаиков. Правда, бестселлеры этих последних оформлялись с величайшим тщанием, будто элегантная обложка и высокое качество полиграфии могли возвести сугубо коммерческую банальность в ранг истинной литературы. Билл Костелло, назначенный в прошлом году руководителем отдела рекламы и информации, вовсе не считал, что фирма «Фабер и Фабер» должна обладать монополией на художественно оформленные издания поэтических произведений. Ему удалось добиться утверждения в печать целого списка стихотворных книг, хотя поговаривали, что сам он за всю свою жизнь не прочел ни строчки из творений современных поэтов. Тем не менее известно было, что Билл Костелло все же проявляет интерес к поэзии: он был председателем клуба Макгонагала. Члены этого клуба собирались в первый вторник каждого месяца в некоем пабе в Сити, чтобы отведать знаменитого пирога с мясом и почками — фирменного блюда хозяйки. После обильных возлияний каждый из них обязан был представить на суд коллег результат усилий какого-нибудь из английских поэтов, хуже которого, с его точки зрения, не было и нет. Один из собратьев по перу как-то предложил Дэлглишу собственное объяснение этого явления: «Бедняга поневоле должен читать слишком много современных стихов, недоступных его пониманию. Вот и не приходится удивляться, что время от времени ему требуется хорошая порция доступной пониманию белиберды. Это вроде истории с верным мужем, который время от времени бегает в местный бордель — с исключительно лечебными целями». Дэлглиш счел это объяснение остроумным, но вряд ли соответствующим действительности. Не было и признака того, что Билл Костелло прочел хоть какое-нибудь из стихотворений, которые так усердно рекламировал. Он приветствовал своего самого свеженького кандидата в герои теле- и радиовещания тоном, в котором звучали и наигранный оптимизм, и некоторый страх, будто он предчувствовал, что на этот раз ему попался твердый орешек.
Его маленькое, грустное, какое-то ребячье лицо странно контрастировало с весьма плотной фигурой, делая его похожим на Билли Бантера.[6] Казалось, он постоянно решает трудную задачу, где носить брючный ремень — над брюшком или под. Над — признак оптимистического отношения к действительности, под — явный симптом депрессии. Сегодня ремень опустился куда-то поближе к чреслам, свидетельствуя о пессимистических предчувствиях, которые и подтвердились в ходе последовавшей затем беседы. В конце концов Дэлглиш заявил очень твердо:
— Нет, Билл, я не стану спускаться на парашюте на стадион «Уэмбли» с книгой в одной руке и микрофоном в другой. И не собираюсь соревноваться с диктором вокзала Ватерлоо, читая по радио стихи пассажирам пригородных поездов. Этим беднягам хорошо бы на свой поезд успеть, до стихов ли тут.
— Да так многие делали, это старо как мир. А вот про Уэмбли это вы зря. Даже не знаю, кто вам такое мог наплести. Но послушайте-ка, вот что будет интересно на самом деле. Я рассказал Колину Маккею, и он прямо ухватился за эту мысль. Мы нанимаем красный двухэтажный автобус и ездим по всей стране. Ну, не по всей, а сколько успеем объехать за десять дней. Я попрошу Клер показать вам черновой план поездки и расписание.
— Как автобус партийной предвыборной кампании? — серьезным тоном спросил Дэлглиш. — С плакатами, лозунгами, громкоговорителями и воздушными шарами?
— А какой смысл все это делать, если люди даже не будут знать, что мы к ним едем?
— Ну, если на борту будет Колин, они в любом случае узнают о нашем приближении, и притом очень быстро. Как вы собираетесь добиться, чтобы он хоть изредка просыхал?
— Ну, он же замечательный поэт, Адам. И восхищается вами.
— Что вовсе не означает, что он будет рад путешествовать вместе со мной. И как же вы собираетесь назвать этот автобус? «Поэты — вперед!»? «В стиле Чосера»?[7] А может — «Вирши на колесах»? Нет, пожалуй, это слишком уж в духе Женского Института.[8] Что ж, тогда — «Поэтический автобус»? Это по крайней мере без претензий.
— Мы что-нибудь придумаем. Мне больше по душе «Поэты — вперед!».
— И где же мы будем останавливаться?
— В окрестностях городов, у соборов, в зданиях деревенских советов, в школах, пабах, придорожных кафе — повсюду, где соберется народ. Перспектива просто увлекательная. Мы подумывали о том, чтобы поезд нанять, но автобус гораздо маневреннее.
— И гораздо дешевле.
Костелло пропустил колкость мимо ушей.
— Поэты — в верхнем салоне, напитки и закуски — в нижнем. Стихи читаются с помоста. Реклама на всю страну. Радио. Телевидение. Отправляемся с набережной Темзы. Есть шанс, что дадут эфир на четвертом канале, ну и, конечно, в программе «Калейдоскоп». Мы рассчитываем на вас, Адам.
— Нет, — ответил несгибаемый Дэлглиш. — Даже шарики меня не соблазнят.
— Господи, Адам, вы же пишете все это! Это же вам должно быть интересно, чтоб люди вас читали… ну, хоть покупали бы ваши книги. А люди интересуются больше всего именно вами, особенно после вашего последнего дела, этого берроунского убийства.
— Их интересует поэт, который ловит убийц, или полицейский, который пишет стихи, а вовсе не его вирши.
— Да какая разница, что именно их интересует? И не говорите мне, что комиссар будет недоволен. Эти полицейские байки уже в ушах навязли.
— Ладно, не стану. Но он и в самом деле будет недоволен.
В конце концов, что нового мог он сказать? Он слышал вопросы читателей бесчисленное количество раз и старался ответить на них, как мог, если и без особого энтузиазма, то по крайней мере честно и искренне: «Почему такой тонкий поэт, как вы, занимается ловлей преступников?», «Что для вас важнее — поэзия или полиция?», «А то, что вы следователь, вам помогает или мешает?», «А зачем удачливому сыщику писать стихи?», «Какое из раскрытых вами дел вы считаете самым интересным? А вам когда-нибудь хотелось написать об этом поэму?» «А ваши любовные стихи — они написаны женщине, которая жива или умерла?»
Интересно, думал Дэлглиш, что, Филиппу Ларкину тоже досаждали вопросами о том, как ему удается одновременно быть поэтом и библиотекарем? Или Рою Фуллеру — приходилось ли ему тоже рассказывать, как он сочетает поэзию с юриспруденцией?[9]
— Ведь все вопросы вполне предсказуемы, — сказал он. — Я мог бы наговорить ответы на пленку — это сэкономило бы всем уйму времени и избавило от хлопот. Потом вы эти ответы прокрутили бы с автобуса.
— Ну, это же будет совсем не то. Они же именно вас хотят услышать, вас лично. И вообще можно подумать, что вы не хотите, чтоб вас читали.
А в самом деле — хотел ли он, чтобы его читали? Разумеется, ему хотелось, чтобы кое-кто прочел его стихи. Особенно одна читательница. И, прочитав, оценила. Может, это и унизительно, но так оно и есть. А другие… Что ж, по правде говоря, он хотел бы, чтобы его стихи читали, но чтобы покупали против воли — вовсе нет. Такая сверхчувствительность вряд ли могла прийтись по вкусу издательству «Герн и Иллингуорт». Дэлглиш чувствовал на себе взволнованный, умоляющий взгляд Билла. Так малыш смотрит на вазу со сладостями, которую отодвигают от него подальше. Дэлглиш подумал, что нежелание пойти Биллу навстречу — проявление одной из не самых лучших, но весьма типичных черт его характера. Ему и самому это было не по душе. Ведь и в самом деле нелогично: хотеть, чтобы тебя опубликовали, и не беспокоиться, покупают твои книги или нет. То, что публичное выражение признания, шумный успех, аплодисменты ему неприятны, вовсе не означает, что он совершенно лишен тщеславия. Просто ему легче, чем другим, удается держать это чувство в узде, не давать ему разрастаться. В конце концов, у него есть работа, верная пенсия в будущем, а теперь еще и значительное состояние, унаследованное от тетушки. Так что ему и нужды нет беспокоиться. И, взглянув на себя со стороны, Дэлглиш решил, что находится в положении неоправданно более привилегированном, чем, скажем, Колин Маккей, который скорее всего смотрит на него как на дилетанта в поэзии, да к тому же еще неженку и сноба. И кто же бросит в Колина камень, если это так?
Дэлглиш почувствовал облегчение и благодарность, когда распахнулась дверь и Нора Гэрни, завредакцией поваренных книг, энергичной походкой вошла в кабинет. Она всегда напоминала ему какое-то наделенное интеллектом насекомое; впечатление это усиливали блестящие, выпуклые глаза за круглыми стеклами огромных очков, непременный желтовато-коричневый свитер в поперечный рубчик и остроносые туфли без каблуков. Она ничуть не изменилась с тех пор, как Дэлглиш впервые ее увидел.
Нора Гэрни обрела власть и стала весьма влиятельным лицом в британском издательском деле исключительно в силу своей долговечности (она появилась у «Герна и Иллингуорта» в незапамятные времена, никто и не помнил, когда именно) и благодаря твердому убеждению, что иначе и быть не может. Похоже, что и при новой расстановке сил она по-прежнему будет обладать и влиянием, и властью. В последний раз Дэлглиш виделся с Норой месяца три назад на одном из приемов, регулярно устраиваемых фирмой. Адам не видел иного повода для этих приемов, кроме как заверить авторов, угощая их неизменными винами и бутербродами, что издательство по-прежнему существует, ведет с ними дела и остается все той же старой, неизменной и любимой фирмой. В список приглашенных включали в основном самых престижных авторов из всех издательских отделов — тактический ход, лишь усиливавший атмосферу напряженности и неловкости и мешавший сближению между фракциями. Поэты напивались и становились слезливыми или слишком любвеобильными в зависимости от склонностей; прозаики сбивались в кучку в одном из углов, словно рычащие псы, которым запретили кусаться; ученые мужи, игнорируя и остальных гостей, и хозяев, беседовали между собой, пространно аргументируя каждый свою точку зрения, а кулинары демонстративно, чуть надкусив, откладывали бутерброды на первую попавшуюся горизонтальную поверхность, при этом лица их выражали либо явное отвращение, либо полное боли удивление, а иногда — легкий задумчивый интерес. Нора Гэрни отыскала Дэлглиша в каком-то углу и не выпускала его оттуда, желая обсудить с ним придуманную ею теорию: поскольку отпечатки пальцев каждого человека неповторимы, почему бы не взять их у всего населения страны? Затем ввести эти данные в компьютер и провести исследования с целью выяснить, не являются ли определенные сочетания линий и витков на этих отпечатках показателем криминальных наклонностей? Таким образом можно будет остановить преступность, а профилактика болезни ведь легче, чем лечение. Дэлглиш на это заметил, что криминальные наклонности скорее всего повсеместны, судя уже хотя бы по тому, где и как гости издательства припарковали свои машины, и справиться с данными такого рода будет просто невозможно. Не говоря уже об организационных трудностях и сложностях этического порядка, которые неминуемо возникнут при повальном снятии отпечатков. Следует учитывать и то, продолжал он, что преступность, если считать сравнение ее с болезнью правомерным, как и болезнь, гораздо легче диагностировать, чем лечить. И он даже почувствовал что-то вроде облегчения, когда ужасающих размеров дама-романистка, втиснутая в костюм из цветастого кретона и от этого похожая на шагающий на двух ногах диван, извлекла его из угла, выгребла из своей огромной сумки ком мятых повесток за парковку в неположенных местах и сердито поинтересовалась, что он, Дэлглиш, собирается по этому поводу предпринять.
Кулинаров в списке авторов издательства было не так уж много, зато лучшие из них имели весьма прочную репутацию. Они славились надежностью, оригинальностью и хорошим слогом. Мисс Гэрни была душой и телом предана своему делу и своим авторам, считая романы и стихи досадным, хотя, возможно, и необходимым приложением к главному делу издательства, цель которого — питать и издавать ее, Норы Гэрни, любимцев. Поговаривали, что сама она не очень-то хорошо умеет готовить. Это лишь подтверждало широко распространенное среди британцев убеждение (имеющее хождение и в более высоких, хоть и не столь полезных сферах человеческой деятельности), будто нет ничего опаснее для успеха дела, чем хорошее знание предмета. Дэлглиша нисколько не удивило, что Нора сочла его появление в издательстве совершенно случайным, а поручение передать гранки книги Элис Мэар — привилегией, выпавшей на его долю, и его священной обязанностью. Она к тому же спросила:
— Вас, наверное, вызвали в Норфолк помочь в поимке Свистуна?
— Да нет. Слава Богу, это дело норфолкского отделения уголовного розыска. В Скотланд-Ярд в таких случаях чаще обращаются в романах, чем в реальной жизни.
— Все равно очень удобно, что вы едете в Норфолк, не важно, по какой причине. Мне бы вовсе не хотелось доверить эти гранки почте. Но мне казалось, ваша тетушка живет в Суффолке. И кто-то упоминал, что мисс Дэлглиш умерла. Это правда?
— Она действительно жила в Суффолке пять лет тому назад. Потом переехала в Норфолк. И вы правы — тетушка умерла.
— Ну, знаете, Суффолк, Норфолк — разница невелика! Но я сожалею, что она умерла. — Она примолкла на минуту, словно размышляла о том, что человек смертен, и одновременно сравнивала два графства, не находя достоинств ни в том, ни в другом. — Если вдруг мисс Мэар не окажется дома, — снова заговорила она, — не оставляйте, пожалуйста, пакет у двери, хорошо? Я знаю, что в сельской местности все необычайно доверчивы, но, если вдруг гранки пропадут, это будет просто катастрофа. Если Элис Мэар нет дома, может, вы застанете ее брата. Алекс Мэар — директор атомной электростанции в Ларксокене. Впрочем, я передумала. Пожалуй, не стоит и ему оставлять эти гранки. Мужчины бывают ужасно безответственными.
Дэлглиш удержался от соблазна напомнить мисс Гэрни, что Алекс Мэар — один из ведущих физиков страны и на нем лежит ответственность за атомную электростанцию. Кроме того, если верить газетам, ему почти наверняка прочат новый пост — главы Комитета по ядерной энергии. Если уж ему нельзя доверить пакет с гранками… Но он сказал только:
— Если мисс Мэар дома, я вручу пакет ей в собственные руки. Если нет, я буду хранить его до тех пор, пока она не объявится.
— Я сообщила ей по телефону, что пакет уже в пути, так что она будет вас ждать. Я очень четко надписала адрес печатными буквами. «Обитель мученицы». Надеюсь, вы знаете, как туда добраться.
Костелло не выдержал:
— Он умеет пользоваться картой. Он ведь полицейский, вы не забыли?
Дэлглиш заверил мисс Гэрни, что знает, где находится «Обитель мученицы», и знаком, хоть и не очень близко, с Алексом Мэаром. Правда, сестру его он не встречал. Тетушка вела довольно замкнутый образ жизни, но в сельской глубинке соседи так или иначе встречаются и знакомятся друг с другом. И хотя Элис Мэар в то время отсутствовала, ее брат нанес Дэлглишу формальный визит, чтобы выразить свои соболезнования по поводу кончины мисс Дэлглиш.
Наконец пакет, устрашающе обмотанный крест-накрест клейкой лентой и на редкость большой и тяжелый, оказался в руках у Дэлглиша, и лифт неспешно понес его вниз, в подвал. Оттуда можно было выйти прямо в небольшой гараж издательства, где ждал Адама его «ягуар».
Глава 4
Вырвавшись из узловатых щупалец восточных предместий Лондона, Дэлглиш смог наконец прибавить скорость и к трем часам уже проехал деревню Лидсетт. Правый поворот увел его с прибрежного шоссе на узкую, но гладкую асфальтовую дорогу меж двух заполненных водой рвов, в золотистом мареве тростниковых зарослей, колеблемых ветром. И тут ему впервые подумалось, что он наконец-то снова чувствует запах моря. Тот сильный и резкий, но как бы живущий лишь в воображении запах Северного моря, что пробуждал в нем ностальгические воспоминания о детстве, о школьных каникулах, об одиноких прогулках в ранней юности, когда он сражался с непокорными рифмами первых своих стихов, о тетушке, худой и высокой, с биноклем на шее, шагавшей бок о бок с ним к местам обитания столь любимых ею птиц. А вот и такие знакомые старые деревянные ворота, что по-прежнему громоздятся здесь, перегораживая дорогу. Их неизменное существование на этом месте всегда поражало Адама, поскольку ворота не служили никакой видимой цели. Возможно, правда, что они символически отгораживали мыс от Большой земли, заставляя проезжего задуматься, действительно ли ему стоит ехать дальше. Ворота, качнувшись, легко открылись при первом же толчке, но закрывать их, как всегда, было значительно труднее. Пришлось подтаскивать створки на место, чуть приподняв от земли; когда Дэлглиш наконец накинул проволочное кольцо, запирая ворота, его охватило знакомое предвкушение необычного: он оставил за собой суетливый будничный мир и ступил на землю, которая, как бы часто ни приезжал он сюда, навсегда останется для него чуждой территорией.
Теперь он ехал через открытое пространство мыса к дальним соснам у самого берега моря. Единственный жилой дом по левой стороне дороги — дом приходского священника, старый, викторианских времен. Квадратное тяжелое строение из красного кирпича казалось совершенно неуместным за неухоженной зеленой изгородью из кустов рододендрона и лавра. Справа земля плавно поднималась к подножию южных скал. Можно было разглядеть черную пасть бетонного дота, уцелевшего со времен войны и, казалось, так же не поддающегося разрушению, как противостоящие ударам волн бетонные громадины — остатки старых фортификаций, наполовину утонувшие в прибрежном песке. На севере, на фоне смятой волнами синевы моря, золотились в лучах низкого солнца разбитые арки и обломки колонн разрушенного бенедиктинского аббатства. Преодолев невысокий взлобок, Дэлглиш наконец увидел верхнее крыло Ларксокенской мельницы, а за ней, темным силуэтом на фоне неба — серую громаду Ларксокенской АЭС. Дорога, по которой он ехал, плавно забирала влево и вела к самой станции, однако, насколько он знал, теперь почти не использовалась. Все движение, включая тяжелый транспорт, шло по новой подъездной дороге к АЭС, проложенной чуть севернее этой. Мыс был пустынен и почти совсем гол: редкие, далеко разбросанные друг от друга деревья, искалеченные ветром, изо всех сил цеплялись корнями за скудную, не слишком добрую к ним почву. Проезжая мимо еще одного почти совсем разрушенного дота, Дэлглиш вдруг подумал, что весь мыс похож на мрачное, заброшенное поле битвы; тела убитых давно вывезли прочь, но воздух по-прежнему содрогается от пушечных выстрелов и винтовочного огня давно проигранных битв, а здание АЭС нависает над искореженной землей, словно грандиозный памятник неизвестным жертвам прошлых войн, воздвигнутый сегодня.
Раньше, когда Дэлглиш наезжал в Ларксокен, он видел «Обитель мученицы» далеко внизу, из окна комнатки под крышей, на самой верхушке мельницы. Тетушка и он — оба любили смотреть оттуда на пространство мыса, уходящего в море. Однако ему не приходилось видеть коттедж вблизи, и теперь, подъехав к нему вплотную, Дэлглиш был поражен тем, как мало подходит сюда слово «обитель». Солидный двухэтажный дом в форме буквы «Г» стоял к востоку от дороги. Стены его выложены из мелкозернистого песчаника и кое-где оштукатурены. Со стороны, противоположной дороге, меж двумя крыльями дома — выложенный каменными плитами дворик, откуда открывается вид на кустарниковую пустошь; за ней, метрах в пятидесяти, дюны, поросшие травой, а за ними — море. Никто не вышел ему навстречу, и, прежде чем протянуть руку к дверному звонку, Дэлглиш приостановился — прочесть надпись на каменной плите, врезанной в песчаник справа от двери.
Доска была простая, без украшений, глубоко вырезанные в камне буквы элегантны, в стиле Эрика Гила.[10] Дэлглиш вспомнил: тетушка говорила, что доска была сделана прежними владельцами дома в конце двадцатых годов, когда он был впервые перестроен.
Религиозное воспитание имеет то преимущество, что человек способен вспомнить хотя бы наиболее известные тексты из Священного писания. Здесь же и усилий никаких не требовалось: девятилетний неслух-приготовишка, он как-то должен был переписать самым красивым почерком всю третью главу из Екклезиаста. Его учитель, старый Гамбойл, привыкший быть экономным во всем, глубоко верил, что переписывание должно преследовать сразу несколько целей, сочетая наказание за провинность с воспитанием литературного вкуса и религиозным образованием. Строки, написанные округлым детским почерком, навсегда врезались в память Адама. Интересный же текст выбрали эти люди, подумал он.
Он позвонил, и ему не пришлось долго ждать: дверь почти сразу же открылась. Перед ним оказалась высокая женщина с правильными чертами лица, одетая с тщательно продуманной небрежностью. Черный шерстяной свитер, шелковая косынка у горла и светло-коричневые брюки — все это было дорогое, элегантное и в то же время выглядело совершенно по-домашнему. Дэлглиш узнал бы ее повсюду, так похожа была она на своего брата, хоть и выглядела на несколько лет старше. Считая само собой разумеющимся, что каждый из них знает, с кем имеет дело, Элис Мэар отошла от двери и жестом пригласила Дэлглиша войти.
— Как любезно, что вы дали себя уговорить, мистер Дэлглиш, — сказала она. — Только боюсь, Нора Гэрни слишком навязчива. Стоило ей услышать, что вы отправляетесь в Норфолк, как она избрала вас своей жертвой. Вас не затруднит отнести гранки на кухню?
У нее было запоминающееся лицо с глубокими, широко посаженными глазами и прямыми бровями, хорошей формы чуть слишком плотно сжатый рот, густые, начинающие седеть волосы, зачесанные назад и закрученные пышным узлом. Дэлглиш помнил, что на рекламных фотографиях она казалась даже красивой — какой-то подавляющей, интеллектуальной и при этом типично английской красотой. Однако, встретившись с ней лицом к лицу, он обнаружил, что даже здесь, у себя дома, она была так внутренне напряжена, настолько лишена хотя бы искорки женственности и так стремилась оградить свое «я» от чуждого вторжения, что выглядела гораздо менее привлекательной, чем можно было ожидать. Однако, здороваясь с ним, она протянула ему крепкую, прохладную ладонь, и улыбка ее, хоть и очень быстро погасшая, была на удивление приятной.
Тембр голоса всегда был для Адама очень важен, может быть, даже слишком важен, подумал он. Голос Элис Мэар не был резким или неприятным, но звучал неестественно, словно женщина специально напрягала связки.
Он прошел за ней по коридору в дальнюю часть дома. Кухня просторная, метров десять в длину, отметил он, и служит, по-видимому, сразу трем целям: это гостиная, мастерская и рабочий кабинет одновременно. Правая половина помещения представляет собой прекрасно оборудованную кухню с газовой плитой фирмы «Ага» и отдельным духовым шкафом. Здесь же стоит колода для рубки мяса, а справа от двери — открытый шкаф с набором сверкающих сковородок и кастрюль. За ним — длинный разделочный стол с треугольной деревянной подставкой для кухонных ножей. Посередине комнаты большой дубовый стол, а на нем — тяжелая керамическая ваза с букетом сухих цветов. В левой стене — камин, в котором горят дрова, в нишах по обе стороны — книжные полки от пола до потолка. На полу перед камином — широкая каменная плита, по бокам которой — два плетеных кресла с высокими спинками и весьма искусным узором густого плетения, на них подушки в ярких лоскутных чехлах. Перед одним из широких окон — бюро с закатывающейся наверх крышкой, а справа от него — ворота с полуоткрытыми верхними створками, откуда можно увидеть мощенный каменными плитами дворик. Дэлглиш разглядел даже любовно выставленные на солнце изящные терракотовые горшки с зеленью; скорее всего это пряные травы Элис Мэар, предположил он.
Комната, в которой не было ничего лишнего, ничего претенциозного, казалась очень удобной и вызывала в душе чувство удивительного покоя. Дэлглиш даже на миг задумался: отчего бы это? Может быть, запах трав и свежеиспеченного теста рождал это чувство? Или чуть слышное тиканье стенных часов, которые, казалось, не только отмечают бег секунд, но и заставляют время течь медленнее? А может, это ритмичное биение моря, доносящееся сквозь полуоткрытые двери? Красивые и удобные кресла с подушками, создающие ощущение благополучия? Сознание, что здесь хорошо и вкусно кормят? Открытый камин с горящими в нем поленьями? А может быть, эта кухня просто напомнила ему о кухне в доме приходского священника, где Адам — единственный и очень одинокий ребенок — встречал тепло и нетребовательное доброе участие и где его кормили поджаренными хлебцами, истекающими маслом, и угощали запретными вкусностями?
Он положил гранки на открытое бюро, отказался от предложенного хозяйкой кофе и пошел вслед за Элис Мэар назад, к парадной двери. Элис проводила его до машины и сказала:
— Я была очень огорчена, когда узнала о вашей тетушке. Огорчена за вас. Мне кажется, для орнитолога смерть перестает быть чем-то ужасным, особенно когда слабеют зрение и слух. А умереть, как она — во сне, не испытывая страданий и не обременяя других… Завидный конец. Но для вас… Вы ведь знали ее так долго, что вам она, должно быть, казалась бессмертной.
Формальные соболезнования всегда трудно высказывать и тяжко выслушивать. Они обычно звучат либо банально, либо неискренне. Слова Элис были полны искренности и понимания. Джейн Дэлглиш действительно казалась ему бессмертной. Наше прошлое, подумал Адам, держится на очень старых людях. Уходят они, и на какое-то время представляется, что и наше прошлое, и мы сами нечто совершенно нереальное. Он ответил:
— Не думаю, что смерть вообще казалась ей чем-то ужасным. Но я вовсе не уверен, что хорошо понимал тетушку, и теперь жалею, что не попытался узнать ее получше. Мне очень ее недостает.
Элис Мэар сказала:
— Я тоже ее не знала. Может быть, и мне следовало попытаться узнать ее получше. Она была человеком очень замкнутым. Я думаю, она была одной из тех счастливых женщин, которые находят, что приятнее всего общение с самими собой. И всегда кажется, что посягательство на такую самодостаточность — беспардонная наглость. Может быть, и вы такой же? Но если вы способны выносить общество других людей, то в четверг я приглашаю на обед нескольких знакомых. В основном это коллеги Алекса с электростанции. Если вам интересно, приходите. Обед — в восемь. Сбор — с половины восьмого.
Последние слова прозвучали скорее как вызов, чем приглашение. К собственному удивлению, Дэлглиш это приглашение принял. Впрочем, и вся эта встреча вызывала некоторое удивление. Элис Мэар стояла, следя с напряженной серьезностью, как он отпускает сцепление и разворачивает машину, и у него создалось впечатление, что она критическим оком оценивает, хорошо ли он с этим справляется. Ну что ж, подумал он, по крайней мере она не спросила, собирается ли он помогать норфолкской полиции в поимке Свистуна.
Глава 5
Поделиться книгой: