— Сми-и-рно! Вот так. Дай-ка мне твой носик…

— Серега, прекрати. Ну чего ты…

— О-отставить. Что-то хочешь сказать?

— Хочу.

— Что?

— Дай, я ему врежу.

— Не понял.

— Ну, руки чешутся.

— Опять не понял.

— Товарищ старший сержант, разрешите обратиться.

— Обращайтесь.

— Разрешите применить обычные меры воздействия к объекту бирка желтый шесть-восемь и сделать ему укол.

— Вот теперь понял. Запрещаю. Условия всех экспериментов бис не предусматривают контакта с объектом.

— Ну, в виде исключения. Я ему только нос разобью.

— Запрещаю категорически. Делаем так: сейчас ты его отключишь сигма-волной. Пусть снова ляжет, но сам. Затем поставь ему новые датчики на липучке так, чтобы не смог удалить. И для страховки обычный болевой шок. Как только дотянется.

Мягкий, невесомый, пульсирующий «шарик» появился в Женькиных ладонях. Ощущение теплоты, чувство собственного биополя. Он умел это делать, и у него получилось. Слава богу, получилось даже сейчас. Его тело постепенно приходило в норму, он это чувствовал. Пот холодной росой копился над бровями. Две черные пластины, содранные с висков, валялись на полу.

Женька чувствовал себя подопытной крысой. Либо он действительно спятил, либо все это слишком сложно, чтобы понять, вот так сразу понять, что происходит. Сумасшедшим он себя не чувствовал. Интересно, чувствуют ли сумасшедшие, что они сумасшедшие? Что-то им читали по этому поводу. Есть какие-то сложные фобии. Слушать надо на уроках. И на лекции чаще ходить. Господи, почему и зачем он здесь? Где все ребята? Где Юлька, где Максим? Что за организация захватила их группу? Военные? ФСБ? ЦРУ? Чеченская мафия? Или это колумбийские торговцы наркотиками? Но кто бы это ни был, выступать в роли подопытного зверька Женька не собирается. Судя по деликатности обращения, его вот-вот препарируют. Даже кормить не собираются.

Он подошел к раковине и плеснул в лицо водой, стараясь корпусом загораживать от камеры левую рукой. Его «клад» лежал на своем месте. А вот в карманах уже ничего нет. Там оставались семечки и две монетки.

Ничего.

Они здесь, наверное, очень любят семечки.

Мягким движением среднего и указательного пальцев Женька извлек две таблетки аспирина, не потревожив остальных вещей. Снова склонился над раковиной и кинул таблетки в рот. Разжевал.

Неплохо. Будем считать это обедом и лекарством одновременно. Хитрый пленник тайно для своих тюремщиков слопал две таблетки аспирина. Отлично. Это спутает им все карты. Это наши заявка на победу. Господи, что же делать… Ведь войдут сейчас, скрутят и прирежут, натурально прирежут на столе. Или укол, или еще что-нибудь… Начнут почки изучать…

В голове немного прояснилось, захотелось есть. Он глотнул еще воды и закашлялся, вода попала не в то горло. Надо пить с ладошки. Надо отсюда удрать. Надо выяснить, что это за люди. Драться он пока не может. Да это и безнадежно. Они без оружия заходят, пистолета тут не захватить. Да и что бы он делал с пистолетом? Тут хоть весь пистолетами обвешайся… Хотя… Разве баллончик… Но газ на санитаров не подействовал. А на него подействовал. Почему? Непонятно. Если б только это было непонятно…

Женька шел вдоль стены своей камеры, перебирая по ней руками, имитируя слабость, а заодно прощупывая стены своей темницы, надеясь обнаружить… что? Что обнаружить? Подземный ход, заложенный картонками? Вентиляцию шириной в полметра? Да им плевать, как ты держишься на ногах, ты на этих ногах последние пятнадцать минут своей жизни ходишь, и заначка твоя дурацкая за трубой никому не нужна и тебе уже не понадобится. Лучше спроси, на каких условиях они тебя накормят и оставят тебе жизнь. На каких условиях? На условиях добровольного показа своей печени. Кролик попытался договориться о сотрудничестве, но его не поняли. Из него сделали шапку. И жаркое. С картошечкой. Неплохо бы сейчас. Кстати, ругались эти ребята по-русски, так что это не колумбийцы. Отлично, колумбийцы отпали. Ситуация стремительно проясняется. Почему отпали? Может, они русские колумбийцы. Стоп. Что это за дрянь возле стены? Не нагибаться. Мимо, идем дальше, идем и ощупываем стены. Продолжаем ощупывать стены.

Женька почувствовал, как у него забилось сердце. Эта хреновина вылетела из носа санитара. Спокойно. Хитрый узник нашел соплю тюремщика. Женька оступился и упал, ненароком навалившись на белый шарик так, что тот исчез между пальцами. Разглядывать сейчас не будем. Что-то вроде пенопласта, только мягче. Ох, да оно живое!

Женька еле удержался, чтобы не швырнуть белую дрянь на пол. На ощупь это больше всего походило на небольшую гусеницу, даже ножки как будто шевелились. Нет, это от прикосновения. Нервишки сдавать стали, скоро вообще чокнешься. Это просто такой материал. Что-то очень странное. Попить водички и за трубу. Разберемся потом, когда перестанет жужжать камера под потолком. Если, конечно, ему оставят время разобраться.

Так, теперь продолжим обход. Продолжаем ощупывать стены. Здесь должен быть подземный ход. Эпохи Саманидов. Неплохо бы. Ладно. Они взяли всю группу. Это наверняка. Они как-то очень легко нас взяли. Легче, чем курей на птицефабрике. Восемнадцать человек, скалолазы. Здоровые ребята. Стоп, а почему ты так уверен, что взяли всех? Откуда тебе это известно? А ведь уверен. Да, уверен. Что-то помнится. Что-то неясное, на уровне подсознания. Ну-ка, ну-ка… Вспоминай, Женька. Вспоминай. Ветер. Точно. — Шершавая стена под ладонью обернулась деревянным бортом. — Ветер и тряска. Есть. Машина, кузов грузовика. И тела вповалку. И холодно. Тяжелое беспамятство, забытье. Сон, от которого не просыпаются. Долгий сон, долгая дорога. На левом боку. Он все время лежал на левом боку. Точно. Хотя можно проверить. Женька задрал рубаху.

Весь левый бок оказался ободран и в синяках.

Значит, это было. Их куда-то везли. Везли вповалку, как туши скота. Всех.

Женька уселся на топчан и задумался. Собственно, больше и делать было нечего. Кран над металлической раковиной что-то доверительно проурчал.

Теперь их будут искать. Или не будут? Поселок далеко, несколько дней пути от лагеря. На связь мы должны выйти через четыре дня. Или через пять? Один хрен. Сразу никто не встревожится. И не сразу никто не встревожится. Вообще, надо полагать, очень долго никто не встревожится. Спасатели в лагере будут не раньше чем через месяц. Судя по всему, спасателей здесь не очень-то боятся. Да и вообще, кого им бояться? Они спасателей похватают так же, как и нас. Хотя нет. Все еще проще. Никто ничего не найдет.

«Трагедия на Алтае», «Террористы или несчастный случай?», «Снежный человек или маньяк убийца?», «Чиновники от спорта допустили беду». Вот такие эпитафии, Женька, ты мог бы о себе прочитать. Но вряд ли удастся. Эти «медработники» как-то очень уверены в себе. Восемнадцать человек. Неужели никто не спасся? И на гору, как раз, даже на гору не пошли. Снег. Все были в лагере. Бред какой-то. Откуда взялись эти люди? И эта тюрьма, эта камера? Коридоры, санитары, видеоглазки, грузовик… Это же целая организация. Их все равно найдут, рано или поздно. Рано или… М-да…

Женька сидел скрестив ноги, когда неожиданно почувствовал сильнейшее депрессивное воздействие на мозг. Он достаточно долго занимался у-шу и психологией, чтобы понять — у него не просто портится настроение. Его как будто накрыла с головой душная волна. Захотелось лечь и не шевелиться. Ничто в мире больше не имело значения. Лечь, не шевелиться и закрыть глаза.

Он не имел никакого плана и не успел поставить психо-блок, депрессия обрушилась слишком быстро. Какая-то часть сознания продолжала вяло сопротивляться, и тело, повинуясь странным двойным приказам, задергалось, как дергается марионетка в плохом театре. Он понимал, что ему нужно делать, и делал, но медленно и с надрывом. Так, через силу, выполняются физические упражнения при высокой температуре. Иногда на глаза накатывала какая-то странная рябь.

Полное подчинение. Апатия. Транс. Паралич воли. Никогда. Лучше сдохнуть. Ничего у них не получится, и Женька боролся с невидимым противником внутри самого себя, и самое сложное было не прекращать эту борьбу. Очень трудно сопротивляться, когда ничто не имеет значения. Нет азарта, нет страха, нет долга. Есть бледные, ничего не значащие слова, выгоревшая тоска и пепел. Но есть еще зеленые сполохи и теплота. Мягкая теплота.

Постепенно, очень медленно тренировка, горячие ладони и зеленый свет победили. Он сконцентрировался на блоке и подавил волну депрессии, очищая мозг. И тут же, повинуясь какому-то наитию, Женька лег на пол, сознательно имитируя все движения, которые нашептывала ему душная волна.

ГЛАВА 4

Возвращаться в реальность из цветного омута всегда тяжело, и у всех это бывает по-разному. В этот раз первым в себя пришел Хью. Он изогнулся так, что в плечах у него захрустело, стряхнул с рукава табачные крошки и то ли вздрогнул, то ли встряхнулся всем телом. Затем молча вышел в коридор. Фред остался лежать на кушетке, запрокинув голову и медленно ворочая белками глаз. Он всегда очень долго отходил от цветных картинок.

Наконец, с трудом поднявшись, чувствуя у висков свинцовую тяжесть, он плеснул в лицо водой и вставил стакан в питьевую нишу. Пить. Свежий, холодный оранжад, еле слышно шипя пузырьками газа, вылился положенной утренней порцией. Почти до краев. Ароматная влага ласково обожгла горло. Замечательно. Затем Фред перевернул стакан, аккуратно стряхнул желтые капли на пол и плотно прижал стакан к стене. Резкий удар ладонью по донышку — и стакан «хлопнул». Фред довольно загоготал. Он сам когда-то придумал это развлечение и теперь хлопал каждый попадавшийся ему стакан. Спохватившись, он оборвал гогот и усмехнулся. Полюбовался отражением в зеркале, помассировал морщины вокруг глаз и снова усмехнулся глядя на себя в профиль. Выглядел он как-то помято. Почти как стакан. Он выбросил округлый комок картона в мусоропровод. Пора идти. А не то Мэй окажется занята.

Выходной. Это почти так же хорошо, как понедельник.

Фред вышел в коридор и мигнул Сэму. Тот сонно, но внимательно проводил его взглядом сквозь бронированное стекло. Программист спокойно прошел тестер на контроле и повернул. Винтовая лестница привела его наверх, в комнаты женщин. Здешний угловой — его имени Фред не знал — кивнул, когда карточка пропуска легла в гнездо. Фред игриво помахал ему рукой и прошел через вертушку.

Он первый. Так бывало почти всегда. Остальным безразлично, какая женщина кому достанется. Все равно на всех всегда хватает. Им лучше поспать. Недоумки. С утоленным чувством собственного превосходства, чего просто не умели понять другие, Фред прошелся вдоль всего женского этажа. Длинный ряд дверей, и он мог выбирать любую. Он знал, что выберет Мэй, он почти всегда выбирал Мэй, но это не имело значения. Он мог выбирать, а у следующего выбор будет меньше. А потом еще меньше.

Фред усмехнулся. Следующий не скоро сюда войдет. Следующий пока что дрыхнет. Он прошелся по коридору еще несколько раз, подумал. Затем сладко, истово потянулся и распахнул знакомую дверь.

Мэй закалывала волосы.

Она улыбнулась, и с упругой груди соскользнула простыня, открывая безупречное, молодое тело. Она улыбнулась, и улыбка эта предназначалась не просто мужчине, а именно ему, Фреду. Ему это очень нравилось. Это было изысканно. Он аккуратно прикрыл двери, сдвигая замок в положение «занято», и зашел.

Ее длинные, нежные пальцы сразу начали расстегивать куртку у него на груди. Легкие касания, легкие движения, сладкая маета прикосновений. Фред потянулся к ней, чтобы ответить, по-доброму к ней прикоснуться, обнять, но вдруг привычный разбег ее рук изменился, стал каким-то иным и странным, затем ласки прекратились вовсе. Больше того, Мэй слегка оттолкнула Фреда и отвернулась к стене. У нее задергалась щека. Пальцы, выдернув из пачки сигарету, слепо шарили по столу в поисках зажигалки. Фред, чувствуя себя до крайности глупо, поднес к ее губам язычок огня.

Мэй закурила.

Взгляд ее стал напряженным и злым, руки дрожали. Она редко смотрела на Фреда, больше в угол или на серый экран. И все время ежилась, натягивая на себя простыню.

Хью был абсолютно прав.

Фреду очень не хотелось терять настроение выходного дня. Ему нужно было отдохнуть, выкинуть из головы дурацкие мысли, хорошенько расслабиться… Ему нужно было отдохнуть, он устал за неделю. Он не собирался утешать безнадежно больных. Вот зачем она так? Все портит. Ведь последний раз видимся. Только о себе думает. Пожалуй, сегодня нужно было пойти к той, черненькой.

Ласкового уюта, к которому он так привык, не было и в помине. Он протянул руку и погладил Мэй по плечу. Женщина обернулась, отстранившись, взгляд ее был пуст. Мэй так же далека от него сейчас, как и остальные куклы. Никакого удовольствия.

Он дернул ее за грудь.

— Ну, и какого черта?

Мэй закашлялась.

— Извини, Фред. Если тебе что-нибудь нужно, я готова.

— К чему ты готова? Ты же за три мили отсюда. Тебя здесь нет.

— Меня здесь скоро совсем не будет, — ее голос сорвался на придушенный шепот. — Мне осталось несколько дней.

Он видел это. Мэй сегодня не располагала к отдыху. Она решила страдать, ему не стоило идти сюда сегодня. Фред поднялся. Еще рано, еще есть свободные комнаты. Ему стало жаль потерянного утра. Мэй настороженно смотрела, как он одевается. В глазах проступили капельки стеклянной влаги.

— Фред! — ее голос умоляюще метнулся следом. — Фред, милый, не уходи, пожалуйста, не уходи… Я не могу… Я все сделаю, что тебе нужно, я постараюсь — но не уходи, мне плохо, очень плохо…

Фред остановился у самой двери и на какое-то мгновение заколебался. Какое свинство — портить ему выходной! Ей-то все равно уже ничто не поможет.

— Фред… — тоскливый голос обрубило щелчком фиксатора. Он вышел в коридор.

Щелкнул запонкой. Прикатившийся робот подал бренди. Фред выпил две стопки, закурил. Особый паек — замечательная вещь, хорошая работа способна дать человеку очень многое. Настроение стало улучшаться. К кому же пойти?

И тут он снова вспомнил о найденном за обоями письме. Почерк, его собственный аккуратный почерк, возник перед глазами, и сделалось как-то не по себе. Неужели это не бред и не шутка? Чушь. Это чушь, это не может быть правдой. Он знает, что это чушь. Только откуда взялось письмо? И как оно попало за обои?

Он медленно шел к последней, самой дальней от углового комнате. Там жила и работала молодая брюнетка из новеньких, с родинкой, как же ее зовут… Шел, чувствуя, что теперь это будет совсем не то. Надо было сразу с нее начинать, теперь отвлечь его от Мэй она уже не сможет.

День пропал начисто.

Сзади послышались шаги, и Фред оглянулся. Триста сорок третий, его сосед по блоку. Начинают просыпаться. Быдло, серая скотина сотов. Им не положено ни сигарет, ни бренди — слишком дорогое удовольствие для рядовых ослов. У них даже в Особом пайке вместо сигарет жвачка. Вот и этот сейчас жует. Он-то к кому? Да ему, наверное, все равно к кому. Баран номер триста сорок три. Как можно жевать такую дрянь? Запах ужасный.

Фред задумчиво развернулся. Любой из этих остолопов может сейчас выбрать Мэй — и эта мысль почему-то раздражала. Так же неспешно он пошел назад, медленно дотягивая сигарету. Окурок Фред в мелкую пыль раскатал по стене, хотя мусоропровод был совсем рядом. Непорядок. Наплевать. Почему-то сейчас ему было наплевать на непорядок. На пальцах остались табачные крошки. Он еще раз посмотрел вдоль коридора, оценивая всех известных ему женщин, что готовы были его обслужить. Куклы. Наплевать. Пусть сегодня будет его старая, почти сломанная игрушка.

Попрощаемся.

Мэй подняла глаза, и в ее взгляде сверкнула никогда не виданная им прежде сумасшедшая, отчаянная радость. Она потянулась к нему всем телом, как тянется к солнцу цветок. На ее глазах блестели слезы.

Фред неловко обнял прильнувшую к нему женщину. Ему стало приятно — настоящие эмоции, ее била сильная дрожь. Трепет. Он правильно сделал, что вернулся. Сейчас будет здорово. Он правильно сделал. Но завтрашний контроль Мэй действительно не пройти.

Он мягко потянул ее к кровати.

Так хорошо им еще не бывало. Фред даже подумал, что слово любовь имеет какой-то смысл. Мэй показалась ему очень нужной, близкой, необходимой женщиной, частью его самого. Никакая из этих кукол не может и никогда не сможет так. Это было лучше, чем бренди с сигаретой, это было лучше всего, что только можно придумать.

Потом все кончилось, и его потянуло в сон. Желание исчезло.

Проснулся он оттого, что Мэй трясла его за плечо. Открывать глаза не хотелось, и он снова почувствовал злость.

— Помоги мне… Помоги мне, Фред… Я боюсь… Я очень боюсь завтрашнего контроля. Помоги мне, Фред, пожа… — он лениво, но достаточно сильно ударил ее в переносицу. Мэй вскрикнула и отвернулась, сквозь прижатые к лицу пальцы просочилась кровь.

Совсем спятила подруга, подумал Фред, засыпая. Только о себе заботится. Вот так приласкаешь, и на шею сядет. Будить начнет… Ну сотрут тебя, так ведь все равно уже, дай ты другим поспать… Хотя бы. Тоже мне, индивидуальность…

— Дай мне сигарету.

Фред повернулся на бок и с интересом посмотрел на Мэй. Глаза у нее опухли, над губой осталось размазанное пятнышко крови. Значит, в зеркало она еще не заглядывала. Она снова начала ему нравиться; вечером женщины обычно ласкали его второй раз. Он положил руку ей на плечо, по-хозяйски погладил грудь и шею, приподнял подбородок. Вытер остатки слез.

— Скотина ты, Фред. Такая же скотина, как и все остальные.

Он кивнул, соглашаясь с ритмом фразы, хотя сравнение с остальными ему не понравилось.

— У меня на тестере два деления осталось. Меня завтра сотрут, а ты… Я боюсь этого, я не хочу. — Он неторопливо раздевал ее. — Но ты вернулся, Фред… Ты ушел, а потом все-таки вернулся… Никто не возвращается, даже Хью вчера ушел. Ты бьешь меня, но ты добрее остальных. Ты немножко не такой, Фред… Помоги мне, и я буду ласкать тебя лучше всех, всегда лучше всех, я буду делать тебе все, что хочешь, еще до того, как ты этого захочешь… Только помоги мне, пожалуйста… — Его рука скользнула ей под грудь, другая легла на колено. — Я такая же, как ты, Фред… Я знаю тебя лучше всех в этом проклятом блоке, ты можешь мне помочь, ты знаешь, как работает устройство контроля… Никто… Никто, никогда не сольется с тобой так, как я это умею… А ведь это тебе нравится! Это нравится тебе, Фред? Иди ко мне, иди, еще, еще ближе…

Вечером на них нашел жуткий голод.

Фред вставил в пищевую нишу оба жетона, и они получили Особый паек выходного дня: клубничное желе, половину жареного цыпленка, еще раз половину цыпленка и две миски салата из овощей. Чай немного остыл, у Мэй не работал терморегулятор, но клубничное желе было восхитительно.

Фред курил, лежа на спине и рассматривая потолок убогой комнаты. Рядом, поджав ноги, сидела Мэй.

Сигареты у нее закончились, и она грызла ноготь. За стеной слышались стонущие вздохи.

Белый лист, покрытый аккуратным почерком, снова вползал в его мысли. Ему уже не хотелось решать эту задачу, он устал от нее. Надо просто доказать самому себе, что условие не имеет смысла.

Письмо адресовано ему лично. Он знал слово «адресовано», хотя никогда не употреблял, его прежде. Он знал это слово и был уверен, что не ошибается в его значении. Нет, это не подходит — в программировании есть похожий термин. Ладно, пусть. Возьмем что-нибудь совершенно отвлеченное. Птицу. Слово «птица» обозначает живое существо, способное летать по воздуху. Оно сплошь покрыто перьями, у него теплая кровь, оно несет яйца. Существо питается насекомыми и зерном, хищные — мясом животных и другими птицами. Кажется, цыпленок как раз и есть птица. Маленькая курица. Так, что мы имеем? Информация. Достаточно полная, законченная и абсолютно ненужная информация. Фред никогда не видел птиц, исключая жареных цыплят по воскресеньям, и увидеть их в принципе не мог. Никто о них ему не рассказывал. Он просто знал, кто такие птицы. Знал всегда, сколько себя помнил, то есть более трех лет. Лишние знания без обучения. Это сходится. Это то, что в письме обозвали «первым противоречием». Но какое же это противоречие? Что тут ненормального? Да, его не учили слову «птица». Так кто же учится словам? Нужные это слова или ненужные — как можно вообще словам учить? Их все всегда и сразу знают. Это понятно, это правильно, это просто. Где здесь противоречие? Нет, теоретически, конечно, можно представить себе, допустим, Сэма, последовательно зубрящего новые слова. Вот он сидит и повторяет: птица, птица, птица, птица. Но ведь кто-то все равно должен знать про эту птицу раньше? Кто-то должен рассказать этому ослу, что обозначает это слово и как оно звучит. А тому человеку тоже кто-то должен рассказать все слова. А тому опять. И так они будут друг друга учить? Последовательно запоминая? И на любом этапе можно что-то забыть, или переврать какое-нибудь слово. Полная чепуха получается. И, главное, даже если принять эту версию, что нормальные люди словам учатся постепенно, то все равно непонятно, откуда все эти слова узнал тот, самый первый, что всех научил. Он-то, получается, все равно знал эти слова, не обучаясь. Иначе как? Иначе никак, он же первый. Значит, от чего ушли, к тому и пришли. Только здесь первые люди все знают, а остальных они учат, а те учат следующих и так далее. Но в жизни все нормальные люди сразу знают все слова. Что проще? Конечно, в жизни проще. Это звено с обучением неестественно. Оно только усложняет схему, ничего не меняя в принципе. Хотя… Если только первые люди сами выдумали слова? Выдумали. Так этого мало — выдумать, например, слово «стол». Надо, чтобы все остальные тоже говорили «стол». И так с каждым словом. Нет, это полная чушь. Это слишком сложно, чтобы быть хоть сколько-нибудь правдой. Да и сама идея, что языку можно обучиться без гипношлема — бред. И не знает он ни одного такого случая. Это лет десять надо слова зубрить, и то всего не запомнишь. Нет, с этим пунктом в письме ерунда получается. Все это неправильно. Вот только почерк…

Мэй, лежавшая рядом, уткнулась ему в плечо. Она давно уже всхлипывала, сначала тихо, потом все громче и громче, а сейчас, похоже, собиралась разреветься всерьез. Постоянно отвлекает. Уж очень ей стираться не хочется. А кому хочется? Никому не хочется. Вот так. Мэй хочет научиться проходить контроль, тут ничего сложного нет, и то не может. А заставь ее выучить хотя бы пятьсот слов? Или пятьсот команд в компьютере? Нет, это все возможно только через гипношлем. Опять плачет, ухо намочила. Тихо лежит, но отвлекает. Надо рассказать ей основное, тогда она отстанет и перестанет реветь. Можно будет подумать спокойно.

Он посмотрел на бледное лицо женщины. Опухшие губы дрожат, руки бессмысленно теребят одеяло. Чудовищно ненормальное состояние. Эмоции, страх, слезы. Завтра ее сотрут, точно. Неожиданно для себя Фред почувствовал, что вместо положенного отвращения испытывает нечто иное: такая Мэй нравилась ему намного больше и вызывала желание. Он подумал, что целовать эти длинные, мокрые ресницы должно быть очень приятно. Фред старательно стряхнул с себя это чувство. Вот так эмоции и переходят от одного к другому и постепенно разлагают общество. Правильно ее сотрут. Впрочем…

Можно сделать эксперимент. Посмотреть, насколько человек способен обучаться без гипношлема. Заодно и отстанет.

— Ладно, Мэй. Считай, что ты меня уговорила.

— Что? Что ты сказал, Фредди?

— Заткнись и слушай меня внимательно. Повторять я ничего не буду, так что запоминай все сразу.

Мэй придвинулась ближе, изменилась в лице, ноздри ее затрепетали. Надежда, как безумие, вспыхнула в ее глазах.

— Уже плохо. — Фред потянулся, далеко вытягивая руки. Речь его была нарочито медленной. — Старайся все воспринимать спокойно, пропускать мимо себя. Представь, что тебя отгораживает стекло, смягчающее звуки и краски. Это бронированное стекло, как вокруг углового, и тебе никто ничего не может сделать. Ты плывешь, а все снаружи скользит мимо. Все скользит мимо, а ты точно знаешь, что пройдешь контроль. На счетчик смотреть не надо, вообще не надо и думать о нем не надо, думай о клубничном желе, ты его любишь, и ничего не бойся. Понятно?

— Да, да. То есть нет. Фред, милый, как же можно не бояться? Я как тестер увижу — ни о чем больше думать не смогу.

— Тогда я зря теряю время. Именно страх заставляет скакать твои мысли, возбуждает запретные зоны в мозгу. Возбуждение фиксируют электроды подкорки. Устройство контроля входит с ними в резонанс, и ты получаешь штрафные очки. Ты должна знать, что ты пройдешь проверку, тогда тебе не будет страшно, и тогда ты действительно ее пройдешь.

— Вот пока ты так говоришь, я тебе верю. Верю, что пройду, что у меня получится. А завтра как этот кошмар… Эти лампы, они как глаза. Они на меня смотрят…

Бесполезно, подумал Фред. У нее не получится. Он медленно, покряхтывая поднялся и встал на бортик кровати. Все вокруг заскрипело. Убрал руки от стены.

Теперь он стоял, балансируя, как канатоходец. Еще одно никогда им не слышанное, бесполезное в сотовой жизни, но всем известное слово.