Трансвааль

— Где надо применять уменье, не надо применять сил!..

Он страшно вытаращил прозрачный большой глаз, обвел им помольщиков и, грузно расставляя ноги, ушел на мельницу.

А мужики к вечеру, разъезжаясь по домам, везли с собою новую историю про Свёкора и обесславленного черного кобеля.

2

Вильям Сваакер появился в уезде незадолго до революции. Никто толком не знал, откуда он пришел и что понадобилось ему в этой не очень пышной округе, среди остатков помещичьих лесов и в деревнях, упрямо и дико отвоевывавших землю у бесконечных болот. Слух о странном человеке, говорившем смешно по-русски, обширно и легко распространился. Сказывали, что примечательный человек знает какой-то секрет жизни и вознамерился раскрыть его именно в этом уезде, нигде больше. Если бы Сваакер исчез тогда бесследно, люди пережили бы разочарование: уход картавого, лысого, необычного человека, от которого все чего-то ждали, показался бы горьким обманом.

В то время калеки начали приползать с далекого фронта к отцам и женам. Все более неясно и хмуро ожидали какого-то пришествия, и, пожалуй, ничего мудреного не было в том, что толки о нем в нелепых головах перепутались с чудесными россказнями о Вильяме Сваакере.

Он вел непонятную, почти таинственную жизнь, примериваясь ко всему и словно что-то высчитывая. Внезапно он приходил в деревню и приценялся к какой-нибудь собаке или производил смотр всем деревенским клячам и, выбрав самую негодную, начинал расхваливать ее на своем потешном языке.

— У твой хозяин плохой голова, — тоненько ворковал он кляче, пощипывая ее отвислую мягкую губу, — он угощал тебя соломой? Бедный лошадь! Твой порода совсем другой! Тебе надо кушать один овес! Хочешь идти к другой хозяин? Хочешь? Ну, ну, хорошо, я тебя возьму, и ты будешь высший сорт. А! Сколько ценил тебя твой хозяин?

Хозяин долго мялся, отшучивался, хитрил, наконец назначал цену:

— Четыре красных конь стоит!..

Тогда Вильям Сваакер обнимал лошадиную морду, и из громадного, бессмысленного его глаза быстро вытекала слеза:

— Я говорил! У твой хозяин плохой голова! Тебе цена — два четвертных! Бедный лошадь!..

Это было целое представление. Не у всякого раешпика на базаре получишь такое удовольствие. Мужики обступали чудака стеною и глядели в его обрюзглый, мягкий, поплевывавший рот с таким видом, как будто оттуда вылетали не брызги, а пророчества. Чуднее всего было то, что Сваакер действительно отсчитывал больше назначенной цены — на трешницу, на пятерку — и уводил с собою печального коня за недоуздок, ласково приговаривая:

— Пойдем, бедный! Я буду подпирать тебя колышек, и ты проживешь еще одна неделька!..

Не проходило месяца, как молва о купленной Сваакером лошади добиралась до самых забытых углов уезда и там вырастала в чудесную феерию. Рассказывали, что мужичья кляча, отъевшись у нового хозяина на овсе и каких-то немецких лепешках, заслужила награду в воронежском заводе и за несметную цену увезена к американцам. Мужик же получил от Сваакера «до тыщи одними деньгами и нынче скупает землю».

Из других углов о кляче приходила иная молва. Оказывалось, что Сваакер перепродал лошаденку кубраку в городе за полцены и что затеял он все дело, чтобы вызволить из беды погибавшего от недоимок и долгов хозяина клячи.

Разноречивость слухов никому не мешала признать Сваакера существом совершенно невиданным, и множество человеческих чаяний скрестились на этом невнятном имени. Правдоподобная история о том, что Сваакер поставлял военному ведомству ружейные ложи, нажился на казенных заказах и вовремя закрыл свою мастерскую, не успев выполнить всех обязательств, — эта история не имела в уезде успеха, может быть потому, что она скучна. Кругом были убеждены в поражающем блеске жизненной карьеры Вильяма Сваакера и ждали, как он себя покажет на новом месте. А он продолжал чудить.

Какой-то крестьянин, идучи с поля домой, приметил на меже человека, усердно колотившего камень о камень. Перепугавшись, мужик дал было тягу, но любопытство взяло верх, и, обойдя кругом, он подобрался к меже.

На пенечке сидел Сваакер. Зажав в коленях большой камень, он мерно бил по нему остробоким, побелевшим от ударов кремнем. Осколки разбитых камней желтели у Сваакера под ногами. Он вспотел, на виске его туго набухала синяя жила, и громадное левое глазное яблоко, казалось, вот-вот выпадет из тонких век. Он бросил камни наземь и поднялся.

Мужик опять заробел и, пока не было поздно, решил объясниться.

— Бог помочь, — сказал он, покашляв.

Сваакер повернулся к нему, обнажил свою лысину, стряхнул с нее ладонью пот и, словно догадавшись о чем-то, протянул:

— А-а…

— Кремешки пытаете? — спросил мужик.

Сваакер подошел к нему, прищурил большой глаз и внушительно промолчал. Потом он ткнул пальцем в бороду мужика:

— Ты — рыжий?

Мужик действительно переливал медью, как сухая луковица.

— Я — тоже, — сказал Сваакер.

Отогнув галстук, он раздвинул ворот рубахи и показал свою курчавую золотистую грудь.

— На мне нельзя судить, — он снова провел ладонью по лысине, — давно-давно здесь был хороший, золотой кваффюр, теперь остался один брильянтовый голова…

Лицо его стало мечтательным, он вздохнул и промурлыкал.

— Безвозвратно прошло эт-то время!.. Я уважаю рыжий человек, — сказал он, пододвигаясь к мужику, — поэтому я хочу говорить тебе секрет вот этот камень!

Сваакер вынул из кармана продолговатый круглый кремешок и поднес его на ладони мужику под бороду.

— Чертов палец, видишь? Если он разбить совсем мелко и потом еще мельче, совсем на порошок, тогда он хорошо лечит ран. Немного присыпать, и все готово. Понял? На!

Он сунул чертов палец мужику в руку, сильно ударил его по спине, расхохотался, скорчил рожу и, отвернувшись, твердо зашагал по рыхлому взмету.

— Прощай, рыжий, — крикнул он, не оборачиваясь. — Лечи кремешок свой телесный ран! Сваакер будет лечить свой душевный!..

Мужик стоял средь поля, с чертовым пальцем в кулаке, ослепленный хитрого нелепостью речи, неожиданным сплетением озорства с загадочностью. Потом разжал кулак, посмотрел на камешек и, хотя он ничем не отличался от других чертовых пальцев, в обилии рассыпанных на полях, — спрятал его в карман.

Вскоре после этой истории Сваакера видали на мельнице, известной в округе тем, что она больше починялась, чем работала. Это была старая водяная мельница, когда-то сооруженная небогатым помещиком, вконец разорившимся на двух весенних прорывах плотины. Новый мельник был разночинцем, человеком чужим в деревне, неопытным и ленивым. Он вколотил свои деньги в плотину, привел в порядок пруд, но поднять всей мельницы не сумел, да так и состарился, починяя и штопая один изъян за другим.

Когда Сваакер пришел на мельницу, она шла в одном мукомольном поставе, крупорушка стояла в забросе, млина было не много, потому что мельница размолом но славилась.

Сваакер вместе с хозяином спустился в буковище, прошел под мост, прислушался, как застучали под ногами жерди сланья, и осмотрелся. Сквозь черные доски ларя, сквозь щели заслонов в прокоробленном ставе, снизу, из-под сланья, отовсюду выбивались веселые струнки воды, рассыпая прохладную серебряную пыльцу, колыхавшуюся в воздухе, подобно рою толкунов.

— У вас роскошный жизнь! — воскликнул Сваакер, показывая на журчавшие фонтаны промывнн. — Это прямо великолепный Петергоф…

Он захохотал и обнял смущенного мельника.

— Это все надо затыкать, затыкать, затыкать! — прогавкал он, тыкая кулаками в разные стороны. Потом нежно похлопал мельника по животу и добавил: — Но сперва надо затыкать это, вот это, что?

Довольный своей шуткой, он увел мельника в его дом и самолично запер дверь на щеколду.

Никому не известно, о чем толковал Сваакер с мельником, сидя взаперти добрый час. Видели, как Сваакер вышел на крыльцо, обмахнулся шляпой, освобожденно вздохнул и вытер слезившиеся глаза.

В тот же день он купил в соседней деревне кобылу, взгромоздился на нее и тронул в город. Зрелище это незабвенно для всей деревни. Она провожала Сваакера за околицу, ребята бежали гурьбой до лесных хуторов, собаки надолго охрипли от лая. Сваакер ехал шагом, длинные ноги его, свисавшие по бокам низкорослой лошади, почти бороздили землю, загребали кочки, и па гатях, в лужах и грязи он подбирал ноги и примащивал колени на загривок кобылы. Лицо его было строго, даже страшно, он неподвижно, искоса глядел вперед, на дорогу, и сдавленным тонким голосом пел неизвестную песню. Широкополая громадная шляпа странным, пугающим зонтом прикрывала его нелепую фигуру. Казалось, он не едет верхом, а движется, не переставляя ног, лошадь же идет под ним отдельно.

Он скрылся в лесу, похожий на какого-то миссионера, обреченно странствующего в чуждом ему мире. Таким, вероятно, Сваакер почудился мужикам, потому что с этого дня они начали говорить о нем, как о выдуманном, а не настоящем человеке.

Но тут произошло множество событий, сопровождавших в уезде долгожданное и смутное пришествие. События быстро превратились в совершенную окрошку из выдуманного и настоящего, и тогда вдруг обнаружилось, что под рукой имеется человек, готовый расхлебать любую окрошку. Человеком этим был не кто другой, как Сваакер, ибо он, Вильям Сваакер, съездив верхом на кобыле в город, привез оттуда с собой революцию.

Шли дожди, размытые дороги отрезали деревни друг от друга.

Сельский сход собрался в школе, шумел, мужики обливались потом, безногие, забравшись па школьные скамейки, размахивали клюками, было темно от дыма и смрада, и люди шевелились в комнате, как раки в решете, накрытом тряпкой. Когда притомились от споров, на сходку явился Сваакер.

Едва он открыл дверь, сразу стихло, и все, как по сговору, впились в него глазами.

Он был забрызган с ног до головы грязью, по дерюге, прикрывавшей его плечи, скатывались быстрые капли мутной воды, он смахнул дерюгу на пол.

— Почему теперь кричать? — сказал он, щурясь от дыма и темноты. — Власть ваш!

Мир притих еще больше. Сваакер пошел к окну, перед ним расступились, дали ему место около света.

— Зачем стали молчать? — спросил он, скользнув по мужикам колким прищуренным глазком и принимаясь обирать на себе прилипшие ошметки грязи, чудно и бережно кладя их в горсть.

Потом он произнес смешные необыкновенные слова:

— Граждане мужики будут задавать вопрос, гражданин Вильям Сваакер будет отдавать ответ. Я был в город, я все знаю. Прошу!

— Вот вы насчет власти, — тихо сказал невзрачный коренастый крестьянин, сидевший позади Сваакера на подоконнике.

Сваакер круто обернулся к нему, ткнул его указательным пальцем в грудь и крикнул:

— Вот — ты! Ты боронишь, косишь, пахаешь? Вот ты — Власть!

Он начал с силой тыкать крепким своим пальцем в мужиков, быстро переходя от одного к другому и крича:

— Ты — кузнец? Ты коваешь молотом, и твой рука мозольна? Ты — власть! Моя рука тоже мозольна, вот глядите — я дергал моя кобыла за узда, пока ехал к вам, раздергал весь моя ладошка до самой кровь, бедный Сваакер!

Он всхлипнул, поцеловал свою ладонь; мужики загудели одобрительно, повеселели, а он не унимался, крик его вдруг сдвинул с места спертую духоту комнаты и точно распахнул окна.

— Мой рука мозольна — я власть, да! Твой грудь носит крест святой Георгий?

Сваакер перекрестился, смахнул кулаком слезу, набожно облобызал Георгиевский крест на груди калеки и, преодолевая веселость мужиков, закричал пронзительно:

— Бедный герой! Ты потерял мозольны руку, ты защитил родина от немцев, ты — власть!

Его перебили:

— Говори про войну!

Он раздвинул крестьян широким размахом руки и выпрямился. Он был на голову выше окружающих его людей, дородный, осанистый, он подавлял собою мутно-зеленую от сумерек, похожую на кучу раков толпу крестьян.

— Хорошо, — покорно сказал он и опустил голову, — хорошо! Я буду говорить про война! Война — это ужасна! Война против немцев, который так бесчеловечный!.. У мой отец, тоже Вильям, тоже Сваакер, был маленький хозяйство, совсем крошка, вот такой крошка! Мы жиль на берег море, в мой родной маленький Эстония и трудился в пользу людей, как все мы, вот, как здесь все мы, ты ж ты, все равно! Тогда наступил война, и наступал немцы. У меня был голубятник, я полезал наверх и махал вот такой палка с одной простой тряпка, и — фь-юи, фь-юи, — посвистел, и это был мой личный счастье! Тогда пришел немецкий солдат и велел сломить голубятник, чтобы я не полезал наверх и не посмотрел, сколько у немцев солдат, и потом не помахал на русский сторона, чтобы русский считал, сколько немцев. Я тогда сказал немецкий солдат: где же будет жить мой милый голубята, мой лучший счастье? И немец ударил меня один раз ружейный приклад, и прямо в глаз! И мой голубой красивый глаз пропал!.. Голубяток немец зажарил на сливочный масло и сожрал, как свинья, чтобы я не посылал голубятнын почта на русский сторона, и мой голубой глазок!.. мой голубой!

Вильям Сваакер плакал. Слезы лились по его обрюзглым щекам бойкими светлыми струйками, закатывались в уголки губ, стекали на подбородок, за воротник. Ои плакал, как ребенок.

— А масла на голубей у тебя взял? — спросил кузнец.

— Мой сливочный, пресованный масло! — всхлипнул Сваакер.

— Эк стерьва! — сказал кузнец. — Ну, а глаз-то у тебя новый натек?

— Новый? — закричал Сваакер, обводя мужиков большим, почти выпавшим из орбиты глазом. — Новый?

Он сложил три пальца правой руки, точно для крестного знаменья, занес руку над головою, опустил ее и вдруг, воткнув троеперстие в левую глазную лунку, надавил им на яблоко.

— Вот вам мой глаз!

На него смотрели не отрываясь. Он стоял кривой, сморщенные, провалившиеся веки левого его глаза склеились, он протягивал перед собою зажатую в кулак руку, медлен-по раскрывая пальцы. Потом он показал на своей ладони круглый большой стеклянный глаз и положил его на скамью для обозрения. Глаз тяжело, каменно стукнул по доске и закатался на месте, как орех. Мужики ухнули, столпились у скамьи, полезли смотреть на стеклянный глаз.

— Новый власть будет сначала всего кончать война, — раздельно произнес Сваакер.

Тогда безногие мужики, сидевшие на школьных скамейках, замахали самодельными кривыми костылями.

— Правильно!

— Довольно покалечились, верно!

Сваакер растолкал любопытных, взял со скамьи глаз, вынул носовой платок, поплевал на него, обтер стекляшку слюною. Потом распялил пустые веки и вставил в них глаз, как монокль, высоко подняв рыжие лохматые брови.

— Вполне красивый мужчин, что? — спросил он.

— Павлин! — отозвался кузнец, но сход пропустил шутку мимо, и Сваакер спохватился.

— Новый власть — ваш! — строго крикнул он. — Новый власть одной рука будет кончать война, другой рука будет разделять наша матушка кормилица-земля!

Тут стены дрогнули и загудели, как будто ополз и рухнул подмытый берег. Бородатые мужики полезли к Сваакеру вперед, расталкивая молодежь, спихивая со скамеек калек, странно загребая воздух руками, точно плывя. Казалось, что люди пошли в драку, что костыли и согнутые костлявые локти дробят головы, плечи, сокрушают сдавленные толпою тела. Но темнота и шум обманывали, за ними поднималось и отвердевало всепокоряющее единодушие: как камни под тяжестью горы, люди срастались в одну глыбу.

Сваакера оттеснили в угол, точно позабыв о нем…

Но ночью, когда сход разошелся, Вильям Сваакер, стоя неподалеку от школы, среди редких высоких берез, медленно распрямил руки и негромко, утвердительно сказал себе:

— Так!

Он был не просто Вильямом Сваакером — чудаком, который пришел неизвестно откуда и зачем, он был почетным гражданином села, облеченным доверием и властью, — он был председателем сельского Совета.

Вильям Сваакер поднял голову к небу. Оно было по-осеннему черно и холодно. Ветер очистил его от туч, и по черному бархату, рассыпая серебряную пыль хвостом, скользили падающие звезды.

Вильям Сваакер улыбнулся.

3

В версте от мельницы, на берегу речки, прислонившись к липовому парку спиною, лицом к воде стоял дом. Строил его Бурмакин — отец помещика, разорившегося на мельнице, строил хозяйственно, надолго. После его смерти земли и леса пошли по рукам, закладные и купчие на них писались и переписывались, банки присылали оценщиков, подавали иски в суд. А дом по-прежнему прочно стоял, опираясь спиною на липы, глазами к воде, на речку — мутную, озорную по веснам, ясную, успокоенную осенями. Жил в нем Бурмакин-внук с женою и дочерью, наезжал из Москвы на лето, иногда — святками, на волчьи облавы. Но в доме всегда было по-жилому тепло, прибрано, и черная крышка рояля, который в семье зачем-то звался по-немецки — флюгель, была зеркально чистая.

Кругом поместья хоронились деревни, скучно и жестоко воевали с болотами, лесом, волками и хворью. Когда умирал человек, вдосталь покорчевав пни и натоптавшись по трясинам, в изголовье ему ставилась жаровня с водой. чтобы душа, покидая тело, могла омыться в воде. И тогда родные умиравшего видели, как в смертную минуту вода в жаровне подергивалась рябью и колебалась, крестились на очищавшуюся душу и принимались выть над бренными останками кормильца. Потом вывешивали за окно полотенце, клали на завалинку краюху хлеба и ставили жаровню с водой. Тогда, по ночам, отошедшая душа, все еще бродя по земле, могла передохнуть у своей избы, поесть и попить, умыться и вытереться полотенцем. И в тяжкий год, когда болезнь приходила рассчитывать мужиков за работу над пашней, лесом и пнями, ветер колыхал у каждой избы небесные холстинки, и рыжие трепаные воробьи щипали на завалинках черствые корки хлеба.

И вот холодной осенью, после уборки, можно стало запрячь лошадей и длинным поездом, как на свадьбе, с песнями, под хмельком, с гармонью, застревая в колдобинах и миром вызволяя из них телеги, катиться в усадьбу. Можно стало по-хозяйски осмотреть помещичьи сараи, риги, коровники, пощупать все, что захочет душа, и подобрать кое-какую малость на свою нужду.

Ходить по усадьбе было весело, в бурмакинской кухне попадались чудные, блестящие вещи, как в магазине, в комнатах ножки стульев, столов, рояля отражались в полу, точно в речке. Ребятишки, кучась у рояля, вшестером, всемером тяпали по клавишам кулачонками, дом звенел и, казалось, плыл, как паром в разлив, покачиваясь и стеная. Все это можно было делать, потому что настал большой праздник, вроде особенной, широченной масленицы, вроде всеобщих именин, на которые каждому подарено всего вволю.

Вильям Сваакер сказал мужикам:

— Теперь надо поднимать голова высоко! Теперь все одинаковый богач! Этот дом наш общий, и мельница наш общий, и жеребенок, который я взял себе у Бурмакин для Совет, тоже наш общий! Я буду сам воспитывать этот народный жеребенок: на мужицкий солома он будет капут!..