Классовый вопрос

– Леди Аннабель, – сказал он, глядя на нее снизу вверх своими темными, проникновенными, почти боготворящими и, конечно же, безумно влюбленными глазами. – Окажете ли вы мне честь стать моей женой и сделать меня счастливейшим из мужчин?

Она не могла сдержать себя, ее затопили эмоции. Она всегда мечтала о таком моменте. Да и какая женщина не мечтала? И вот он настал. Но это был публичный момент, несмотря на то, что их родителей не было видно, да и все это было шарадой, разыгранной во их же благо.

– Да, – ответила она. Она сказала это тихо, только для него. Если те, в музыкальной комнате, хотели услышать ее ответ, им пришлось изрядно напрячь слух.

Он поднес ее руку к своим губам, и она почувствовала их на своих пальцах, а тепло его дыхания на тыльной стороне ладони. У нее перехватило горло, когда она бессмысленно боролась с подступившими слезами.

Это было неправильно. Это, на самом деле, было неправильно.

И неправильно – это, вероятно, еще и величайшее преуменьшение происходящего.

И все же… О, и все же…

Не успел он поднять глаза или подняться на ноги, как дверь музыкальной комнаты распахнулась настежь, и родители хлынули в гостиную. Papa, выглядевший суровым и, возможно, испытывающим облегчение, мистер Мэйсон, широко улыбающийся и потирающий руки, счастливо улыбающаяся миссис Мэйсон, и mama с глазами блестевшими от непролитых слез, хотя тоже улыбающаяся. Ее ответ, очевидно, был все-таки расслышан, подумала Аннабель, когда мистер Мэйсон схватил руку сына, наконец-то поднявшегося на ноги, и сердечно и долго тряс ее, пока госпожа Мэйсон прижимала Аннабель к своей пышной груди.

– Моя дорогая леди Аннабель, – зачастила она. – Я всегда мечтала о дочери, но природа мне в этом отказала, дав только Реджинальда. Теперь у меня, наконец-то, будет еще одно дитя. Ни одну дочь не примут в новую семью так тепло, как вас в нашу. Конечно же, я не имею в виду вашу маму. Я уверена, что она всегда носилась с вами. Даже когда вы были очень маленькой девочкой, вы были хороши, как картинка. О, моя голубушка, я так счастлива, что могу заплакать. И вы будете счастливы, попомните мои слова, даже если сейчас вы в этом сомневаетесь. В последнее время Реджинальд стал немного шалым, но он всегда был добросердечным, любящим мальчиком.

А затем Аннабель обнаружила, что ее притиснули к могучей груди ее будущего свекра, шумно поцеловали в щеку и назвали дочерью.

И, наконец, ее обняла мать, крепко и без слов.

Ее отец снова стоял у камина, так, словно и не двигался с места с того самого момента, как громыхание каретных колес на площади известило о прибытии Мэйсонов.

– Объявление о помолвке появится в завтрашних газетах, а в субботу будет первое оглашение в церкви Святого Георга, – сказал он, когда остальные закончили крепко обниматься, целоваться и смеяться, в двух последних действиях особенно отличился Мэйсон-старший. – В понедельник здесь будет дан бал в честь помолвки. Приедут все, ибо любопытство – отличительная черта света. Ты, Аннабель, будешь спасена от бесчестия, а вы, Реджинальд Мэйсон, через этот брак повысите свой социальный статус. Все будут удовлетворены тем, что на вас нашлась управа, и респектабельность сохранена. И через месяц – после венчания – вы сможете жить вместе до самой смерти, так, как сумеете.

И ни слова о том, что он только что избежал финансового краха.

– Я уверена, что они будут жить долго и счастливо, – сказала миссис Мэйсон, светясь от счастья.

– Мэйсоны всегда славились долгими и крепкими браками, – объявил мистер Мэйсон, снова потирая руки. Как поняла Аннабель, это был привычный жест, говорящий о том, что он рад или счастлив. – И мы кое-что кумекаем в любви, а, Сэйди?

– Я совершенно уверена, Уильям, – с тихим достоинством произнесла mama. – Что Аннабель и мистер Мэйсон наилучшим образом распорядятся своим браком. Я надеюсь, они этого желают.

– Желания мало что стоят, – ответил papa.

Все это время Реджинальд Мэйсон стоял в нескольких футах от Аннабель и не говорил ни слова.

Она тоже. Он неотрывно смотрел на нее непроницаемым взглядом. Она посмотрела на него, но не смогла выдержать этот взгляд.

Возможно, ей полагалось улыбаться. Однако, хотелось плакать. И она не знала, почему.

Она снова поглядела на своего нареченного. Ее нареченный? Он оглянулся на нее, но ничего не сказал.

Она станет леди Аннабель Мэйсон.

Все свершилось за одни сутки.

Сделка была завершена окончательно и бесповоротно

Глава 4.

Десять лет назад.

Юноша, растянувшийся на берегу реки, посасывал травинку. Тепло летнего солнца разморило его и навевало сон. Он вполуха слушал трели неведомой птицы, скрывавшейся среди деревьев позади него, и прищуренными глазами наблюдал за редкими маленькими пушистыми белыми облаками, которые скользили по небу, гонимые ветром, не достигавшим земли.

Легкий ветерок был бы весьма кстати, но ему не хотелось перемещаться в тень. Ему нравилось именно здесь.

С самого детства это было его любимое место, несмотря на то, что, находясь здесь, он формально являлся нарушителем границы. Это была земля Оукриджа. Он не знал, почему она манила сильнее, чем земля на другой стороне реки, на расстоянии всего нескольких ярдов. Другая сторона принадлежала его отцу. Может потому, что там не было щекочущего чувства опасности?

И, конечно же, старый дуб на этой стороне. Он повернул голову, чтобы посмотреть на него. Даже с высоты его пятнадцати дуб казался весьма внушительным: большой, кряжистый и очень старый. Дуб был раем для детей. Ребенком, поборов-таки страх высоты, он тысячу раз ловко взбирался на него. Он часто сидел в его ветвях, сочиняя разнообразные истории, в которых воображал себя пиратом, разбойником, Робин Гудом или рыцарем на крепостных валах своего замка, а внизу – ров и орды жестоких варваров, нападающие со стороны реки, принадлежавшей его отцу.

А под конец он всегда нырял в реку, потому что так и не преодолел свой страх перед спуском с дерева.

Кроме того, прыжки в воду были делом волнующим и опасным.

В последний раз он был здесь очень давно. Он приходил сюда несколько раз даже после того, как его отправили в школу, но потом, по какой-то причине, по какой он уже и не помнил, приходить перестал, а затем и вовсе забыл про это место. До сегодняшнего дня, когда болтался по периметру парка своего отца.

На самом деле, дома он бывал весьма редко. Большую часть времени ему приходилось быть далеко, в школе, а во время каникул школьные друзья часто приглашали его провести несколько недель в их загородных домах. А его родители, во всяком случае, отец любил путешествовать и во время каникул брал с собой в поездки по Британским островам, и даже в Европу, когда временное затишье в войнах позволяло заграничные путешествия.

Как же хорошо дома!

На минуту-другую он задремал неглубоким сном. Плавая в приятном полусне, он, тем не менее, осознавал окружающий мир. И вдруг услышал конский топот.

Он полностью проснулся и открыл глаза.

И что теперь?

Спокойно лежать в надежде, что лошадь и всадник проедут мимо, не заметив его? Или стоит переплыть реку, перебравшись на свою, безопасную сторону?

Даже в далеком детстве последнее было бы для него большим унижением. А сейчас тем более не подобало его гордости совсем уже взрослого мужчины. Кроме того, он был полностью одет, потому что перебрался через реку выше по течению, где она была уже, и где из довольно больших камней было выложено некое подобие ненадежной переправы.

Он остался, где был, и расслабился, изображая некое подобие беспечности на случай, если его обнаружат.

Лошадь все приближалась и приближалась. А затем остановилась.

Черт подери, его обнаружили.

Реджи посасывал стебелек травы и пристально глядел в ветви дерева так, словно был глухим.

– О! – удивленно и радостно воскликнул женский голос. – Привет!

Он сразу же узнал, кто это, и до него вдруг дошло, что он перестал приходить сюда тогда, когда не смогла приходить она. Ее не застали здесь, вместе с ним. Это было бы бедой, которая имела бы для них обоих страшные последствия. Когда ей было шесть или семь, ее просто поймали дальше, чем ей позволялось одной удаляться от дома. После этого за ней присматривали более тщательно.

Они были друзьями детства. Правда, встречались они нечасто, это так, но они нашли друг друга. Поначалу он ее едва терпел, обижал, дразнил и сердито глядел на нее. Ему казалось, что иметь другом пятилетнюю девочку ниже его восьмилетнего достоинства. Но она была храброй, бойкой маленькой штучкой и, вдобавок, весьма решительной Она взбиралась на дуб, спускалась с него и участвовала во всех его играх, хотя никогда не ныряла в реку, но только потому, что боялась намочить волосы, а это выдало бы ее отлучку по возвращении домой. Однако, она неизменно отказывалась играть роль девицы в беде. Она была его правой рукой во всех его подвигах. Иногда она требовала, чтобы он был ее правой рукой, но выиграть это сражение ей никогда не удавалось. Он учил ее ловить рыбу, и у нее хватало сноровки ее поймать. И все же, когда добыча уже была на берегу, ее принадлежность к слабому полу давала себя знать. Она всегда быстро и осторожно вынимала крючок и отпускала рыбку назад в воду. Когда он подшучивал над ней, она показывала ему язык и скашивала к носу глаза.

Он сел и повернулся к ней.

– Тебе удалось сбежать от всех своих нянек? – с презрением спросил он.

– А ты, как всегда, нарушаешь границу? – надменно парировала она.

На ней была очень модная и яркая амазонка, на белокурых кудрях сидела до нелепости малюсенькая шляпка, сдвинутая набекрень. Она была тоненькой, как тростинка, и очень привлекательной, если кому-то нравились плоскогрудые девчонки. Реджи к таковым не относился. Ему была по вкусу диаметрально противоположная внешность.

– А ты собираешься побыстрее донести об этом своему papa?

– Чтобы он решил, что я увидела тебя здесь в хрустальном шаре в своей классной комнате? Я не смогла бы ничего ему рассказать, не выдав себя. И я не ябеда. Что ты здесь делаешь?

– Ем траву твоего отца, – ответил он, отбросив стебелек. – И наслаждаюсь одиночеством. По крайней мере, наслаждался.

– В прошлое воскресенье я видела тебя в церкви.

– А мне показалось, что ты и не думала смотреть.

В церкви она высоко задирала свой маленький нахальный носик и подчеркнуто не глядела в его сторону.

– Я и не смотрела. Я слышала тебя. Как ты распеваешь псалмы. Фальшиво.

Это была гнусная ложь. Он даже рта не раскрывал.

– Ничего ты не слышала, – он бросил на нее хмурый взгляд.

– Зато на тебя смотрели все остальные девушки. Они считают, что ты ну очень эффектен.

Она засмеялась, и это был звонкий, чарующий смех, а не женское хихиканье, так режущее мужской слух.

– А ты так не считаешь.

– Думаю, нет, – едко ответила она. – Если ты будешь смотреть на людей так, как смотришь сейчас, то к тому времени, как тебе стукнет двадцать, ты превратишься в бурбона, и тогда вообще никто не будет считать тебя эффектным. Помоги мне спешиться.

Это было сказано с аристократической заносчивостью, предполагавшей, что он будет бежать и падать.

– Может быть, – грубо бросил он, – мне не нужна твоя компания?

– Тогда возвращайся в свой собственный парк. Помоги мне спешиться.

Он поднялся и неохотно двинулся к ней. Насколько он помнил, она была на три года младше его. Какой мужчина его возраста, обладающий чувством собственного достоинства, будет интересоваться двенадцатилетней?

Но, снимая ее с дамского седла, он обнаружил, что она оказалась не совсем плоскогрудой. У нее были грудки-бутоны, почти незаметные под амазонкой. Но он почувствовал их, когда она поневоле прижалась к нему, слишком быстро скользнув вниз вдоль его тела.

– Ой! – засмеялась она.

– Упс! – одновременно с ней пробормотал он… черт побери, он надеялся, что не покраснел. Он снова нахмурился.

Она была совсем крохотулькой. И едва достигала его плеча. Впрочем, за последние три-четыре месяца он изрядно вытянулся. Если она и собирается подрасти, то пока этого не произошло. Внешне она все еще была ребенком, даже если уже не чувствовала себя им.

Черт побери, его друзья по школе подняли бы его на смех, если бы видели, что он тратит драгоценный день каникул на эту худышку.

– Сто лет здесь не была.

– Не ты одна.

– Сегодня ты не нырял. У тебя сухие волосы.

– С дерева ныряют только дети.

– А ты теперь уже не дитя, – она склонила голову набок так, что перо ее малюсенькой шляпки коснулось плеча. – Как вижу, нет. Ты больше не пират, не капитан корабля и не воин-викинг. Хорошие были дни, правда? Подходи и садись. Расскажи мне о себе.

– А как же этот? – указал он на коня.

– Пегас? – засмеялась она. – Доводилось ли тебе слышать более тривиальную кличку для коня? И менее подходящую? Он тихий, как мышка, и будет спокойно пастись здесь, пока я не соберусь домой.

И она села на траву близ реки, вытащила булавки из шляпки и отбросила ее в сторону, потом поджала колени и расправила юбку на ногах, прежде чем обхватить их руками. Она положила голову щекой на колени и пристально посмотрела на него. Он сел рядом, скрестив ноги.

– Я скучала по тем дням, когда мы были детьми. Я скучала по тебе, Реджи, – с тоской сказала она.

Ну как он мог признаться ей, что он полностью забыл те дни, забыл ее. И не вспоминал, пока она не появилась перед ним верхом на лошади.

Ее губы изогнулись в улыбке, в глазах заплескалось веселье.

– Ты забыл о моем существовании, не правда ли? Мальчишки – противные, безалаберные создания. Но, с другой стороны, у вас хватает, чем забивать голову, не то, что у нас. Ты учишься в школе и, думаю, у тебя много друзей. Я уверена, что они у тебя есть, потому что иногда твои mama и papa находятся здесь, а тебя нет, хотя в школе каникулы. Расскажи мне о школе.

Он пожал плечами.

– А, тоска зеленая.

– Глупости! В мальчиках есть нечто, заставляющее их считать, что выражать энтузиазм по поводу чего-либо и демонстрировать любые другие чувства, кроме презрения и недовольства, недостойно мужчины. Это очень непривлекательно.

– Я и не пытаюсь привлечь тебя.

Они помолчали.

– Ты хочешь, чтобы я ушла? – спросила она. – Если так, то я уйду. Даже, несмотря на то, что это ты не на своей территории.

Он повернул голову и посмотрел на нее. Она действительно была хорошенькой маленькой штучкой. Сейчас она вся одни большие, задумчивые синие глаза.

– Анна, – начал он и почувствовал себя ужасно глупо, потому что не знал, что сказать дальше. Он и забыл, что имел обыкновение называть ее так, потому что имя Аннабель казалось ему слишком девчачьим.

Она улыбнулась.

– Ты единственный, кто звал меня так. Помнишь тот день, когда я взобралась на дерево, и потребовался час с лишним чтобы спуститься с него? Никогда больше я не была так напугана.

Он действительно помнил. Удивительно, но он помнил, как у него тряслись колени при мысли, что ему придется проявить героизм и лезть на дерево, чтобы спасти ее, чтобы помочь ей спуститься вниз. Но она сделал это сама, без единой просьбы или мольбы о помощи.

– Помню, – ответил он.

– Ты сказал мне, что я храбрая. Это самый прекрасный комплимент, который я когда-либо получала. Возможно, до сих пор.