Путешествие Ибн Фаттумы

Нагиб Махфуз

Путешествие Ибн Фаттумы

Родина

Жизнь и смерть, сон и явь — ступени на пути ищущего духа. Он проходит их шаг за шагом, обнаруживая во всем намеки и знаки, барахтаясь в темной пучине, неистово хватаясь за каждую новую надежду, которая загадочно ему улыбается. Чего ты ищешь, путник? Какие страсти бушуют в твоей груди? Как ты сдерживаешь свои порывы и желания? Почему заходишься от восторга, как несущийся всадник? Отчего проливаешь слезы как ребенок?

Ты наблюдаешь за буйным праздничным весельем. Ты видишь меч палача, занесенный над головами. Все прекрасное и ужасное начинают, благословясь именем Бога. Твоим сознанием завладели тени магической силы — образы матери, учителя, возлюбленной и стражника. Ветер времени унес их, но имена их увенчаны бессмертием.

Как бы далеко я ни находился от дома, моя привязанность к этому месту будет обостряться, пробуждая незабываемые воспоминания, и глубоко высекать на сердце имя Родины. Всю свою жизнь я буду скучать по разлитым в воздухе ароматам, по минаретам и куполам, по прелестному лицу, озаряющему улицу, по богачам, верным власти как псы, по босым беднякам, по песням блаженных, по струнным мелодиям, по гарцующим скакунам, по деревьям и вьюнкам, по плачу горлицы, по воркованию голубок.

Моя красавица-мать, качая головой, обращается ко мне со словами:

— В этот день ты родился.

— Это в первую очередь твой день! — радостно отвечаю я. Мой отец Мухаммед аль-Инаби был весьма богатым торговцем зерном. Семеро его сыновей от первого брака стали успешными купцами. Он прожил до восьмидесяти лет, сохранив отменное здоровье. В восемьдесят встретил мою прекрасную мать, семнадцатилетнюю Фаттуму аль-Азхари — последнюю ягодку на грозди детей мясника Катаифа аль-Азхари. Она покорила сердце отца, и он взял ее в жены. Жили они в просторном доме. Отец приобрел дом на ее имя, что вызвало возмущение его прежней семьи. Мои братья посчитали этот брак незаконным, назвали его грязной сделкой и пошли искать управу на отца у судьи и знатных купцов. Однако отец, совершенно потеряв от любви рассудок, настоял на своем. По его разумению, он имел на это бесспорное право. А что касается разницы в возрасте, то это всего лишь предрассудок ограниченных людей. Отец же пил из источника своего счастья, и сердце его было спокойно.

— День твоего рождения снова напоминает им о поражении и приводит их в бешенство!

— Нет предела человеческой жадности! — часто повторял я ей.

С ранних лет я слышал приятнейшие слова, но сталкивался с ужаснейшими из поступков. Отец дал мне имя Кандиль, но братья звали меня сыном Фаттумы, отрекаясь от родства со мной и вообще ставя под сомнение честь моей матери. Отец умер раньше, чем его образ успел запечатлеться в моем сознании. Однако он оставил после себя состояние, достаточное, чтобы обеспечить нам безбедное существование до конца дней. Вражда с моими братьями прекратилась. Но сплетни и пересуды порой пугали мою мать. Поэтому она решила не пускать меня в школу, а поручить домашнее обучение шейху Магаге аль-Губейли, нашему соседу. Он учил меня Корану, хадисам, языку, арифметике, литературе, мусульманскому праву, суфизму. Шейху было около сорока, крепкий, почтенного вида, с окладистой бородой, он носил высокую чалму и красивый балахон. У шейха был острый взгляд. Низким густым голосом он растягивал слова урока, ведя его спокойно и неторопливо. Доходчивые объяснения и ласковая улыбка помогали мне понять трудные места. Мать с пользой проводила избыток свободного времени, следя за занятиями. Она слушала за ширмой, когда зимой мы перемещались в зал, и из-за проема в стене в остальное время года, когда мы занимались на мужской половине дома.

— Вижу, ты доволен своим учителем, нам повезло, — говорила она мне.

— Он — великий шейх, — с воодушевлением отвечал я.

Шейх оставлял время для обсуждений, задавал вопросы, просил меня высказывать собственные мысли — то есть относился ко мне как к взрослому. Однажды — не помню, сколько мне было тогда лет — я спросил его:

— Если ислам таков, как вы говорите, то почему на улицах полно нищих и невежд?

— Сегодня ислам загнан и заперт в стенах мечетей, — с сожалением ответил он.

Шейх говорил долго, камня на камне не оставляя от сегодняшней нашей жизни, даже Султан не избежал его гнева.

— Получается, в нас вселился дьявол, а не Божественное откровение, — сказал я.

— Поздравляю тебя с этим заключением! — одобрительно произнес он. — Мудро для твоих лет.

— Что же тогда делать, шейх?

— Ты умен, ответ придет скоро, — спокойно ответил он.

Видно было, что он опытный путешественник. Беседы о странствиях доставляли нам радость.

— Я путешествовал вместе со своим покойным отцом, который водил нас в Машрик и Магриб, — сказал шейх.

— Расскажите, учитель, что вы видели, — нетерпеливо попросил я.

Рассказ его был настолько красочным, что в моем воображении возникали далекие мусульманские страны, а Родина моя показалась мне лишь звездочкой на небосводе, усеянном светилами.

— Ничего нового в мусульманских странах ты не найдешь! — сказал он.

Я вопросительно посмотрел на него.

— У всех у них одинаковые традиции, нравы, склонности. Все они далеки от истинно мусульманского духа. А вот в южной пустыне ты откроешь новые неизведанные земли.

Он пробудил во мне огромный интерес.

— Сразу после смерти отца я в одиночку отправился в путешествие, посетил страны Машрик, Хиру и Халяб. Если бы обстоятельства сложились по-иному, дошел бы до Амана, Гуруба и Габаля. Но караван остановился у Халяба — в Амане вспыхнула гражданская война.

Он бросил на меня странный взгляд и произнес:

— Это языческие страны!

— Спаси, Господи! — воскликнул я.

— Однако ж путь туда и пребывание там совершенно безопасны для чужестранца, ведь и там нуждаются в купцах и гостях.

— Они же прокляты! — снова воскликнул я.

— Посмотреть не помешает, — спокойно ответил он.

— А что же вы сами не попытаетесь повторить это путешествие?

— Обстоятельства и семья заставили меня позабыть главную цель той поездки — страну Габаль.

— Чем же примечательна страна Габаль? — захотелось узнать мне.

— Ее часто называют чудо-страной, — сказал он, вздохнув. — Говорят, нет ничего совершеннее.

— Наверняка многие путешественники писали о ней.

— Ни разу в жизни я не встречал человека, побывавшего там, не обнаружил ни книги, ни заметки о ней, — ответил он с долей сожаления.

— Невероятно, не могу поверить… — произнес я растерянно.

— Тайна, покрытая мраком… — грустно заключил он.

Как любая тайна, она притягивала меня, увлекала в неизвестность, разжигая воображение. Всякий раз, сталкиваясь с недобрым словом или подлым делом, дух мой устремлялся в страну Габаль.

Шейх Магага аль-Губейли продолжал просвещать мои разум и душу, рассеивая вокруг меня мрак и направляя мои желания ко всему самому благородному на свете. Мать день ото дня все больше радовалась моим успехам, привнося в мое воспитание свою любовь и красоту. Она была среднего роста, изящно сложена, а ее кожа сияла прозрачной белизной. Она не скрывала восхищения моей красивой внешностью, но с такой же откровенностью сказала как-то:

— Твои слова часто беспокоят меня!

Я спросил ее о причине, и она ответила:

— Ты видишь только уродливую сторону жизни!

Она не могла опровергнуть мои слова или найти в них преувеличение, но объясняла свою веру так:

— Все создал Бог, и во всем есть мудрость Создателя.

— Я ненавижу невежество и бедность!

Она настаивала:

— Бог требует от нас принимать все с благодарностью.

Я предложил шейху обсудить эту тему. Его позиция была абсолютно ясна — он верил в силу разума и свободу выбора. Однако тихо прошептал мне на ухо:

— Постарайся не волновать мать.

Этому совету я и следовал, движимый большой любовью к ней. И давалось мне это легко — наивность матери была равна ее красоте. А между тем время, отведенное образованию и воспитанию, приблизило меня к концу юности. Небо разразилось дождем, и пролился свет, открывший мне новые горизонты. Шейх Магага аль-Губейли спросил меня:

— Чем ты намерен заниматься в этой жизни, которая только в труде обретает смысл?

* * *

Я стал по-новому смотреть на Халиму Адли аль-Тантави. В детстве я подолгу наблюдал, как она обычно вела своего отца — слепого чтеца Корана. В том же квартале, где стоял наш дом, сияющий, как дворец, находилось их маленькое жилище. Мое внимание главным образом было приковано к ее отцу: худосочному, с закрытыми глазами, с крупным носом, покрытым оспой. Он вызывал во мне и сочувствие, и восхищение. Мне нравился его голос, когда он у дверей своего дома призывал на молитву, делая это по собственной инициативе. В эти напряженные дни я обратил внимание и на девушку, словно заново открыв ее для себя.

После короткого дождя земля в квартале стала скользкой. Шейх двигался осторожно, доверив свою левую руку дочери, а толстой палкой в правой руке, словно клювом птицы, ищущей корм, нащупывал частыми ударами, где ступить. Халима вела его, утопая в просторной галабее темного цвета. Из-под опущенной черной сетки-вуали виднелись только ее глаза. Однако фигура ее представлялась моему юношескому взгляду телом идеальной женщины, скрытые прелести которой проступали при каждом дуновении ветра, как горящие угли проступают из-под пепла. Ее нога поскользнулась, и, чтобы удержать равновесие, она резко покачнулась, непроизвольно наклонив голову. Край черного платка соскользнул с ее лица. И тут же совершенство этого лица запечатлелось в моей зрительной памяти, заполнив красотой каждый уголок моего существа. В это мгновение я получил длинное послание, вместившее все знаки, что вершат судьбу сердца.

* * *

Мать под впечатлением рассказа шейха Магаги о труде, без которого жизнь была бы неполноценна, спросила меня:

— Ты согласен со мной, что тебе лучше всего подойдет занятие торговлей?

— Сначала я думаю жениться! — удивил я ее своим ответом.

Она очень обрадовалась отсрочке разговора о работе и стала расписывать мне купеческих дочек, но я снова удивил ее, сказав:

— Мой выбор пал на Халиму, дочь шейха Адли аль-Тантави.

Мать приняла удар.

— Но она нам не подходит! — простодушно возразила она.

— А мне нужна она! — не сдавался я.

Недовольно нахмурившись, мать сказала:

— Твои братья будут издеваться над нами!

Однако для меня не существовало моих братьев. Чувство, что я хозяин дома, со временем только крепло. Мать не противилась моему решению, хотя соглашалась со мной неохотно и в то же время не теряла надежды. Как я и хотел, все удалось, пусть и слишком большой ценой. Сопротивление моей матери сходило на нет, и однажды она сказала мне, смирившись:

— Твое счастье для меня дороже всего на свете, дороже любого убеждения.

И она сделала наконец то, чего я от нее ждал, — вышла из нашего особняка и направилась в полуразвалившийся дом сватать за меня Халиму. В следующий раз мать взяла меня с собой, и мы беседовали с шейхом Адли аль-Тантави и его супругой. К нам вышла невеста, у которой, как положено по шариату, были открыты только лицо и руки. Пробыв с нами считанные минуты, она удалилась. Вскоре начались приготовления к заключению брака.

Как-то я заметил, что мой учитель шейх Магага аль-Губейли терзается не свойственным ему сомнением и обращается ко мне необычным для него тоном. Глядя себе под ноги, он однажды тихо произнес:

— Есть важный разговор, Кандиль.

Мне стало ужасно любопытно.

— Намекните, господин, о чем речь, — ответил я.

— Не могу выносить одиночества, — с грустью сказал он.

Шейх был вдовцом. Его три дочери, выйдя замуж, обзавелись собственными домами.

— Зачем же оставаться одному? — наивно спросил я. — Разве Пророк (да благословит его Аллах и приветствует) не женился после кончины госпожи Хадижи?

— Ты прав, именно об этом я и думаю.

— Достойнейшие из семейств почтут за честь, — заговорил я с воодушевлением.

— Но предмет моих желаний в твоем доме.

Я оторопел и, взволнованный, уставился на него.

— В моей семье? — переспросил я.

Он ответил смущенно:

— Да, госпожа твоя мать!

— Но моя мама не может выйти замуж! — выпалил я.

— Почему же, Кандиль?

— Она же моя мама! — недоумевал я.

— Всевышний заповедал нам брак, — спокойно отвечал он. — Тебе же самому будет нелегко, женившись, оставить мать одну.

Немного помолчав, он добавил:

— Аллах ведет нас правильным путем.

Когда я остался один, мысли мои спутались, и события в моем воображении сложились в новую печальную картину. Я сказал себе, что мать внезапно согласилась с моим намерением жениться на Халиме, потому что сама хотела выйти замуж за шейха Магагу аль-Губейли. События, происходившие за моей спиной, были вполне обычными, но мне стало досадно. Я оказался в крайне затруднительном положении: между двумя самыми дорогими мне людьми, с одной стороны, и между собственным гневом и замешательством, с другой.

— Боже! — вырвалось у меня из глубины души. — Не дай мне совершить несправедливость и глупость!