Шоколадная война

Оби ждал минуту или две, он с трудом удерживался от вопроса: «Ты уходишь от дела, Арчи?» Что у Арчи Костелло всегда лучше, чем у кого-либо, получается, так выходить из воды сухим – всегда. Сложно было что-либо придумать.

- Только из-за артистизма, Оби. Это – искусство, ты знаешь. Возьми парня такого, как этот Рено. Особые обстоятельства, — он вслушался в тишину. — Закинь его в «Шоколадки».

Оби записал: «Рено – «Шоколадки». На этот раз Арчи может и не выйти сухим из воды. «Шоколадки», например, были хороши для дюжины заданий.

Оби взглянул на поле, где парни сцепились в схватке в тени ворот. Тоска навалилась на него. «Пора со всем этим заканчивать», — подумал он. Он собирался – он чуть ли не начал проводить службы с Попом Вернером в церкви Святого Джоя, но вместо этого он стал секретарем в «Виджилсе». Неожиданно. Но, черт возьми, он не смог рассказать об этом даже своим родителям.

- Знаешь что, Арчи?

- Что?

- Жизнь иногда навивает тоску.

Это была не самая худшая мысль, которую при Арчи можно было высказать вслух.

- Жизнь – дерьмо, — отрезал Арчи.

Тени от ворот определенно походили на пересекающиеся кресты, на невидимые распятия. «Верный символ этого дня», — сказал себе Оби. Если он спешил, то успевал на работу автобусом, отходящим в четыре по полудню.

3.

Девушка была безумно красивой и желанной до слабости в желудке. Водопад ее светлых волос расплескался на обнаженных, усыпанных рыжими веснушками плечах. Ее серые глаза были слегка прищурены, неся в себе еще большую загадку. Ресницы на верхних веках… Джерри досконально изучил фотографию и тут же закрыл журнал, отложив его в сторону – туда, где он и лежал, на вершину стопки. Он огляделся вокруг, чтобы убедиться в том, что его не видно со стороны кассового столика, что у входа в магазин, хозяин которого категорически запрещал чтение журналов и важно говорил: «Не покупаешь – не читай». Но в данный момент он был чем-то занят на другом конце помещения.

Что-то похожее он чувствовал, когда листал «Плейбой» или какое-нибудь другое издание. Его сверстники покупали такие журналы и приносили их в школу, разрезали и оборачивали их страницами свои тетради, и даже не один раз перепродавали прочитанные до дыр номера. Иногда он случайно мог заметить наклейки с изображениями девушек на столике для кофе или на зеркале дома у кого-нибудь из друзей. И однажды он купил женский журнал, отдав за него дрожащими руками один доллар двадцать и пять центов – почти все свои карманные деньги, а потом не знал, что делать с этой проклятой покупкой, единственной его собственностью. Он вышел из автобуса около дома, нажал на кнопку звонка и с ужасом ждал, когда откроется дверь. Наконец, устав от быстрого и внимательного изучения его содержимого – тайком, закрывшись в туалете, он со страхом подумал, что будет, если вдруг мать обнаружит у него этот журнал. Джерри тихонько унес его подальше от дома и спрятал в личном шкафчике в раздевалке гимнастического зала. Он листал его страницы, погружаясь в тоску. Приходящая издалека страсть самца начинала наполнять его тело. Смогла бы эта девушка полюбить его? Печаль разочарования глубоко оседала в нем, когда он отдаленно начинал представлять себе, как умер бы только лишь от одного дыхания этой девушки в его объятьях.

Рядом с автобусной остановкой Джерри прислонился к телефонной будке, усталость в теле отдавалась эхом футбольных атак. За последние дни его тело привыкло к побоям. Но он спокойно разглядывал график движения автобусов и еще праздно наблюдал за людьми на площади Коммон через проезжую часть. Он видел их каждый день. Они теперь были частью декорации, словно пушка времен Гражданской войны или монумент в честь павших на Второй Мировой, или же мачты с флагами. Хиппи. Дети Цветов. Уличная толпа. Попрошайки. Зеваки. У каждого было свое имя. Они наводняли улицы весной и были тут до октября, повсеместно болтаясь, галдя, приставая к случайным прохожим, но большей частью они вели себя тихо, вяло и миролюбиво. Их мир пленял его. Иногда он завидовал их старым неряшливым одеждам, которые не в чем было упрекнуть. «Тринити» была одной из немногих школ, где еще сохранилась униформа – рубашки и галстуки. Он видел облака дыма, клубящиеся вокруг девушки в смятой шляпе. Она пускала дым колечками. Он не знал, как это у нее получается. Многое он еще не знал.

Он был поглощен своими мыслями и не заметил, как кто-то, пересекая улицу и ловко уворачиваясь от машин, окликнул его:

- Эй, мужик.

Очнувшись, Джерри понял, что обращаются к нему:

- Я?

Парень стоял на проезжей части. Он был отрезан от Джерри зеленым «Фольксвагеном». Внимание Джерри замерло на крыше этой машины:

- Да, ты, — ему было около девятнадцати. Длинные черные волосы, падающие на плечи, вьющиеся усы, изгибаясь черной змеей, нависали над его верхней губой, концы которых оттягивались, чуть ли не к подбородку.

- Ты уставился на нас, мужик. Каждый день стоишь здесь и пялишься.

«Меня действительно назвали «мужиком»», — подумал Джерри. Его так называли не иначе, как в шутку. Но этот парень не шутил.

- Эй, мужик, ты думаешь - мы в зоопарке? Что уставился?

- Нет. Смотри… я не уставился, — ему действительно ни до кого не было никакого дела.

- Да ты, мужик, ты стоишь здесь и смотришь на нас. Со своими книгами и бело-голубыми зубами.

Джерри тревожно огляделся. Вокруг не было никого из школьных знакомых.

- Мы не суб-люди, мужик.

- Я не разговариваю с вами здесь.

- Но ты пялишься.

- Смотри, — сказал Джерри. — Я жду свой автобус, — что выглядело нелепо, потому что автобус еще не появился в поле зрения.

- Ты знаешь, кто такие суб-люди, мужик? Это ты и такие, как ты. Ты каждый день идёшь в школу, возвращаешься домой на автобусе и делаешь домашнее задание, — в его голосе было презрение. — Квадратный мальчик. Тебе где-то четырнадцать, пятнадцать. Утопаешь в рутине. Ой!..

Шипение распахивающихся дверей и дизельный перегар подошедшего к остановке автобуса. Джерри отшатнулся от этого парня.

- Это твой автобус, квадратный мальчик, — крикнул он. — Сейчас уйдет. Ты многое упускаешь в этом мире, не упусти хотя бы свой автобус.

Джерри подошел к автобусу как лунатик. Он ненавидел такого рода встречи. Его сердце сильно молотило. Он поднялся на подножку и похоронил этот разговор. Автобус тронулся, и он, не удержавшись на ногах, плюхнулся в сиденье.

Глубоко выдохнув, он закрыл глаза.

«Это твой автобус, квадратный мальчик».

Он открыл глаза и закрыл их снова. Солнце через окно слепило прямо ему в лицо.

«Ты многое упускаешь в этом мире, не упусти хотя бы свой автобус».

Розыгрыш. Особенность такого рода людей. Их жизнь состоит лишь из глупостей и пустяков. В ней ничего не происходит.

«И еще…»

«Что еще?»

Он не знал. Он думал о своей жизни, о дороге в школу и обратно домой. При этих мыслях его усталость напомнила о себе, съежившись складками на его рубашке, зевота крепко схватила его за челюсти. Он увидел табличку над окном, ожидая мыслей о произошедшем:

«Почему?» - кто-то накарябал в космосе сквозь табличку.

«А почему бы нет?» - еще кто-то рубанул в ответ.

Джерри закрыл глаза. Внезапно измождение отпрессовалось в его сознании.

4.

- И сколько же коробок?

- Двадцать тысяч! — Арчи аж присвистнул от удивления. Обычно он ко всему относился с легкой прохладцей, когда общался с кем-либо вроде Брата Лайна. Но на этот раз картина с изображением двадцати тысяч коробок шоколада, доставленных в «Тринити» выглядела нелепо и смешно. Перед ним двигались вверх-вниз усы Брата Лайна, хлопали водянистые глаза, и ежились морщины на его лбу. Что-то щелкнуло в голове у Арчи: «Он выглядит неспокойно – и это Брат Лайн, который на протяжении урока без труда может удержать целый класс охапкой в своих руках». Он елозил взад-вперед. Стул под ним скрипел и трещал. Арчи старался сохранить абсолютное спокойствие, опасаясь того, что сердце начнет колотиться, когда внезапно оправдаются все подозрения не только против Лайна, но и против всех, кто работал в «Тринити». Среди них много уже немолодых, а то и вовсе пожилых людей – уязвимых, ранимых и иногда впадающих в панику.

- Я знаю, что это много шоколада, — признался Лайн, пытаясь внести в свой голос некоторую небрежность, которая так нравилась Арчи. Но в этом голосе прощупывалось упрямство. Он вспотел, как сумасшедший в истерике, хотя его голос звучал ровно и спокойно. — Но это традиционная общественно-полезная работа. Распродажа шоколада – ежегодное мероприятие. Мальчики готовы приступить к ней. Если они в какой-то год смогли продать десять тысяч коробок, почему бы на этот раз, в этом году не попробовать двадцать тысяч? Ведь это особенный шоколад, Арчи. Высшего сорта. Особая сделка.

- Как это – особая? — спросил Арчи, нажимая на свое преимущество, но не повышая голос и не теряя достоинства. Он бывал здесь в кабинете у Лайна по особым случаям. Лайну приходилось иметь дело с самим Арчи, а не с теми, кто сидит у него на уроке математики.

- Важно, что это шоколад для Дня Матери. Он всегда с успехом продавался, и я настоял на большей сдельной цене. Прекрасные коробки – подарочные комплекты и в хорошем состоянии. Последней весной они были очень хорошо упакованы. Каждую коробку мы обернем ленточкой, на которой будет написано: «День Матери», и тогда можно будет продать каждую за два доллара.

- Но двадцать тысяч коробок. — Арчи быстро стал считать в голове, хотя он был и не слишком силен в математике. — У нас в школе учится где-то около четырехсот парней. Это значит, каждый должен продать пятьдесят коробок. Обычно, от каждого требовалось продать двадцать пять коробок по цене доллар каждая, — продолжал он. — А теперь, все увеличивается вдвое – и цена, и количество. Для нашей школы это слишком, Брат Лайн, как и для любой другой.

- Я знаю это, Арчи. Но «Тринити» - особенная школа, не так ли? Если бы я не был так уверен в парнях из «Тринити», то, думаешь, стал бы я рисковать? И не способны ли мы на что-либо большее?

«Чушь», — прыгнуло в голове у Арчи.

- Я знаю, что ты думаешь, Арчи – зачем я обременяю тебя этой проблемой?

Арчи действительно сидел и гадал, зачем Брат Лайн выкладывает перед ним все свои планы. У него никогда не было никакой дружбы с Лайном или с кем-нибудь другим из учителей «Тринити». Но Лайн был особой породы. Внешне, он был одним из тех серых, невзрачных, вороватых людишек, которые всю жизнь проходят на цыпочках маленькими, быстрыми шажками. Он выглядел подкоблучным мужем, слабаком, приспособленцем. Он был заместителем директора школы, и изо всех сил прислуживался, словно преданный лакей или мальчик на побегушках. Но все это было обманчиво. В классе Лайн был совсем другим человеком – не таким, как все: самодовольным, саркастичным. Своим тонким, ядовито-высоким голосом он мог захватить чье угодно внимание, словно кобра. Учительская указка заменяла ему змеиное жало. Он наблюдал за классом словно ястреб: подозревая каждого, высматривая «сочков» или тех, кто отвлекся и о чем-нибудь замечтался. Он нащупывал в каждом сидящем в классе его слабые места и провоцировал каждого воспользоваться шпаргалкой, а затем ловил его на этом. И за пределами класса со многими людьми он вел себя также. Это, правда, ни разу не коснулось Арчи.

- Надо представить себе картину, — сказал Лайн, ощупывая пальцами свой лоб. — Все частные школы, католические или другие, в эти дни борются за свой престиж. У каждого припрятаны деньги, цены поднимаются, а у нас только то и есть, что небольшой запас денег. И как ты знаешь, Арчи, наша школа не для избранных. У нас нет богатого дяди, бывшего в прошлом нашим выпускником. У нас дневная школа, предназначенная для того, чтобы учеников старших классов подготовить к учебе в колледже. Они не из богатых семей. Взять, например, тебя: твой отец управляет страховым агентством. Он получает хорошее жалование, но слишком ли он богат? А возьми Томи Десжердинса. Его отец дантист – очень хороший, у них две машины, летний домик – и это предел возможностей для родителей учеников «Тринити», — он махнул рукой. — Я не пытаюсь класть на родителей. — Арчи содрогнулся. Его раздражало, когда взрослые прибегали к сленгу школьников, пользуясь такими словами, как «класть». — Что я говорю, Арчи, о том, что при своем скромном бюджете, родители не особенно могут помочь нам деньгами. Мы ищем возможность заработать, где только можно. Футбол с трудом окупает себя – за три года мы почти нигде и никого не победили. Интерес к боксу также упал. С телеэкрана все время говорят, что у бокса нет будущего…

Арчи подавился зевком. «Ну что еще?» - подумал он.

- Я кладу перед тобой, Арчи, распечатку всей нашей финансовой ситуации, и хочу, чтобы ты увидел, насколько жизненно важна для нас вся эта распродажа шоколада…

Стало тихо. Гробовая тишина заполнила помещение школы. Арчи с удивлением подумал о звуконепроницаемости кабинета, в котором они с Лайном находились. Классы наполнялись учениками днем. А в это время могло начаться все, что угодно и также акция «Виджилса».

- С другой стороны, — вернулся к разговору Лайн. — Мы быстро хватились, но директор болен и, может быть, серьезно. Завтра ложится в больницу. Обследование и анализы. Он выглядит нехорошо…

Арчи ждал, к чему же приведет Лайн. Болезнь директора – нелепый повод для успешной распродажи шоколада? Словно все это было из одного тошнотворного вечернего «киношедевра» под названием «Однажды выиграть у Гиппера»

- Возможно, его не будет неделю.

- Наверное… и что?

- И это значит, что школа ложится на мои плечи, и я буду за все отвечать все это время.

Снова стало тихо. На этот раз тишина уже не была столь внезапной для Арчи. Он почувствовал, что Лайн вот-вот поставит точку над «и».

- Мне нужна твоя помощь, Арчи.

- Моя помощь? — спросил Арчи, притворившись удивленным и пытаясь уловить издевку в его голосе. Теперь он знал, зачем он здесь. Лайн имел в виду помощь не Арчи, а «Виджилса». Без малейшего намека на это слово. Никто даже и не смел произнести его вслух. Официально, с «Виджилсом» не было никакой связи. Но могла ли школа пренебречь такой сильной организаций? Школа могла функционировать, игнорируя вообще все вокруг и ни на что не претендуя. «И так оно и было – все правильно», — с горечью подумал Арчи. В этом был свой резон. Это должно было служить каким-то целям, вопрос – каким? «Виджилс» держал все происходящее под контролем. Без «Виджилса» «Тринити» была бы самой обычной дерьмовенькой школой, мероприятия которой ограничивались бы только демонстрациями или акциями протеста. Арчи был удивлен смелостью Лайна, знающего о его связях с «Виджилсом», и его намерениями ими воспользоваться.

- Но чем я могу помочь? — спросил Арчи, повернув все так, чтобы сделать акцент на своих возможностях, а не на могуществе «Виджилса».

- Своей настойчивостью на продаже. Как ты говоришь, Арчи – двадцать тысяч коробок, это слишком много шоколада.

- Цена также удвоена, — самодовольно напомнил ему Арчи. — Два доллара за коробку вместо одного.

- Но мы отчаянно нуждаемся в этих деньгах.

- А как подарки? Школа всегда делала своим ученикам подарки.

- Как обычно, Арчи. Свободный от учебы день, когда весь шоколад будет продан.

- А не бесплатное путешествие в конце учебного года? Год назад мы ездили в Бостон на сценическое представление. — Арчи не заботился о каком-либо путешествии, но его устраивал такой разворот событий: он задавал вопросы, а Лайн уворачивался от ответа, делая разрыв между его поведением в классе и здесь, в кабинете еще более разительным.

- Я что-нибудь придумаю, как заместитель директора, — сказал Лайн.

Арчи старался растянуть молчаливую паузу.

- Могу ли я рассчитывать на тебя, Арчи? — лоб Лайна снова сморщился.

Арчи решил углубиться в происходящее. Его интересовало, как далеко все это может зайти:

- Но что я могу сделать? Я всего лишь один человек.

- Ты имеешь влияние, Арчи.

- Влияние? — голос Арчи поблек. Он охладел. По команде. Пусть Лайн потеет. — Я не классный руководитель и не член совета учащихся… - «Христос, если бы эти парни были здесь и видели его», — подумал Арчи. — В списке чести и почета «Тринити» даже нет моего имени…

Внезапно, Лайн перестал потеть. Бусинки пота все еще танцевали на его лбу, но он становился все тверже и холоднее, и Арчи это почувствовал. Ледяная ненависть расстелилась между ними по поверхности стола, словно блеклый свет, исходящий от далекой мертвой планеты. «Интересно, куда все это может зайти?» - гадал он. — «Я пришел к этому хренову преподавателю алгебры, к слабому субъекту…»

- Знаешь, что я думаю? — голос Лайна был похож на скрип двери.

Их глаза встретились, сцепились в молчаливой схватке. Проба сил? В данный момент? Было бы грубо что-либо сейчас предпринимать? Арчи всегда уверено шел на грубость. Но не сейчас, не сразу, платить лучше потом. Он был управляющим, и сам сильно зависел от «Виджилса». Черт возьми, «Виджилс» был этой школой. А он – Арчи Костелло, был «Виджилсом». Вот зачем Лайн позвал его сюда и, практически, умолял его о помощи. И внезапно Арчи взмолился на «Херши»[5].

- Я знаю, что вы думаете, — сказал Арчи, откладывая пробу сил на другой раз. Лайн был словно деньгами в банке, для дальнейшего их использования.

- Чем поможешь?

- Я проконтролирую это, — сказал Арчи, давая ему добро рукой в воздухе.

И это был приговор. Лайн этого не понял. Также и Арчи. Они долго смотрели друг на друга.

- «Виджилс» поможет, — сказал Арчи, уже не в состоянии сдержаться в ожидании. Он совсем не собирался воспользоваться этим словом. «Виджилс», сказанное учителю – само противоречие отрицанию существования такой организации, ее могущества и недоступности, отрицанию того, что ее помощь была бы настоящим благом. На бледном и потном лице Лайна было нескрываемое удивление.

Арчи со скрипом оттолкнул свой стул и вышел из офиса, не ожидая на то чьего-либо разрешения.

5.

- Твоя фамилия - Гоуберт?

- Да.

- Тебя называют Губером?

- Да.

- Что, да?

Арчи испытал отвращение, когда этот нелепо сложенный подросток очередной раз вяло промямлил: «Да». Арчи вспомнил сцену из какого-то старого фильма времен Второй Мировой. Но Гоуберт заикаясь выкрикнул: «Да, Сир!» - словно рекрут-новобранец.

- Знаешь, почему мы здесь, Губер?

Губер заколебался. Несмотря на его рост, запросто шесть с