Помоги проекту - поделись книгой:
Вероятно, Джиллиан работала с этим. На зачем отправлять это ему? В чем ценность этих рисунков? «Ключ — медведь». Он пытался кликать по медведям мышкой, но безрезультатно.
Он попробовал другой подход. Открыл браузер и вызвал сайты, на которых она бывала, — печальный любовник, посещающий любимые места своей прежней пассии. Блоги, на которых она размещала посты, форумы, которые она могла посещать. Ничего особого это ему не дало. Рецензия на книгу, которую она читала незадолго перед тем, как оставить его. Что-то о ювелирном деле на форуме медиевистов. Он попытался было читать, но эта терминология ни о чем ему не говорила. С июля — времени ее ухода от него — там не появилось почти ни одного поста. Совпадение? Может быть, расставание с ним сильно повлияло на нее, вот только она виду не подавала. Эта мысль странным образом успокоила его.
Тут ему пришла в голову мысль забраться в одну социальную сеть, которую она тоже посещала. Как и многие, она зарегистрировалась, целых две недели без устали писала посты, призывая друзей присоединяться, но потом решила, что в жизни есть занятия поинтереснее. Насколько было известно Нику, она так больше и не заходила на свой блог. Но теперь он обнаружил, что она побывала там совсем недавно: на самом верху страницы, в окошке, где пользователи могли оставлять лаконичные, в пару строк сообщения о том, чем занимаются, он прочел:
Джиллиан Локхарт
грозит смертельная опасность
(последняя запись 2 января, 11:54:56)
Что это было такое — еще одна шутка? Она специализировалась на подобных мелодраматических преувеличениях. Но еще она любила двусмысленность иронии, слова, которые одновременно были правдой и неправдой. Она дразнила вас возможностями, но никогда не давала ответов.
Ник допил остатки коктейля. Воздух в пустой соломинке забулькал, захлюпал.
IV
В детстве я видел, как заживо сожгли двух человек. Это было во Франкфурте, в одном дне пути от Майнца. У отца были там какие-то дела на Веттерауской ярмарке, и случилось это три месяца спустя после происшествия на монетном дворе. Он пребывал в веселом настроении, смеялся вместе со своими компаньонами над лавочниками и калеками, тащившимися по дороге. Я тоже смеялся, хотя и не понимал их шуток.
По мере нашего приближения к городской площади толпа становилась все плотнее, но отец всей массой своего тела и с помощью палки протолкался в передний ряд, а потому я видел все, и никто мне не мешал. Глаза у меня от возбуждения были широко распахнуты, потому что я не понимал, какое зрелище может привлечь столько народа. Я надеялся увидеть танцующего медведя.
Виселица стояла в середине площади, как косяк невидимой двери. Но я даже в свои юные годы знал, куда ведут эти двери. Под ними лежали кипы соломы. Мне захотелось заплакать, но я знал, что отец не позволит мне этого.
Два пристава вывели преступников из толпы. На одном был длинный черный балахон и белый колпак, на котором были нарисованы несколько чертей, держащих знамя с надписью «Ересиарх» — глава еретиков. Другой шел с обнаженной бритой головой, его щиколотки и запястья были скованы цепью.
— А что он сделал? — спросил я.
— Этот человек был мастером на монетном дворе, — сказал мне отец. — Он выпускал монеты пониженной ценности, как недобросовестный пивовар, который разбавляет пиво водой. — Он присел рядом со мной и вытащил гульден. Повертел его в пальцах, и золотые зайчики заиграли у меня в глазах. — Что ты видишь?
— Святого Иоанна.
— А на другой стороне?
— Герб принца.
Отец одобрительно улыбнулся. Сердце у меня возрадовалось.
— Святой и принц. Власть Бога и власть человека. Два столпа нашего мира.
Он показал на мастера монетного двора. Приставы пристегнули его руки к железному крюку в левой части перекладины, а теперь пытались пристегнуть его закованные цепью ноги ко второму крюку в правом конце. Один из приставов поднялся, посадив себе на плечи приговоренного, а другой помогал ему, сев на корточки и подталкивая снизу, чтобы облегчить подъем. Толпа засвистела, послышались одобрительные выкрики.
— Против кого он согрешил, Хенхен?
— Против принца, отец.
— И?
— Против Бога.
Он облизнул толстые губы и кивнул.
— Если чеканка монет не поддерживается на идеальном уровне… если в монетке не хватает хотя бы одного грана, то никто не будет ей доверять и божественный порядок разрушится. Хотя бы одного грана, — повторил он.
Наконец два пристава на виселице сумели растянуть мастера монетного двора между крюками, словно тушу на вертеле, чтобы он горел дольше, перед тем как умереть. Еретику повезло больше: его привязали вертикально к столбу, где пламя должно было быстро его поглотить. Поэтому я сделал вывод, что его преступление менее злостное.
Бейлифы принесли дрова из углов площади и положили их на солому. Приставы попрыскали на них маслом из фляги так, чтобы немного попало и на преступников. Магистрат забрался на возвышение и зачитал обвинения, написанные на большом свитке с печатью. Я не слышал его слов, но отец с немалым удовольствием повторял их для меня. Еретик, мол, отрицал, что Христос — Сын Божий, а церковь — путь к спасению. Что он призывал церковь отдать ее собственность. Что он в полночь, прибегая к черной магии, вызывал самого Люцифера, в вино причастия подсыпал прах мертворожденных младенцев, предавался блуду на алтаре и совершил кровосмесительный акт со своей сестрой. Глядя на этого по виду добродушного человека с выпирающим кадыком, трудно было поверить во все это, но, как говорил отец, дьявол надевает маски, чтобы обманывать нас. Наверное, я должен был слушать внимательнее.
Собирались облака, усиливался ветер. Факел в руке пристава разгорался все ярче, а день становился все темнее. Приговоренные истерически читали молитвы. Лицо магистрата побагровело — он пытался перекричать рев животных, звон колоколов и крики толпы. Закончив, он сразу же спрыгнул с возвышения и дал знак приставам поджигать.
Огонь занялся за считаные мгновения, принялся плясать на сваленных горкой дровах, лизать тела несчастных наверху. Еретик умер мгновенно. А может, потерял сознание. Фальшивомонетчик продержался дольше. Я видел, как пламя вгрызлось в его одежду там, где на нее попало масло, и впечатление создалось такое, будто пламя пожирает его изнутри, а не снаружи. Его вопли и треск огня смешались с криками толпы.
Я почувствовал удар по спине и оглянулся. Это был мой отец. Его кривые ноги были широко расставлены, глаза обращены к небесам, лицо горело праведным гневом, а его палка молотила по моим плечам, вбивая в меня память о происходящем.
Мне и после этого доводилось видеть, как сжигали других людей за их непомерные грехи. И каждый раз некая малая часть моей души сжималась от сочувствия к ним.
V
Даже в Нью-Йорке погода может тебя достать. Ника разбудил дождь — ледяные иглы молотили по окну. Он перевернулся, чтобы еще несколько секунд понежиться в тающих объятиях сна. Но вдруг вспомнил.
Глаза его мигом раскрылись. Часы на прикроватном столике показывали без десяти одиннадцать, хотя за окном стояла темнота и определить время было невозможно. Неудивительно, что он проспал. Он резко поднялся с кровати и подошел к открытому ноутбуку на полке у окна. Он оставил его включенным на ночь и даже звука подбавил на тот случай, если она вызовет его еще раз. Никаких вызовов не поступало. Он посмотрел почту, даже не потрудившись выкинуть спам, но и там ничего не было. В висках запульсировала боль. Ему захотелось выпить кофе.
Увидев Брета, он понял, что встал слишком поздно. Приятель, снимавший на пару с ним квартиру, сидел в вальяжной позе на стуле и одной рукой стучал по клавиатуре, а в другой держал подсохший кусок вчерашней пиццы.
— Ты чем там занят?
— Капчи,[1] — проговорил Брет с полным ртом пеперони. — Этот сайт за каждую сотню капчи выдает бесплатную порнуху.
Когда машины завоюют эту планету, подумал Ник, Брет будет их пятой колонной. Он питался всякой падалью — паразит, обитающий на самом дне Интернета. Он находил адреса электронной почты для спамеров, вздергивал цены на онлайновых аукционах, рекламировал преимущества сомнительных лекарств или, как теперь, расшифровывал написанные враскоряку символы, с помощью которых веб-сайты блокировали автоматическую регистрацию; Брет за несколько центов был готов делать что угодно. Если бы существовало влиятельное сообщество, выступающее против Интернета (а Ник полагал, что такие сообщества где-то существовали), то Брет был бы для этих людей идеальным образцом всего недопустимого. Ник толком не понимал, почему стал на пару с Бретом снимать эту квартиру.
— Ты куда это намылился ночью? — пробурчал Брет. — Сутенер вызывал?
Ник направился к кухонному столу и включил чайник.
— Я получил письмо от Джиллиан.
— Мм… — Брет облизнул жирные пальцы и потянулся к мышке. — Она что, вернулась?
— Я думаю, она в Европе.
— Сотенка. — Брет кликнул мышкой. Символы исчезли, и на экране появилась пара сладострастно обнимающихся обнаженных женщин, на их лицах с приоткрытыми ртами застыло выражение наслаждения. — Она хорошенькая.
Ник плеснул кипяток на молотый кофе, но потом решил, что не может ждать. Он выпьет кофе в забегаловке на углу.
— Я ухожу.
Брет помахал ему на прощание. Пицца колыхалась в его руке, как дряблая кожа.
— Я буду здесь.
Ник проехал на метро по линии «А» до Сто девяностой улицы и вылез на Форт-Вашингтон-авеню. Дождь перешел в мелкую морось, которая проникала ему за воротник, доставала до самых костей. В последний раз он был здесь в разгар лета, когда пышные кроны деревьев погружали улицу в тень, а ребятишки гонялись друг за другом с водяными пистолетами. Он тогда купил Джиллиан мороженое в киоске «Гуд хьюмор». Теперь листья облетели, улицы опустели. На сером холме перед ним над лесом возвышалась каменная башня средневекового монастыря — фрагмент далеких стран и времен, возведенный в Верхнем Манхэттене. Музей «Клойстерс». За музеем склон опускается к Гудзону, а другой, обрывистый, берег теряется в тумане. Рев машин на мосту Джорджа Вашингтона висит в воздухе, как рокот отдаленного грома.
В музее не было ни души. Ник купил входной билет и направился к экскурсоводу, светловолосой даме, которая походила на коршуна, готового спикировать на посетителей. Брошка на ее лацкане напоминала бирку на экспонате: Манхэттен, середина XX века, вероятно, еврейские корни. Ее глаза засверкали, когда она увидела приближающегося Ника.
Он вытащил картинку, которую прислала Джиллиан.
— Вы это узнаете?
Глаза экскурсовода скользнули по листочку, с которого на нее глазели четыре медведя и столько же львов.
— Не знаю. — (Ник видел ее разочарование.) — Может, вам лучше поговорить с доктором Сазерленд.
— А где мне его найти?
— Ее. Она, вероятно, в зале единорога. — Она показала помещение за открытой дверью. — Пройдите до самого конца.
Музей являл собой странное место. Джиллиан называла его химерой: он состоял из соединенных в одно целое растерзанных частей других зданий, привезенных из Старого Света. Коридор в романском стиле вел в готический зал, испанская часовня расположилась рядом с домом капитула. Ник прошел по пустой аркаде, затем через дверь двадцатого века и оказался в удлиненной, тускло освещенной комнате. Стены ее были почти не видны за семью громадными гобеленами. Перед одним из них на коленях стояла молодая женщина и, подсвечивая себе чем-то вроде маленького фонарика, разглядывала нити. Над ней стая собак и людей с копьями окружили единорога, который насадил на свой рог одну из собак. Его глаза горели отчаянием.
Под ногой Ника скрипнула половица, и женщина вздрогнула.
— Доктор Сазерленд?
Вид у нее был такой, будто она сошла с черно-белой фотографии. Черные волосы, связанные сзади черной лентой, белая блузка, застегнутая до самой шеи. Единственное, что нарушало это бесцветие, — ее туфли, красной кожи, лаковые.
— Меня зовут Ник Эш. Извините за беспокойство… — Он помедлил. — Я друг Джиллиан Локхарт. — (Недоуменное выражение.) — Она работала здесь.
— Ах да. — Извиняющаяся улыбка. — Я работаю тут всего с октября. Я ее не знаю…
Судя по произношению, она была англичанкой.
— Ну да это неважно, не исключено, что вы все равно сумеете мне помочь.
Ник развернул листок и протянул ей. Он увидел, как засветились ее темные глаза.
— Мне это прислали вчера довольно таинственным образом. Я подумал, здесь кто-нибудь сможет растолковать мне, что это такое.
Она несколько секунд смотрела на картинку, губы ее беззвучно двигались.
— Пятнадцатый век. Гравюра с медной доски немецкого художника, видимо жившего в районе Верхнего Рейна. Датируется приблизительно тысяча четыреста тридцатым годом. — Она увидела недоумение на лице Ника и рассмеялась, смутившись. — Это игральная карта.
— А не должны на ней быть черви или бубны?
— Львы и медведи — это масть. — Она завела за ухо выбившуюся прядь волос. — Вообще-то, я думаю, масть называлась «хищные животные». Ранг карты соответствует числу животных на ней.
— Вы явно неплохо разбираетесь в этих вещах.
Она, снова смущаясь, пожала плечами.
— Да не очень. История искусств — факультативный курс. Я специализировалась на животной символике. А эти карты — они просто знамениты. Это практически один из первых известных нам примеров печати с медной доски.
— И кто их сделал?
— Это нам неизвестно. Большинство поделок средневековых мастеров не подписаны, и отсутствуют документы, по которым можно было бы выяснить их происхождение. Историки называют его Мастером игральных карт.[2] Есть и другие гравюры, которые приписываются ему по стилистическому сходству, но игральные карты — это главное, что сохранилось.
— А есть и другие?
— В Европе уцелело несколько десятков. Главным образом в Париже, кажется. Колода очень необычная, в ней пять мастей вместо привычных нам четырех. Олени, птицы, цветы, люди… — Она постучала ногтем по распечатке. — И хищные звери.
Последовала неловкая пауза. Глядя на распечатку, она отошла к свету, проливающемуся из витражного окна высоко в стене. Окрашенные лучи сквозь стекло выплеснулись на ее белую блузку, оставив на ней подобие раны. Перед мысленным взором Ника возникла свирепая физиономия перед камерой. Его пробрала дрожь.
— Вы можете мне это оставить? — спросила она, с любопытством взглянув на него.
Он помедлил.
— Конечно.
— Посмотрю, может, удастся узнать еще что-нибудь, когда закончу работу. — Она кивнула на гобелен. — А сейчас вы уж извините…
— Да, конечно.
Ник вытащил визитку из бумажника; когда она брала карточку, ее пальцы коснулись его — длинные, белые, с алыми ногтями. Она прочла.
— Цифровые криминалистические реконструкции?
— Я собираю отдельные части в одно целое.
Он давно выдумал эту фразу и пользовался ею, когда хотел произвести на кого-то впечатление. Теперь ему это показалось глупым.
Выходя из музея, он снова увидел экскурсовода. Просвещать ей по-прежнему было некого — посетители так и не появились, и она стояла в комнате, глядя, как струйки дождя стекают в сад по рифленым плиткам кровли. Через ее плечо смотрела на это и каменная статуя какого-то святого.
— Ну, вы нашли доктора Сазерленд?
— Она здорово мне помогла. — Он не был уверен, так ли это на самом деле. — Но я хотел вас спросить кое о чем. Вы здесь давно работаете?
Она чуть подтянулась.
— Семнадцать лет.
— Вы знали Джиллиан Локхарт? Она здесь работала.
Поделиться книгой: