Победа инженера Корсакова

— Аркадий Сергеевич, — оказал он, косясь на Николая, — звонили из третьего — забракована головка. Я подозреваю, что они испытывали ее с пристрастием.

— Я знаю, — сказал Ильичев, — они будут ставить бандаж.

— Аркадий Сергеевич, опять лишние килограммы. И сборка мотора задерживается. Они срывают весь график. Это форменный саботаж. Они пользуются тем, что…

— Аника-воин, закрой рот, переведи бригаду на охлаждение и познакомься, — прервал его Ильичев. — Товарищ Корсаков — автор регулятора, Совков — предводитель молодежной бригады сборщиков.

— Вы все шутите, Аркадий Сергеевич, а наши обязательства трещат, — расстроенно сказал Совков, здороваясь с Николаем. — Мы хотели завтра испытать мои крепления, а теперь… — он махнул рукой.

— Трещат? — угрожающе переспросил Ильичев. — Придирался к первому цеху из-за пустяка и заставил помочь сварщикам — выиграл два дня; думаешь, не знаю? Электрики силовую проводку кончили? А ты кричишь, что кабеля нет, а сам тайком поставил их на контрольную.

— Ну, как вам нравится наша «дедуся?» — спросил Совков у Николая, спеша перевести разговор на другую тему.

Ильичев удовлетворенно рассмеялся.

— Да ты покажи ее сначала.

Совков сконфуженно постучал себя пальцем по лбу и, взбежав на лесенку, пригласил их следовать за собою.

— Какое странное прозвище — «дедуся», — сказал Николай.

Ильичев прищурился и, любовно кивая на Совкова, рассказал, что на митинге, перед началом строительства машины комсомольцы заявили: «Дадим ей другую скорость», — вот и пошло сокращенное: «дедус», «дедуся».

Ильичев показывал свою машину с увлечением, не скрывая горделивого восхищения. Он как бы заново переживал еще не остывшие волнения споров, затаенные в каждой незаметной детали, и все, что казалось сейчас таким очевидным и единственно правильным, оказывалось результатом долгих, мучительных поисков. Громадные, неслыханные до сих пор скорости требовали незнакомых для технологии давлений, температур, напряжений, точностей обработки; металлурги варили особые жароупорные стали, механики разработали новые виды подшипников, новую смазку, новые насосы, новые методы исследования вибрации; человеческая мысль оказывалась на таких скоростях слишком медленной, неспособной управлять, — нужна была новая современная автоматика. Сотни, тысячи людей, десятки заводов и лабораторий создавали эту машину, создавали заново, ибо все то, что имелось в мировой технике, становилось устаревшим при переходе на эту новую качественную ступень.

Совков, пользуясь каждой паузой, вставлял в рассказ Ильичева имена своих такелажников, сварщиков, слесарей, и Николай поражался, сколько блестящей выдумки вкладывали в свой труд люди этих профессий, казавшихся ему прежде простыми и бездумными.

Дотрагиваясь до какой-нибудь детали, Ильичев ласково поглаживал ее зеркальную поверхность кончиками пальцев, а Совков по-хозяйски похлопывал кулаком, словно заодно проверяя ее на прочность и подгонку.

— Вот, — сказал он, указывая Николаю на густо закрашенный суриком «приливчик», — здесь будет стоять ваш регулятор.

Николай присел на корточки, осмотрел хорошо знакомое по чертежам место. Здесь он был у себя. Придирчиво проверил соседние приборы, основание, заглянул в каждую щелку. Хотелось представить себе заранее нрав своих соседей — не слишком ли у них высокая температура, а что будет, если лопнет одна из бесчисленных трубок, не зальет ли регулятор… Он забрасывал Ильичева и Совкова вопросами, что-то записывал, опять опускался на колени и все медлил, тянул, жалея покинуть свой уголок. Он сделал несколько замечаний Совкову о расположении питательной сети. Совков начал было спорить, Николай настаивал, ссылаясь на инструкцию. Совков оглянулся на Ильичева и, увидав непроницаемо-холодное выражение его лица, неохотно поставил мелом крест сбоку от «приливчика», нещадно ругая вполголоса какого-то арапа Петра Великого.

Отныне все заботы и беспокойства шумливого бригадира сборщиков стали близки и понятны Николаю. Он волновался вместе с Совковым и Ильичевым за негодную обмазку электродов; подошел начальник цеха — пожаловался Ильичеву на большие допуски колец, и Николай нетерпеливо ждал решения Ильичева — отправлять их назад или подгонять на месте. Из всех этих больших и мелких неполадок, тревог складывалась судьба машины, а значит — и судьба регулятора. Он не заметил, как стал звеном в общей цепи. Он зависел от всех, и все от него.

Вытирая промасленные руки ветошью, они прошли в стеклянную конторку диспетчера. Присели закурить.

— Все знают, что дает лишний процент скорости, и мало кто себе представляет, чего это стоит, — задумчиво сказал Ильичев, и Николай заметил, какие у него усталые, красные от бессонницы глаза. — Когда писатель пишет книгу, он с полным правом ставит сверху свою фамилию. Следовало бы ввести такой обычай и в технике. Построили хороший дом — на нем прибить доску: «Сей дом строили архитектор такой-то, каменщик такой-то, столяр такой-то» — всех творцов, лучших творцов упомянуть. И на этой машине, — он кивнул в сторону цеха, — написать, что создали ее «литейщик Косов, профессор Синельников, бригадир Совков, инженер Корсаков, токарь Глазунов и конструктор Ильичев». Да, да, вы не смейтесь. Это уже не моя машина. Если бы все они делали только то, что имеется в чертежах и расчетах, тогда это была бы машина Ильичева, а так мне приходится потесниться. Все, что получится сверх расчетной скорости, будет принадлежать им.

— Какое вы ожидаете повышение скорости? — медленно спросил Николай.

Ильичев развел руками.

— Поверьте мне, не знаю. Что ни день — все мои расчеты рушатся. Только сяду прикидывать — сообщают какую-нибудь новость. Вот Совков свое крепление компрессора предложил, и, должен сказать, отличное крепление. Через недельку, думаю, все должно улечься, тогда назову вам новую цифру. Во всяком случае, не меньше чем плюс двадцать — двадцать пять процентов.

Николай опустил голову. «Вот оно, наконец-то, пришло!» — пронеслось у него в сознании.

Ильичев смотрел на него пристально, изучающе, как доктор на больного.

— Николаи Савельевич, а как у вас дела?

Николай пожал плечами. Он не мог ответить ничего определенного. Никто не предполагал, что от регулятора потребуются скорости большие, чем в ТТЗ. И вполне вероятно, что регулятор «захлебнется» в области высоких скоростей. Во всяком случае, по возвращении в институт Николай немедленно проверит, что можно будет выжать дополнительно…

— Да, — протянул Ильичев. — ТТЗ составляли скучные люди, люди, лишенные воображения. Слишком поздно мы спохватились. Я, признаться, надеялся, что вы подправите нас и предусмотрите запасец.

Николай встряхнул головой.

— Есть выход, Аркадий Сергеевич! — воскликнул он и, не в силах больше сдержаться, рассказал о своей идее.

— Чудесно! Чудесно! — повторял Ильичев, увлеченный его азартом.

Вдруг он отодвинулся от Николая и сказал жестким, злым голосом:

— Какого же чорта вы до сих пор молчали? — Он сжал свою бороду в кулак. — Впрочем, все равно, теперь все пропало. Чтобы оформить новый заказ через Москву, надо месяц, не меньше.

— Неужели вы думаете, что институт остановится перед… — запальчиво начал Николай и запнулся, вспомнив Арсентьева.

— Не думаю, а знаю. Сколько вам надо, чтобы кончить вашу модель?

— Месяца три.

— Вот видите. Добивайте-ка лучше американца.

— Чтобы на вашей доске создателей машины вы записали вместо Корсакова мистера Харкера? Нет, Аркадий Сергеевич, не выйдет. Не выйдет! — повторил Николай, весь словно ощетинившись. — Я в институте добьюсь своего, теперь меня ничто не остановит.

— Ладно, — подумав, сказал Ильичев. — Давайте попробуем. Я ваш союзник.

Уже в машине, по ту сторону заводских ворот, Николай вспомнил про Тамару. Впервые он забыл про нее, и именно тогда, когда она была где-то рядом!

В тот же вечер, оставшись один в лаборатории, Николай испытал регулятор на повышенную скорость. Он старался быть беспристрастным. Трижды снимал он основную характеристику, и трижды кривая отмечала на высоких скоростях недопустимый разброс точек.

— Можно что-нибудь исправить? — спросил он себя. — Нет, не представляю. А все же? Забудь о своем приборе на время. Нет, видно, Александр Константинович был прав: регулятор исчерпывает себя. Каждый самолет имеет свой потолок. Выше себя не прыгнешь.

Он выключил установку. Стоя перед регулятором, презрительно оттопырив верхнюю губу, он обратился к нему с короткой речью:

— Что, брат, не вышло? Молчишь? Дурак я был, что потратил столько времени на тебя. Я знаю, что за тебя кое-кто поборется, но я тебя доконаю. Чтобы ты пролез на машину будущего? Ни за что. Оставим тебя здесь, как памятник наших ошибок.

Следовало обстоятельно подготовиться к завтрашнему сражению с Арсентьевым. Он набросал перечень необходимых материалов для своего регулятора, календарный план, программу испытаний. Закончил в полночь. Поднялся из-за стола, потянулся до хруста в костях. Уходить не хотелось. Словно из далекого путешествия вернулся он в родные места. Вязкое оцепенение последних недель исчезло. Насвистывая, прошелся он вдоль высоких стеклянных шкафов. Ему представлялось, что рядом идет Тамара. Он взял бы ее за руки. Родная, любимая девочка с диковатыми зрачками. В старое время к ногам возлюбленных рыцари слагали драгоценные камни, золото, меха. Нелепые и смешные рыцари. Вот оно истинное богатство — смотри, Тамара!

На полках, теряясь в полутьме, рядами выстроилась армия приборов. Верные друзья, они приветствовали его возвращение, празднично поблескивая радужными переливами призм, воинственным сверканием латунных клемм, винтов, благородными бликами полированных футляров.

Как в настоящей армии, здесь были передовые отряды разведчиков — безответные работяги в потрепанных, расцарапанных коробках: простые амперметры, омметры, логометры, магазины сопротивлений, мосты, — они первыми вступали в бой, прощупывали, уточняли обстановку. Потом им на помощь спешили точные миллиамперметры, осциллографы, электрометры. И уже в разгаре сражения поднимались с атласных подушек важные, высшего класса точности гальванометры, фотометры, эталоны, потенциометры.

Если бы ты знала, Тамара, про увлекательную романтику каждодневных битв, разыгрывающихся в тиши лабораторий! А сколько поэзии таилось в метком и красочном техническом языке! Стоило только вслушаться в причудливые сочетания слов — шлейф осциллографа, каскад усиления или следящая система, коронный разряд, ливни электронов… — Из таких слов слагаются: поэмы!.

И если бы перевести сейчас на этот высокий язык его мысли, они, примерно, звучали бы так:

«…Одну строку в этой поэме должен написать я. И вовсе не для того, чтобы оправдаться перед тобою или завоевать твою любовь. Может быть, нам не суждено встретиться больше. Мне просто хочется, чтобы мы с тобою с каждым днем становились счастливее…»

На белом листе бумаги методично, один за другим выстраивались шалашики. Ровный строй лагерных палаток, скучный и однообразный. Карандаш чертил их, не допуская никаких отступлений. С каждой фразой Николая на бумаге прибавлялся новый шалашик.

Знакомая и, в сущности, безобидная привычка Арсентьева сейчас мешала сосредоточиться.

«Хоть бы придумал что-нибудь другое», — раздраженно подумалось Николаю.

Когда он кончил говорить, Арсентьев аккуратно подвел тоненькую черту под шеренгой шалашиков.

— Во-первых, я не могу принять на себя решение, — начал он ровным голосом, — столь серьезного вопроса, имеющего скорее административный, чем технический, характер и выходящего поэтому за пределы моей компетенции. — Карандаш поставил римскую цифру I, обвел ее скобкой и передвинулся на строчку ниже.

— Во-вторых, мнение мое, предварительное, повторяю — предварительное, складывается так: «А» — ТТЗ выполнено. Подождите, — карандаш предупредительно приподнялся, — возможно, это для вас является моментом формальным, но ведь и его надо учитывать; «Б» — ваше предложение представляет самостоятельную тему, со всеми последствиями относительно средств и времени, и «В» — я до сих пор имел основание надеяться, что вы стремитесь вернуться к вашей прежней теме. Поэтому я предполагал оставшиеся мелочи поручить Анне Тимофеевне и Песецкому, а вам буквально с завтрашнего дня дать возможность продолжать работу с Родиным.

Он приподнял веки и, отечески улыбаясь, напомнил.

— Я-то ведь попрежнему беспокоюсь за вашу диссертацию. Вам давно, давно пора, — смотрите, Агарков обгоняет вас.

Николай недоумевал: «Что это он — в самом деле заботится или угрожает?»

Поблагодарив Арсентьева, он напомнил, что если институт не решится отказаться от американского образца, то подведет весь коллектив Ильичева.

— Ильичев также сторонник нового варианта.

— Каждый должен, прежде всего, заботиться о чести своего коллектива. Взявшись сгоряча за вашу модель, мы можем опозорить институт.

— Леонид Сергеевич, почему вы не верите, что мы оправимся с ней? Ведь вы смотрели мои наброски и не нашли никаких принципиальных возражений.

Тень снисходительной улыбки пробежала по лицу Арсентьева.

— Вы желаете знать, почему я не верю? Пожалуйста! Фирма Сперфи существует пятьдесят лет, это превосходная фирма, вы пользовались ее приборами и могли убедиться. Она не могла создать до сих пор совершенный регулятор высоких скоростей. Фирмы с мировым именем «Д. Е.», «Е. С.» безуспешно бьются над этим вопросом последние годы. Будьте уверены, они не так-то просто уступают рынок своим конкурентам. Что, вы думаете, там в лабораториях сидят идиоты? Вы недооцениваете наших противников, Я знаю сам, что в теории мы во многом идем впереди. Но техника приборостроения… — Арсентьев огорченно пожал плечами. — Я ученый и считаю себя обязанным смотреть на вещи объективно.

— Леонид Сергеевич, если бы даже и существовали на свете объективные ученые, то я не хотел бы быть в их числе. Я пристрастен к нашей науке. Я объясняю ваше неверие…

— Преклонением, — тонко усмехнулся Арсентьев. — Чрезвычайно ходкий термин.

— Нет, это причина, а следствие хуже — беспринципность. Вас беспокоит только то, что, признавая негодность изготовленного регулятора, вы ставите под сомнение свой авторитет начальника отдела.

Ничего не изменилось на замороженном лице Арсентьева, только карандаш дернулся, разрывая бумагу.

— Признателен вам за столь любезный психологический анализ, и коль скоро для вас мой авторитет померк, то продолжение нашего спора можете перенести к главному инженеру. Кстати, если вы вдумаетесь в ситуацию, то поймете, что при этом прежде всего пострадает авторитет непосредственного руководителя бригады.

Николай настоял перед Поляковым, чтобы вопрос решался в присутствии Анны Тимофеевны и Песецкого; он не считал себя вправе обойти их, они были заинтересованы в судьбе прибора не меньше его.

Арсентьев пригласил также Агаркова, аспиранта, занимавшегося вопросами регулирования…

На протяжении всего рассказа о своем посещении завода Николай очень волновался. Хотелось передать ощущение напряженного груда, описать цех, залитый огнями сварки и прожекторов, стоящую посредине цеха «дедусю», и этот выкрашенный красным суриком «приливчик», ожидающий их регулятор, огорченное лицо Ильичева, — добиться того, чтобы слушатели ощутили весь великолепный взлет мыслей сотен советских инженеров, затаенный в каждой детали машины. И он не находил слов. Язык казался беспомощным, выражения бедными, тусклыми; чудесная картина оставалась невидимой для слушавших его людей.

«Отвезти бы их туда, что ли», — с тоской подумал он. Он приколол к стенке чертеж скелетной схемы своего прибора, положил перед Поляковым расчеты, календарный план, спецификацию. Не избегая сомнительных мест, он честно предупредил о предстоящих трудностях. Взглянув на старательно записывающего что-то в блокнот Арсентьева, он подумал, что, может быть, не следовало раскрывать целиком своих карт, и решил заранее отпарировать возражения Арсентьева.

— Ни одна заграничная фирма не была поставлена перед необходимостью создания регуляторов больших скоростей, потому что там не существует машины Ильичева или ей подобной, — сказал он, глядя в упор на Арсентьева. — Там могут, конечно, сделать такой регулятор, но вы правы, Леонид Сергеевич, им нужны для этого годы, а мы можем сделать его за месяцы. И знаете почему? Потому что у нас это дело не трех, четырех, пятнадцати фирм, хотя бы и конкурирующих между собой. У нас это дело прежде всего нашей ответственности перед страной, перед партией, перед будущим всего нашего народа и каждого из нас.

— Это уж из области агитации, — шепнул Арсентьев Агаркову так явственно, что все услышали.

— Ну, что скажете, товарищи? — удрученно спросил Поляков. Видно было, что необходимость вмешаться в это запутанное дело крайне тяготила его.

Песецкий шумно вздыхал, яростно грыз ногти и что-то быстро-быстро шептал на ухо Анне Тимофеевне. Агарков, придвинув к себе листки расчетов, недоверчиво перелистывал их.

— Разрешите мне, — сказал Арсентьев. Умело вкрапливая в свою речь осторожные оговорки, — «как я могу судить», «насколько мне кажется», «если позволите утверждать», — он похвалил намерение Корсакова. Сделал он это так, что от слов его всем стало неудобно, точно он вынужден был оправдать какую-то глупую выходку своего проказливого ученика.

Впечатление это усилилось при упоминании о сомнительных местах. Собственно, это были сомнения самого Николая. Тем не менее, старательно собрав их вместе, Арсентьев сумел создать впечатление удручающее. В его изложении они звучали настолько серьезно, что заслонили собой всякую надежду на успех. Арсентьев притворно пытался было замазать некоторые из них, но делал это нарочито неумело и сам сконфуженно разводил руками.

Он оперировал словами самого Николая, искусно перекраивая их по-своему, окрашивая другой интонацией.

Это был явный противник, и злиться на него было неразумно. Наоборот, следовало учиться у него выдержке и спокойствию, хотя приемы он употреблял некрасивые.

— Какой прохвост! — сквозь зубы твердил Николай. — Какой прохвост!

Совершенно неожиданный удар нанес Николаю Песецкий. Он утверждал, что регулятор Харкера можно приспособить для больших скоростей, — если не на двадцать пять процентов, то, во всяком случае, на десять-пятнадцать процентов выше заданной. Он горячо и обиженно упрекал Николая во вредном оригинальничаньи и прямо заявил, что последнее время Корсаков забросил руководство работами.

Его слушали сочувственно. Даже Николай понимал, что значило для Песецкого зачеркнуть всю свою выдумку, все свое изобретательство, вложенное им в регулятор.

Красивое лицо Песецкого побледнело, он перегнулся через стол, к Николаю.

— Вы, вы сами виноваты! Сегодня предлагаете одно, завтра другое. Почему вы за все время не поделились с нами вашими опасениями? Сами заварили кашу, а мы расхлебывай. Как вам не стыдно!

Поляков успокаивающе постучал по мраморному стаканчику письменного прибора. Закинув ногу на ногу, Агарков добродушно заметил:

— Может быть, и впрямь займемся старым регулятором?

— А что, если на заводе добьются увеличения скорости не на пятнадцать, а на тридцать процентов? — тихо опросила Анна Тимофеевна.

Поляков потер переносицу.

— Дорогая Анна Тимофеевна, как говорят — «если бы, да кабы»… Давайте смотреть на вещи практически. Мне звонил Ильичев; толком он сам еще не знает, какой процент увеличения получится. Просит подождать недельку. Если мы пойдем на поводу у заказчика, то с каждым объектом у нас будет получаться такая ерунда. Для нас ТТЗ — государственное задание. Мы его выполнили? Выполнили. И досрочно. Зачем же мы будем лишать институт права отрапортовать министру? — Он замялся. — Тут еще одно щекотливое обстоятельство, — как известно, полагается премия за досрочное окончание темы. Бригада премию заслужила. Как прикажете с премией?

Вопрос был настолько неуместен, что всем стало неловко.

— Об этом не стоит беспокоиться, Пал Палыч, я лично отказываюсь! — угрюмо сказал Песецкий.

— Хорошо, хорошо, — согласился Поляков. — Допустим, мы уладим все эти щепетильные дела. Остается самое серьезное, то, о чем говорил Леонид Сергеевич, — и он стал долго и нудно доказывать нереальность затеи Корсакова. — Поймите меня, ради бога, правильно, Николай Савельевич! Я не могу насильно заставить работать с вами людей, не верящих в ваш успех. Речь идет о репутации каждого. Пока что, все это, — он кивнул на чертежи, — отсебятина, пусть полезная, умная, но отсебятина. Поэтому я бессилен помочь вам.

— Я лично наотрез отказываюсь участвовать в этой авантюре, — сказал Песецкий.

Поляков укоризненно замотал головой:

— Ну зачем так? — Он не переносил грубостей.