РАССКАЗЫ ОБ ИНДЕЙЦАХ

Тихо выскользнул пёс из палатки и стал осматриваться, желая убедиться, что его никто не видит. Подозрительно потянул он носом в воздухе. А не случится ли чего-нибудь плохого с хозяином за время его отсутствия?

Всё в порядке! Он с трудом продвигался на режущем холодном ветру. Луна ярко светила, и в её лучах снег сверкал, как драгоценные камни.

Шунка был большим и очень сильным псом. Его чёрная, как смоль, шкура совершенно заиндевела.

Он побежал по следам своего хозяина. Ему попадались разные животные, но не одно не решалось напасть на него.

Наконец, он добежал до Озера Раковин и увидал стада бизонов. Они стояли, как огромные каменные глыбы, прижавшись друг к другу, и были уже не чёрными, а совершенно белыми от снега и инея.

Шунка присел и стал осматриваться. «Вот оно что!» – подумал он.

На рассвете Шунка скромно вернулся в хозяйскую палатку и застал Уапашу уже в сборах на охоту. Хозяин набил свои мокасины (которые он употреблял вместо чулок) бизоньим волосом, а на них надел ещё одни мокасины из бизоньей шкуры, мехом внутрь. Потом он надел тёплые меховые штанины, поправил лыжи и набил колчан стрелами. Пес лежал тихонько в углу, свернувшись в клубок и стараясь не привлекать внимания хозяина.

– Хо, хо, хо! Кода, энакани! Друзья, скорее, скорее! – послышался голос глашатая, сзывавшего на охоту. – Ранняя охота, самая удачная! А то на восходе духи животных могут улететь!…

Мужчины привязали к ногам лыжи. Есть было уже нечего, и потому они не теряли времени на завтрак.

Вскоре охотники пошли гуськом по следу разведчика, каждый в сопровождении своего верного пса. Не прошло и двух часов, как они дошли до невысокой горной цепи, граничащей на юге с Озером Раковин. Узкая полоска земли, почти разделяющая озеро на две части, была вся покрыта бизонами. Отдельные группы животных виднелись также вокруг в ущельях, между тёмными горными грядами. Охотникам было удобнее напасть на тех животных, которые находились на полуострове.

– Хечету, кода! Вот хорошо-то, друзья! – воскликнул кто-то. – Сгоним их по гладкому льду в топь и там уложим их побольше! Они нам так нужны!

– Хо, хо, хо! – подхватили все охотники.

– Для этого мы пустим наших собак, – заметил один старик. – Они напугают самок.

– Угх! Он как всегда прав, – сказал третий. – Они ведь тоже, как и мы, будут лакомиться их мясом. Пусть же помогут нам!

– Тош, кода! У нашего разведчика собака самая большая и самая умная. Пусть она и будет вожаком. Тем временем, мы переползём кверху с противоположной стороны и окружим бизонов на гладком льду и в болоте, – предложил кто-то.

Так и решили.

– У-у-у! – раздался хриплый голос Уапаши, призывавший к нападению.

С грозным воем и тявканьем подхватили остальные собаки этот клич. В один миг всё бизонье стадо пришло в страшное смятение. Одни бросились в одну сторону, другие – в другую. Большинство без цели кидалось в разные стороны. Лишь немногие попытались дать отпор, но снег был слишком глубок, чтобы гнаться за собаками. Это было возможно только на льду, где ветер сдул снег, но зато там было очень скользко. Обезумевшие животные ринулись на эту ненадёжную равнину.

Хлынувшие массами тяжёлые животные забежали слишком далеко, и многие попали в запорошенное снегом болото. Разведчик со своим верным Шункой вёл свору собак, с диким криком бросавшихся на животных. Когда стадо, в конце концов, перебралось на другой берег, довольно много бизонов, пронзённых стрелами, осталось лежать на ледяной поверхности озера, напоминая какие-то чёрные могильные холмы.

Это была охота на славу! «Ну теперь у нас снова есть еда, и мы не умрём с голоду до весны», – думали индейцы.

Громкий радостный крик разнёсся по берегу. Уапаша вынул нож и начал свежевать дичь, хотя оставшиеся в живых животные едва успели скрыться за холмами. Все собаки разбежались к своим хозяевам, и только Шунка остался со своим повелителем. Несколько человек устраивали лагерь в каньоне под деревьями. Там охотники хотели поесть перед возвращением домой.

Все с головой ушли в работу. С животных сдирали шкуры, а мясо разрезали на куски. Вдруг один из охотников заметил подозрительную перемену погоды и немедленно указал на это своим спутникам.

– Идет снежный буран, скорее в лес! – закричал он.

Одни слышали его слова, другие нет. Собрали хвороста, развели костёр и пожарили мяса. Каким вкусным показалось оно людям, полумёртвым от голода и холода!

Снежный буран уже бушевал. «У-у-у», – кричали тем, кто ещё не добрался до надежного укрытия. Один за другим появлялись охотники из густой снежной круговерти. Не было только Уапаши с его Шункой.

– Не беспокойтесь о нашем разведчике, – сказал предводитель охоты. – Он человек храбрый и опытный. Он, наверное, нашёл себе надёжное местечко, укрылся там и присоединится к нам после бури.

Затем все завернулись в одеяла и улеглись спать.

– Хо, хо, кода, друг, вставай! – так будил на другое утро первый проснувшийся охотник своих товарищей.

Как всегда после бури, в воздухе стояла полная тишина. Можно было даже различить топот белых степных зайцев сбегавших по склонам к прибрежным ивам в поисках пищи. В прериях весь растительный мир был погребён под глубоким слоем снега.

Койоты и большие серые волки выли, бегая по льду.

– Смотрите, смотрите! Голодные волки рвут бизонье мясо! Слушайте, слушайте! Шунка зовёт! Скорее, скорее, скорее! – раздавалось во всех сторон.

Все ринулись на озеро, одни скользя по гладкому льду, другие – по снежному насту. Там было очень много волков, в особенности – в нижнем конце озера. Слышался хриплый лай Шунки, а вместе с ним доносился и чей-то мужской голос. Казалось, что он шёл откуда-то из-подо льда.

Когда охотники добежали до одного места, где волки тащили две бизоньих туши, рядом с одной из них на землю упал Шунка. Охотники разрезали замерзшую шкуру и нашли внутри тёплое гнездо из сена и бизоньего волоса, в котором лежал совершенно невредимый Уапаша. Когда начался буран, он залез в одну тушу, а свою собаку втолкнул в другую. Но собака оказалась умнее хозяина и оставила себе, на всякий случай, выход. Охотник же сложил вместе края шкуры, и они крепко примерзли друг к другу, закрыв ему выход. Когда прибежали голодные волки, Шунка выскочил и стал отгонять их, насколько хватило его сил. Но им удалось протащить его хозяина вместе с тушей бизона через лёд. Бедная верная собака совсем не беспокоилась о себе, а защищала своего пленённого хозяина, пока не пришли охотники. Но они опоздали. Смертельно израненным упал наземь верный пёс.

Как только Уапаша вылез, он с тревогой воскликнул:

– Где мой Шунка, мой храбрый пёс?!

– Да, друг, – ответил ему печально один из охотников: – смотри, вон он лежит.

Хозяин опустился перед ним на колени и ласково стал гладить по голове.

– Увы, друг мой, ты уходишь от нас туда, где живут духи. Великая Тайна принимает всех. Надеюсь, что мы там встретимся!

Рано утром Уапаша отнёс своего верного пса на маленький холм, с которого открывался вид на озеро, и сложил вокруг него небольшой вал из камней. По индейскому обычаю, он посыпал снег красной краской и пропел прощальную песню. С того дня Лакоты называют это место Шунка Хамакапи, то есть Собачья Могила.

УИНОНА-ДИТЯ

– Чинто, уиджанна! Да, да, так и есть! Девчурка родилась! – сказала старая бабушка, взяв на руки и внимательно разглядывая маленькое нежное существо.

Старушка почти не смотрит на волосы и глаза, отливающие иссиня-чёрным цветом, но пристально вглядывается в тонкие черты лица крошечного создания.

– Ага, у неё нос предков! Губки тонкие, как лепесток, глазки блестящие, как зимние звёздочки, – говорит она, передавая закутанного в мех ребёнка другой бабушке.

– Токи! Да ведь она такая милая, что вечерняя звёздочка будет подмигивать ей, – улыбаясь, замечает другая бабушка.

– Ну, а как мы её назовём?

– Конечно, Уиноной – Перворождённой. Это имя принадлежит ей по праву.

– Ну, а может быть, оно ей совсем и не подойдёт. Пусть сначала докажет, что достойна носить это почётное имя.

– Тош-тош! Да-да! – поддакивает другая бабушка.

Так, незаметно для самой Уиноны, прошёл первый акт её индейского крещения.

Затем Уинону пеленают в кусок мягкой белой оленьей замши, на которую наложены нежные волокна цветка тростника, и укладывают в мешок из оленьей кожи, богато расшитый копытцами животных и иглами дикобраза и украшенный бахромой. Этот мешок прикреплён к доске. Эту роскошно украшенную детскую колыбельку* взваливают на спину второй бабушке, и почтенная женщина уходит с новорождённой из деревни в лес.

– Пойдём со мной, – говорит она младенцу. – Мы идём к деревьям, нашим отцам и матерям. Ты должна услышать их многоголосый язык, чтобы затем понимать всю свою жизнь. Я повешу твою колыбельку на утуху (дуб), а потом ты услышишь и любовные вздохи девушки-ели.

Так, согласно воззрениям краснокожих, Уинона была приобщена к Матери-Природе.

– Вот она, возьми её, – говорит старушка вернувшись с младенцем из леса.

Она передаёт девочку матери, сидящей под вязом. Мать имеет совершенно здоровый, свежий вид и как-то не верится, что она недавно подарила дочку храброму Четанске – Белому Соколу.

– У неё премиленькое личико, нежное и невинное, как у горностая, – ласково говорит бабушка.

Мать не произносит ни слова. Молча, почти благоговейно, берёт она на руки свою Перворождённую. Она вглядывается в нежное, как бархат, красное маленькое личико и плотно прижимает заботливо запеленатое созданье к своей груди.

Впервые она почувствовала себя матерью. Новая жизнь, новая надежда – связующее звено между ней и новым поколением!

Улыбка заиграла на губах матери, ведь она впервые поцеловала своё дитя. В глазах младенца, в его ротике она нашла то выражение, которое так любит в энергичном лице другого человека. Но такими мягкими и нежными сделала Великая Тайна эти черты на крошечном личике!

Несколько месяцев ребёнка называют Уиноной. Затем приглашают знахаря, чтобы тот дал при всех имя перворождённой дочурке Четански. За это он получает щедрый подарок – хорошего коня и бизонье одеяло с красивым рисунком. Кроме Уиноны (Перворождённой), девочке обычно дают ещё несколько других имён, но если девушка в последствии окажется достойной этого имени, оно сохраняется за ней на всю жизнь. Имя Уинона налагает на девочку много обязанностей. Носящая его должна быть добра, сострадательна, жалостлива, то есть обладать всеми добродетелями, которые необходимы для старшей в доме.

Глашатай обходит лагерь. Распевая песню, он возвещает о предстоящем обряде и приглашает всех на торжественное пиршество. Настоящие индейские крестины – крупное событие. Беднякам раздают много подарков и милостыни. Когда Уинона начинает ходить, об этом вновь объявляют во всеуслышание, и снова её родители одаривают подарками бедных. Всякое очередное событие в жизни ребёнка – его первые шаги, первое плавание в реке – служит в зажиточной семье поводом для родителей напомнить своему племени о его существовании. Отец и мать пользуются случаем устроить празднество и раздать подарки, когда их сын пустит первую стрелу из лука, а дочь самостоятельно сработает пару мокасин.

И вот Уинона получает второе имя – Татиопа, что значит – Её Дверь. Как и большинство индейских имён, оно символично и означает, что дверь её дома должна быть всегда гостеприимно открыта, и что этот дом должен привлекать к себе людей.

Обе бабушки, ухаживающие за ребёнком, рассказывают и поют ей песни о самых замечательных и выдающихся её предках-женщинах, в особенности же о сёстрах-близнецах, спустившихся со звёздного неба и ставших матерями. Все их колыбельные песни проникнуты чисто женскими чувствами, чтобы с самого раннего детства внушить Уиноне обычаи и обязанности индейской женщины.

Как только девочка подрастает и начинает играть в куклы, она с удивительным достоинством и серьёзностью изображает из себя мать. Она, как её куклы, одета маленькой женщиной. Платье делается из оленьей кожи и вышивается и украшается иглами дикобраза и длинной бахромой. Платье доходит ей до лодыжек. Краски изготавливаются различным образом из соков растений. За маленькое одеяло, которое она стыдливо натягивает на свои плечики и голову, поплатился жизнью какой-нибудь телёнок бизона или оленя. Одеяло мягкое и белое, кожаная сторона его украшена вышивкой, и на нём, по обыкновению, оставлены головка и копытца животного.

– Не забывай, дочурка, – говорит ей мать, – что ты такая же женщина, как я, только ещё маленькая. Подражай мне во всём.

В языке Лакотов существует даже особый женский диалект или наречие. Юная девушка очень стыдится, когда нечаянно употребит мужское выражение.

Мать изготовляет для дочурки, в малом виде, каждую домашнюю посудинку, каждый инструмент, употребляемый ею в повседневной работе. Вот маленький скребок из оленьего рога для подготовки свежих оленьих кож к дублению; вот скребок другой формы, тоже для дубления; вот костяной ножик и каменная ступка, служащие для размельчения вяленого мяса и размалывания сушёных диких вишен.

Мать склонилась над большой бизоньей шкурой. Она растянула её на земле, села на неё и ловкими, умелыми движениями соскабливает остатки мяса. А пятилетняя Уинона примостилась на уголке шкуры и тоже усердно скребёт и чистит её игрушечным скребком. Начнёт мать точить свой инструмент – девочка точит свой. Несёт мать воду (ведром ей служит высушенная сердечная сумка какого-либо животного) – крошка Уинона тоже тащит воду в каком-нибудь маленьком сосуде. Идёт мать за дровами – Уинона за ней и взваливает себе на спину несколько сучьев и веток. Свою детскую палатку Уинона устраивает точно так же, как мать свою большую. Таким образом, ребёнок уже до десяти лет вполне знакомится с окружающей его жизнью. Он привыкает смотреть на своё маленькое «я», как на составную часть своего народа, как на звено в цепи поколений. Но при этом он не работает свыше сил, и никто не принуждает его к труду. Его работа отвечает детскому инстинкту игры и является совершенно естественной. Такое воспитание весьма рано пробуждает в ребёнке стремление служить другим. Крошка Уинона чувствует себя счастливой, когда она может кому-нибудь что-либо дать или подарить; она счастлива, когда её любят, и не скупится на излияние собственной любви.

– Мама, я хочу быть такой же, как бобр, как муравей и паук, ведь бабушка говорит, что они самые прилежные, – щебечет девочка. – Бабушка говорит также, что я должна наблюдать пчёлку: у неё так много дочерей, и пока они работают и делают мёд, она не подпускает к ним ни одного мальчика.

– Верно, верно, – отвечает мать. – Нам хорошо, что они такие прилежные: мы часто берём у них их запасы.

– Но, мама, ведь это несправедливо, – замечает Уинона, – ведь они вовсе не хотят делиться с нами.

– Но если у пчелы так много мёда и она не хочет делиться с другими, значит она скупа. Правда, милая?

– Когда я вырасту большой, я буду помогать бедным. У меня будет большая палатка, и я часто буду приглашать к себе бедных стариков и старух. Мне кажется, что старые люди всегда голодны, и мы должны кормить их.

– Это правильно… Как мы с отцом рады, когда наша дочурка прилежная и хорошо работает. Подрастёт она – будет у неё хорошая палатка, которую она красиво уберёт. У ленивой женщины палатка маленькая и внутри всегда грязно. У её детей тусклые, скучные глаза, а муж почти всегда не в духе, – так серьёзным голосом наставляет Уинону мать. – Но, дитя моё, для того, чтобы создать себе уютный уголок, надо обладать ещё добрым сердцем, терпением и быть молчаливой. Кто много болтает, тот другим мешает, – заключает свои поучения мать.

Однажды заботливая мать построила маленькую прелестную палатку из кожи бизонёнка. Кругом, как раз под дымовыми клапанами и по обеим сторонам входа, она вышила красными иглами дикобраза кайму в виде небольших колечек. В каждое колечко она вшила кисточку из белого конского волоса. Таким же рисунком она украсила уголки дымовых клапанов и дверную заслонку.

Внутри палатки мать красиво расставила посуду из недублёной кожи, совсем такую же, какую употребляет в своем домашнем хозяйстве, и четырехугольные мешки из оленьей кожи, красиво расшитые синим и белым бисером. По обеим сторонам очага разостланы дублёные шкуры бизонёнка и молодого оленя. В палатке нет ни одной шкуры медведя, волка или дикой кошки – женская нога не смеет вступать на них – они только для мужчин и являются как бы символом мужских добродетелей. Много кукол всяких размеров и даже совсем маленькая бесколёсая повозка-волокуша прислонена к белой стене этой детской палатки. Молодой щенок может входить в эту палатку, дополняя сказочное царство маленькой женщины.

– Смотри, дочурка, содержи свой дом в порядке!

Теперь крошка может приглашать подруг в гости в собственную палатку. Бабушки смотрят за ними, никогда не оставляя надолго без присмотра своих питомиц. Маленькие гостьи приходят со своими рабочими мешками, красиво разукрашенными и вышитыми.

В мешках лежат мокасины и другие предметы одежды для кукол, над которыми девочки прилежно работают.

Пёстро раскрашенная кожаная посуда служит для пищи, и маленькие гости кладут туда всякие сладости. Эта часть игры, пожалуй, самая приятная для бабушки, так как дети потчуют её изо всех сил, как почётную гостью.

Уинона редко играет с мальчиками, даже с собственными братьями и родственниками. Даже в двенадцать-четырнадцать лет она почти не общается с ними. С самых ранних лет ей прививают скромность. У нас, Лакотов, наибольшим уважением пользуется та девушка, которая ходит, опустив голову, потупив глаза, и говорит тихо и очень мало.

Девочку с детства приучают заботливо ухаживать за своими длинными блестящими волосами, расчесывать их, заплетать и смазывать ароматными листьями, опущенными в масло. Её приучают обращать внимание на внешность и придают большое значение украшениям и красивой одежде. К счастью, её одежды никогда не выходят из моды, и раз приобретённые, остаются с ней навсегда, если только ей не приходится расставаться с ними по случаю какого-нибудь особо пышного торжества или приносить их в жертву в случае траура.

Когда девушка достигает такого возраста, когда она может вступит в брак, отец разрешает ей устроить для подруг «праздник девушек». В этом празднестве могут принимать участие только девушки безукоризненного поведения. Для девушки считается большим почётом, если она устраивает много праздников девушек или принимает участие в таких же празднествах, устраиваемых подругами.

Уже с пятнадцати лет Татиопа пользуется известностью, благодаря своим искусным вышивкам и изделиям, а также той щедрости, с какой она раздаривает их. Теперь её обыкновенно называют доброй Уиноной, милосердной Уиноной. Она поняла призвание женщины – вести хозяйство так, чтобы оно было достойно воина. Она поняла, что гостеприимство и милосердие являются высшим долгом женщины. С сознанием этих нравственных правил Уинона растёт и становится взрослой девушкой.

УИНОНА-ДЕВУШКА

Тёмно-синий небесный свод смотрит в небольшие отверстия густой зелёной лиственной крыши. Между рослой елью и стройной берёзой сидят на мягких оленьих шкурах две девушки Лакотов – Уинона со свой подругой Миниятой. Они разложили вокруг свои сокровища: на тонком листе берёзовой коры лежат окрашенные в различные цвета иглы дикобраза, а рядом – голенища мокасин, вышитые во все пестрые осенние цвета.

Уинона и Минията находятся в том возрасте, когда девушек заботливо скрывают от взоров братьев, родственников-мужчин и других юношей и держат их в монастыре густых лесов под густым покровом зелёных листьев. Здесь у девушки должны вполне развиться её женские качества и свойства. Предаваясь размышлениям, вдали от людей, она одна или с избранной ею подругой приобщается к таинственной силе самой Матери-Природы.

Уинона прекрасна красотой дикой лилии прерий, которая, блестя тёмно-красным и жёлтым цветом, выделяется яркой чистой окраской на горизонте долины и, как ребёнок, греется и нежится на солнышке; но взглянешь на неё – и она стыдливо поникает головкой. Обе девушки носят красивые свободные одежды из оленьей кожи и подпоясаны обычными широкими кожаными поясами.

– Давай станцуем ещё раз священный танец, – говорит одна другой.

Они сплетают венки из диких цветов и украшают ими свои длинные волосы. Медленно и плавно танцуют они вокруг берёзки и поют торжественные песни.

Но вот вдали на синем озере показался челн. Издали он кажется совсем маленькой точкой.

– Смотри, как сильно гребут! – восклицает Уинона.

– Совсем как форель, которая выскакивает из воды, – говорит Минията.

– Как бы они нас не заметили, хотя всё же хотелось бы знать, кто они такие, – невинно замечает Уинона.

Чёлн быстро приближается. Двое юношей сильно гребут лёгкими кедровыми вёслами.

Девушки вновь усаживаются за работу, словно они и не пели, и не танцевали, и не плели венков. Сидят себе смирно, прилежно вышивая мокасины и даже не перекидываясь ни единым словом. Они не хотят обращать на себя внимания, поскольку оба смелых воина уже подплыли к берегу. Воины вытаскивают чёлн на берег и заботливо прячут его в надёжном месте. Затем один из них достает длинный шест, и общими силами они вытаскивают из челна оленя. Животное имеет вид спящего. Его передние и задние ноги связывают, а затем несут на шесте.

Юноши действуют ловко и быстро. Вдруг они наталкиваются на спрятавшихся девушек. На мгновение, от неожиданности, они останавливаются, как бы без слов прося прощения за нарушенный покой. Девушки улыбкой прощают их, и они быстро уходят домой, в лагерь.

Индейская женщина, с её спокойными тихими манерами, является воплощением чести дома. Великая Тайна украшает женщину не более, чем мужчину. В мире животных самец получил рога, густую гриву или роскошное пёстрое оперение. Самка была создана простой, грациозной, скромной и милой. Жена является как бы основой чести и достоинства мужа. Она – источник жизненного счастья и домашнего благополучия. В этой незамысловатой мудрости простого дикого народа скрыт, по-моему, глубокий смысл.

Дочь вождя старых времён отнюдь не считала для себя унизительным работать по мере сил. Её ценили за умелость, ловкость и трудолюбие. Она работала не для того, чтобы копить себе богатства, а для того, чтобы приносить другим пользу и добро. Уинона умеет соскоблить шерсть со шкуры животного, выдубить её и в три дня выделать так, что из неё можно шить и вышивать различные вещи. У неё много разных инструментов из кости, которыми она превращает жесткую, невыделанную шкуру в мягкую, как бархат, кожу. Она искусно разрисовывает кожаные мешки и палатки и сама шьёт себе всю одежду.

Женщины Лакотов отличаются замечательным великодушием и щедростью. Уинона шьёт много мокасин и всякой другой одежды для своих родственников и бедных. Она гордится тем, что её брат всегда одет лучше других. Мокасины юного воина всегда составляют предмет особого тщеславия и гордости его родственниц.

Она сама одевается аккуратно и со вкусом, но обычно очень просто. Её одежда из оленьей кожи сшита с широкими, открытыми рукавами и вырезана у шеи, но не так глубоко, как бальные туалеты белых женщин.