Березовый компот

— Нет, спасибо, — Мальников встал, придвинул стул, на котором сидел, вплотную к столу. — Много работы.

И пошел к двери.

— А смешно получилось, как я вас спросил: “Вы курите?” — рассмеялся Александр Иванович вдогонку Мальникову.

 

Вечером снова устроился в совещалке. В гостиной было пусто. Слушать Юрку не хотелось. Посидел минут двадцать и отправился в номер.

Лифт в западном крыле оказался отключен. Их отключали по очереди в профилактических целях. Можно было пройти по коридору до другого лифта. Но Мальников вспомнил, что по окончании “Национального лидера” решил заняться фитнесом. В качестве подготовки неплохо бы побольше двигаться. И он отправился пешком.

Телецентр успел опустеть. В “стекляшке” операторской дежурный играл по Сети в “Новый Сталинград”. Перед входом в “жилую” зону охранник читал толстенный роман с кистенем и лаптями на обложке. Спустившись на первый этаж, Мальников свернул в узкий коридорчик, ведущий к душевым, которые примыкали к здешнему спортзалу. Возле сауны чуть не поскользнулся на влажной плитке. Схватился за ручку и тут же почувствовал, что кто-то толкает дверь с другой стороны. Он отступил, дверь открылась, из сауны вышла Таня. Мальников едва не выругался: всюду она… вот свет клином сошелся…

— Ой, Петр Валентинович! Не стукнула?

Стряхнув мокрые волосы набок, Таня шагнула в коридорчик.

— Не стукнули, — буркнул Мальников и собирался поскорее пройти дальше.

Но Таня стояла так, что обойти ее можно было, лишь вплотную прижавшись спиной к стене.

— Напарилась, прям не могу…

Махровый халат был запахнут небрежно, глубоко открывая ложбинку между грудей. Раскрасневшихся плотных грудей. В прорези брезентовых банных тапок выглядывали пальцы, удивившие Мальникова своей миниатюрностью и ухоженностью.

— Фух, здорово!

Таня склонила голову, двумя движениями скрутила волосы в жгут и выпрямилась. Халат распахнулся еще глубже.

— Спать, Петр Валентинович?

Таня согнула ногу, в разрез халата высунулось колено.

— Спать.

Пояс пополз, полы халата начали расползаться…

— Да что вы себе позволяете?! — закричал он.

В тесном коридоре собственный голос резко шарахнул по ушам.

— Что вы… А?!

Не обращая внимания ни на его крик, ни на распахнувшийся халат, Таня сделала веселые круглые глаза:

— Что?

— Что — “что”?! — выпалил Мальников. — Что, говорю, вы позволяете себе?

— Что позволяю? — она смеялась уже открыто — тихо, почти беззвучно.

Грудь у нее была отменна. Два сочных, слегка курносых, плода. Мальникову свело скулы от желания запихнуть эти плоды себе в рот.

Дальше все случилось само собой.

Дверь в сауну никак не хотела закрываться. Мальников плотно ее прикрывал, но каждый раз, неловко отнимая руку, сам же отпирал локтем.

— Ооой! Умора! — заливалась Татьяна. — Я сейчас от смеха кончу!

Разобравшись с дверью, Мальников ринулся к топчану, на котором уже разлеглась хохочущая Таня.

— Вот ты смешной. Ну, смешной. “Что вы себе позволяете, — передразнивала она. — Что позволяете…”.

 

Шоу приближалось к финалу. Участников всего двое: Авдеев и Суроватов. Один, насколько понимал Мальников, — русский националист, другой — за свободы и все такое. Участников-то двое, но на передачи стали приглашать уйму зрителей и всяческих “экспертов”. Телецентр во время выпуска очередного программного блока сделался похож на метро в час пик. Массовка перебивалась платным буфетом и кофейными аппаратами. Люди позначительней — бутербродными столами в пустующих гримерках и в совещалке. Наведывались и совсем уже крупные шишки, которым после эфира предлагался приличный ресторанный стол — и большинство из них от стола не отказывалось. Кухня зашивалась: ее штат оказался не рассчитан на нагрузку финального этапа “Национального лидера”. Пришлось даже в срочном порядке нанять двух дополнительных поваров.

Завертелось на полную.

Антон Григорьевич бросил свои попытки освоить матерщину и ругал монтажников длинными интеллигентными фразами. Монтажники злились, огрызались и просили не мешать им работать. После того как в прямом эфире “ВикиРусь” обвалились зрительские сиденья, да еще в секторе, в котором располагались прибалтийские гости, главреж принялся лично проверять все студийные декорации. По пятам за ним побитым псом следовал Вася, проглядевший некачественную сборку перед роковым эфиром.

Васю почему-то не уволили.

Зато после “конопляного” визита Мальникова в кабинет безопасника Вася перестал подмигивать и шептаться. Между ними повисло удушливое молчанье. Мальников догадался, что Александр Иванович сдал его Васе. Тупой старикашка!

Количество людей, отводящих от Мальникова глаза, достигло критического значения: Брагин, Антон Григорьевич, Вася. Да и безопасник частенько норовил сделать вид, что не заметил его или торопится. Все это злило и огорчало Мальникова — тем более что происходило именно тогда, когда он решил меняться и растить в себе победителя.

Поскольку наиболее напряженные фазы на кухне и в студиях не совпадали, Мальников, любивший в свободную минуту прогуляться по вотчине “смежников”, стал попадать в такие трудовые вихри, по сравнению с которыми срочное приготовление десяти блюд могло показаться чайной церемонией.

— Вторая камера этот план не возьмет! Сверху дотягивай!

— Депутат не приедет! Партийный запрет! Ищи кого-нибудь на замену.

— Неадекватным микрофон больше не давайте! Лично ответите! И как только их кастинг пропускает! Своих, что ли, не хватает, нормальных?

Несколько раз в разгар подготовительных работ Антону Григорьевичу звонили на “домашний” мобильник. Он нажимал на кнопку ответа, бросал в трубку: “Сейчас” и, зажав ее в руке, уносил куда-нибудь в сторонку, подальше от посторонних. Мальников не слышал того, что говорил главреж. Но по мимике, выражавшей крайнюю степень злобного беспокойства, по этим колюще-рубящим, мучительно ковыряющим воздух жестам понимал: звонят оттуда, из квартиры, в которой живут две женщины и кошка.

 

Горькие раздумья о Владе сменились игривой легкомысленностью, которая подхватила и увлекла прочь от меланхолических болот. Сложена Татьяна была не идеально — плечи широковаты, ноги могли бы быть подлинней, и Мальникову не нравился ее неаккуратный, мятый какой-то пупок — зато темперамента в этом сосуде было налито по самое горло. Освобожденное от комбинезона уборщицы, ее несовершенное, но пылкое тело излучало бесконечный праздник вожделения, в который можно было вбегать запросто, без всякой подготовки. “Погорячее Влады”, — эту назойливую мысль, полную простецкой мстительности, Мальников поначалу отгонял, но потом позволил и ей тихонько вертеться на краю сознания.

Они лежали в его номере. Таня листала большой цветастый журнал. Время от времени фыркала или улыбалась, цокала языком, сопела, посмеивалась — словом, поддерживала с журналом весьма напряженный разговор. Даже страницы переворачивала по-разному: одну аккуратно, другую презрительно.

Мальников невольно отвлекался на некоторые журнальные картинки, но по большей части разглядывал голую Таню.

Наутро после приключения в сауне он был полон решимости все оборвать. На возможные претензии Татьяны приготовился ответить язвительно: “А с чего вы взяли, что продолжение следует?”. Но Таня, не дождавшись продолжения, нагрянула к нему в номер сама — в том самом махровом халате, под которым на этот раз обнаружились черные шелковые чулки. Продолжение последовало немедленно и без лишних слов. Теперь на свой “военно-полевой” мезальянс Мальников отводил себе времени ровно восемь дней — столько, сколько оставалось до завершения их контрактов на этом шоу.

Связь с уборщицей он намеревался сохранить в тайне. Взял слово с Татьяны, что при встречах на людях она будет воздерживаться от откровенных проявлений и не станет ни с кем про него болтать. Таня заверила, что она не из болтливых, чему Мальников, впрочем, ничуть не поверил: так и видел ее с мобильником возле уха докладывающей последнюю сводку подруге. Относительно того, расскажет ли он Юре, сам Мальников пока не принял решения.

Спонтанный первый раз в предбаннике сауны очень его беспокоил. Он опасался, что там могла быть установлена скрытая камера. Безопасниками. В целях контроля. Или хохмы ради.

Зато к интрижке с уборщицей Таней прилагался небольшой бонус. Теперь Мальников знал, в чем состояла проблема повара Брагина: Брагин был влюблен в Татьяну. С первого дня “Национального лидера”. С первого взгляда. Страстно. Пытался добиться ее расположения, но Татьяна ему отказала, заявив, что сердце ее бездельно принадлежит Петру Валентиновичу Мальникову. Антипатия к Брагину исчезла. Мальникову даже стала приятна его компания. Он даже попенял себе за то, что чуть было его не уволил.

 

Боссы хоть и продолжали запираться в совещалке до поздней ночи, ужинов больше не заказывали. По нескольку раз просили подать кофе, но мини-пирожные, которые Мальников регулярно поставлял на эти собрания, оставались почти нетронутыми — так, съедят штучек пять. Часто вызывали к себе Антона Григорьевича, но до конца посиделок его не оставляли — отсылали.

Кофе начальству носили по очереди Костя и новенькая Люда: Мальников ввел для них поздние дежурства на случай приезда начальства. Готовился к протесту с их стороны: все-таки дежурства не были предусмотрены, но никакого протеста не последовало. Мальникова это обрадовало: внутренний начальник явно набирал вес.

Впервые на утренней летучке присутствовал Чалеев. Ничего существенного не сказал — про ответственность перед страной, про то, что исхода “Национального лидера” ждут миллионы, и всякое такое.

 

Столкнулся в лифте с Александром Ивановичем. Поздоровались, встали рядышком.

— Переживаете, что я Васю не турнул? — тихонько спросил безопасник.

Мальников еле сдержался, чтобы не огрызнуться в ответ.

— Что вы, — сказал он, натянуто улыбаясь. — Мне-то что? Я ведь так, для пользы дела.

— Ну да, ну да, — загадочно улыбнулся безопасник. — Вам-то действительно — ни холодно ни жарко… Знаете, я вам так скажу: терпимей надо быть друг к другу, терпимей.

— Как скажете, Александр Иванович…

Когда лифт остановился на втором, безопасник вышел вместе с Мальниковым и, подхватив его под руку, мягко увлек в залитую дневным светом выемку стеклянного фонаря, нависающего над парковкой.

— Вам, возможно, странно слышать такое от меня, — продолжил Александр Иванович начатый разговор. — Но я сейчас говорю от себя лично, не для протокола. Понимаете? И только применительно к проекту. С учетом всех нюансов. Конечно, плохо курить травку на такой ответственной работе. Ее вообще плохо курить. Даже противозаконно. Но я поговорил с Василием Леонидовичем, он обещал бросить. Наш сотрудник проверяет его теперь каждый вечер…

Александр Иванович отпустил наконец локоть Мальникова.

— Я так поставлю вопрос. Где бы мы искали ему замену? А, Петр Валентинович? На переправе, как вы помните, коней не меняют. А если копнуть, — безопасник пожал плечами, — то найти что-нибудь можно на каждого. Уж вы мне поверьте.

У Мальникова засосало под ложечкой. Неужели все-таки камеры? В предбаннике?

 

Триумф легкомысленности был недолгим. Воспоминания о Владе снова мучили Мальникова. Она была повсюду. Стоило задуматься о чем-то выходившем за пределы телецентра — сегодняшнем меню, списке необходимых продуктов, поведении здешних людишек, — и вот он уже изловлен, схвачен, с ног до головы опутан Владой, и внутри не осталось ничего, кроме детской наивной растерянности: ой, как же так, неужели со мной приключилось плохое? Почему-то чем дальше, тем сложнее становилось выбраться из этих сетей. Потребность в разговоре с Юрой была острейшая.

Пытался дозвониться ему три дня подряд. Собирался завести разговор о том о сем, о погоде, о “Национальном лидере” — а там уж как получится, но постараться вырулить на главное. По телефону о Владе они с Юрой никогда еще не беседовали. Но друг должен понять и прийти на помощь. Он так виртуозно умел доказать: Влада — не та, Влада — тупик, фатальная несовместимость, “Стой! Опасно для жизни”.

Таня не спасала. Таня была не в счет. К тому же после неприятной фразы: “Уж вы мне поверьте”, которой безопасник закончил свой монолог о необходимости проявлять терпимость на “Национальном лидере”, у Мальникова с Таней начались печальные мужские сбои. Приходилось оправдываться большой загруженностью, стрессом. В ответ Таня принималась перечислять, сколько всего за последние дни добавилось ей: декорации меняют каждый день, а это каждый раз большая уборка, в совещалке жуть, кто-то засандалил стулом в шкаф, да еще два туалета ей сбагрили и уличную курилку. Несколько раз, когда все же удавалось настроиться, Мальников позволял себе прибегнуть к подменным фантазиям, вообразить Владу на месте Тани — но рецепт не отличался надежностью: в самые ответственные минуты Татьяна бывала болтлива, как футбольный комментатор.

Мальников звонил Юре на домашний, звонил на мобильный. Тот не отвечал. Иногда мобильник оказывался отключен. Это нагоняло на Мальникова тягостные раздумья: не случилось ли чего? Однажды звонок на домашний телефон увенчался относительным успехом — в трубке раздался женский голос. Сонный — несмотря на то, что Мальников звонил в два часа дня. Мальников засомневался, туда ли попал, но все же попросил пригласить к телефону Юру.

— Юру? — испуганно переспросила женщина, и раздались короткие гудки.

Мальников перезвонил, но трубку больше не брали.

 

По всем каналам — “Национальный лидер”. Перестал даже в сеть выходить: там то же самое.

 

Телефон зазвонил в 7:40. Незнакомый номер. Мальников почувствовал недоброе и трубку взял не сразу. Но звонивший был настойчив. Когда вызов прервался, он позвонил еще раз.

— Алло.

— Петр Валентинович, извините за ранний звонок. Но вам все равно скоро вставать.

Звонил Антон Григорьевич. К удивлению Мальникова, главреж вызвал его к себе в кабинет. Просил поторопиться.

— Хорошо, — ответил Мальников. — Сейчас побреюсь…

— Лучше без церемоний, небритым.

При виде главрежа предчувствия только усилились. Антон Григорьевич заметно волновался. Рыскал взглядом по кабинету, гонял бессмысленно руки по столу. Таким его Мальников еще не видел.

— У нас некоторые изменения, — вздохнул Антон Григорьевич. — Решено провести финал в декорациях, выдержанных в традиционном русском стиле.

— Под избу, что ли, оформите?

Главреж посмотрел на Мальникова удивленно.

— Нет, не под избу, — неуверенно ответил он. — В таком, знаете, державном стиле… Мы ведь в России живем, поэтому… Да. Но это вам не очень должно быть интересно.

“Не тяготится ли и он демократическим этикетом? — думал Мальников. — Сам же приглашал — без церемоний. А тут вдруг пошел кругами. Мог бы и врезать. В лоб. Без обиняков. Если есть за что”.

— Про декорации — это я так, к слову… Финал ведь будет проходить в режиме нон-стоп — участники постоянно в кадре. Такой, знаете, пристальный последний взгляд на каждого. Кто чего стоит… Впрочем, да, это тоже несколько в сторону.

На столе групповая фотография в массивной рамке. Мальников пригляделся. Так и есть: увядающая красивая тетка с ледяной улыбкой, Антон Григорьевич с улыбкой обворожительно счастливой — и старуха. Та самая. Только лет на сто моложе. Полная жизни. С высокой аккуратной прической, со вздернутой кокетливо бровкой. С массивными бусами на шее. Цветущая и радостная почти как стоящий возле Антон Григорьевич.

— Поскольку финал будет в режиме нон-стоп, — продолжал главреж. — Стол, с которого… за которым финалисты будут закусывать в перерывах, будет тоже в кадре. И вот этот стол решено накрыть исконно русскими блюдами. Традиционными. Не борщи и уха, конечно, а… закуски. Традиционные. Ну, что там… бывает обычно?

— Где?

— Ну, у нас, у русских. Блюда какие? Блины… что там еще… Сейчас сразу в голову не идет…

Плотная петлистая надпись, изящно перечеркнувшая низ фотографии, притягивала взгляд Мальникова. Но пялиться он не решался, а вскользь разглядеть не успевал.

Сошлись на блинах, всяческих пирожках-расстегаях, пуховой бабе, наливашниках и говяжьем языке. Печеные яблоки Антон Григорьевич, подумав, отменил.

— Может, сходите на продовольственный рынок? — задумчиво предложил главреж. — Посмотрите там. Глядишь — идеи появятся. Еще чего-нибудь… такого же исконного, но пооригинальней.

— На рынке?

— А что вас смущает? Я, когда свой фильм готовил, много куда ходил. За натурой. И с большой, знаете, пользой.