Замороженная саранча

Сильвия Паола Каваллано

ЗАМОРОЖЕННАЯ САРАНЧА

Меня зовут Гортензия Шнайдер, ну, то есть это меня в книжке понарошку так зовут, потому что это красивое, редкое и сложное имя. Я его выдумала из кино. На самом деле меня зовут Полина, это тоже очень редкое имя, и я не знаю никого с таким же именем, как у меня. Летом я живу на даче с младшей сестрой и бабушкой, мама тоже часто приезжает из Москвы с продуктами. Я люблю встречать ее прямо на станции, но бабушка разрешает мне ходить только до большого перекрестка. Иногда я не слушаюсь и все равно иду на станцию и собираю по дороге для мамы букет из Иван-чая, ромашек и еще таких желтых цветов, они мне не нравятся, но других не попадается. Папу и дедушку я тоже люблю встречать, потому что они обязательно привозят что-нибудь вкусненькое, и мы потом все вместе пьем на терраске чай из самовара. Только сначала надо набрать для растопки сосновых шишек — у соседей как раз растут две сосны, только они сами собирают свои шишки, чтобы топить баню, но те, которые падают на нашу сторону, собираю я. Моя лучшая подружка — Наташка — живет через три дома от меня на той же стороне улицы. Наташка не ходит встречать своих родителей, потому что они приезжают на машине. Она мне завидует, хотя обычно завидую ей я — ведь на машине ездить удобнее, чем на электричке. Каждое утро мы заходим друг за другом: кто первый проснется — зовет другого: «По-ля» «На-та-ша». Чаще всего я захожу за ней, потому что ее не загоняют вечером спать, она до ночи смотрит телевизор, а я из-за младшей сестры ложусь спать в 9 часов и встаю рано. Иногда нам это надоедает — все время ходить и звать друг друга, хотя 3 дома — это совсем близко, и тогда мы начинаем придумывать как пророем под между нашими участками подземный ход, чтобы ходить друг к другу в гости, или скупим разделяющие нас участки и выроем на их месте бассейн, тогда мы сможем к друг другу не ходить, а плавать! Ну, конечно, все это будет, когда мы вырастем. Впрочем, соседний с нами участок может и не придется покупать, если Егор, который там живет, женится на моей младшей сестре Маше. Следующий участок все равно заброшен, а на соседнем с Наташкой участке живут пьяницы Шаблоновы. Наташкина мама говорит, что когда-нибудь они спалят дом или продадут его за бутылку вина.

— Вот здорово! — сказала я Наташке, — давай припрячем на всякий случай бутылку — вдруг они решат продать дом этим летом!

А еще мы мечтаем, как перестроим наши дома, или чтобы на нашем пруду был остров, мы бы на него плавали, и там играли.

Вообще-то на нашей улице живет много детей, но все они или старше, или младше меня, поэтому больше всего я люблю играть с Наташкой — ей тоже 8 лет, как и мне. Один раз я подружилась с Маринкой из голубого дома на углу, потому что она дала мне покатать свою каляску с мишкой и большой куклой, но все время катать коляску скучно, а с Наташкой нам никогда не скучно, потому что мы все время что-нибудь придумываем.

Например, мы очень любим играть в кузнечиков: на дальнем поле их сколько угодно. Вообще, летом мне бывает скучно только в дождь и в понос (потому что нельзя выходить за калитку) или когда Наташка начинает дружить с Валькой (я втроем дружить не умею). Помимо традиционных вышибал, салочек, пряток, колдунчиков, бадминтона, строительства шалашей и домиков, не поощряемых родителей «в дурачка» и «в подкидного» мы ставим многочисленные зоологические, энтомологические, орнитологические и ботанические эксперименты; устраиваем аукцион скаковых лошадей (их роль исполняют разнообразные кузнечики: изумрудно-зеленые, как будто маленькие саранчи, песочные, с плоском щитком на груди между лапок, бордовые). Мы придумываем им всякие смешные имена и характеристики; строим из песка средневековые крепости и замки, играем в бедных девушек, Робин Гуда и инопланетян, делаем пудру из кирпичей, духи из лепестков, мочалки из стреляющих огурцов, а один раз даже убежали из дома.

Но все-таки иногда я думаю, что у меня слишком обыкновенная жизнь. Я уже не говорю про Робинзона Крузо, Капитана Немо или Гарри Потера, понятно, что островов уже незанятых не осталось, а никакой магии не существует, но ведь и в жизни бывают такие случаи… Вот, например, Кирилл родился на острове Свободы. Не знаю, что это за остров такой, но он там родился, у него даже в свидетельстве о рождении так написано. Маринка жила с родителями в Багдаде, у нее куча заколок, заграничных, не таких, какие продаются в нашем универмаге за 20 коп, а ластики у нее так пахнут, что их хочется съесть. Я даже попробовала на переменке, но не смогла отгрызть, и пенал у нее мягкий, с рисунком из мультика «Том и Джерри» — это она мне сказала, я такого мультика не видела. Наташка тоже разбирается в капиталистических странах — она два года прожила с родителями в Ираке. Правда, когда я спросила у папы, почему он не может съездить за ластиками в какую-нибудь капиталистическую страну и он сказал: «А в какую надо съездить?»

— Ну, хотя бы в Ирак

— Он не капиталистический, а развивающийся.

— Какая разница! Там хотя бы продают Барби, трусы «Неделька» и настоящие, а не индийские джинсы!

Даже у Ирки — шрам на щеке! На всю жизнь! А у меня? Колготки спущенные х/б, да еще сверху рейтузы колючие с отвисшими коленками… Ну, руку я там один раз сломала, да и то на уроке физ-ры, просто врезалась в дерево, прям большим пальцем в него въехала, когда съезжала с совсем даже не крутой горки… Причем физрук мне не поверил, а папа отвез меня в травмпункт и мне загипсовали руку. Ну, еще один раз провалилась по шейку в пруд, то есть свалилась с трубы. Мы с девчонками на даче делали очередное «доброе дело». «Доброе дело» — это такая общественно-полезная вещь, сделанная добровольно, но если тебя попросили (а еще хуже — заставили!) сделать то же самое родители, то это уже эксплуатация. Ну так вот, у нас на даче был маленький пруд. Говорят, когда-то в нем не было тины, а из трубы, с которой я как раз и нырнула, били струйки воды. Вот мы и решили вернуть ему первозданный вид, почистив от тины. Я должна была, сидя на трубе, подцепить тину палкой и передать ее по цепочке девчонкам. Труба была скользкая, дело было осенью… Я вылезла из пруда, вся облепленная тиной, илом и водорослями. Девчонки стали надо мной ржать, а мне было обидно и холодно. Наташка дала мне свой плащ, чтобы хоть как-то прикрыться. Хорошо, что родители остались в Москве, а на дачу я приехала с бабушкой и дедушкой, плохо только то, что вечером у меня поднялась температура, но зато я целую неделю не ходила в школу.

* * *

Один раз я осталась ночевать у Наташки. Почему, не знаю. Кажется, родителям надо было в Москву. А любопытный сосед даже спросил игривым голосом: «а как вы думаете, чем это родители без вас в Москве занимаются?», и прибавил потом, видимо поняв двусмысленность своего вопроса «не балуются там без вас?». Получилось еще двусмысленней. Сначала все было клево: мы ели воблу и смотрели телик до часу ночи, хотя там была какая-то фигня. Потом мне ужасно захотелось пить от воблы, и мы выпили целый графин воды. А еще мы днем наелись недозревшего крыжовника. Я чувствую, что мне приспичило, по всякому, и по большому, и по маленькому. Мы на ночь ставим на терраске ведро — чтобы ночью в него писать и не ходить в темноте в туалет на улице. А у Наташки ведра не было! Они на улицу бегают. Страшно же, темнота кругом!! Ну ладно, делать нечего, может, вдвоем не так страшно, взяли мы дедушкин фонарь и пошли. Я впереди, Наташка за мной — ей меньше приспичило. Когда мы дошли до туалета, я вдруг вспомнила, что у них как раз такой туалет, о котором нам химичка рассказывала. Я как это вспомнила, сразу сказала Наташке: «Давай лучше под кустом», а она: «Нет, у нас тут салат растет, там клубника», потом еще хрен какой-то, не в смысле «хрен его знает что», а настоящий такой хрен, с листьями, вообщем, нигде нельзя. «Да мы же уже пришли, че ты, вот же туалет!» говорит Наташка. «Да нам химичка рассказывала, ну, она у других химию ведет, а у нас рисование, мы бидон какой-то рисовали, или кувшин, с тенью, а она нам рассказывала, как важно изучать химию. И про одного мужика, как он в сортир провалился. Другие у нас в классе ничего не поняли — как это можно в унитаз провалиться по пояс, там же дырка внутри вон какая маленькая, а я сразу ваш туалет представила, он как раз в такой провалился — бумажку кинешь — и не видно, ничего не белеется внизу, во какая глубина! Вот он и провалился по пояс, кричал-кричал — никто его не услышал, а когда достали — у него уже все разъело, потому что там какой-то азот или наоборот щелочь с кислотой, химический процесс. Вот как важно знать химию! А он не знал, чем ему все ноги разъело, думал — дерьмом, а там азот, химический элемент из таблицы Менделеева!» «В наш не провалишься» — говорит Наташка, — «наш прочный. Иди, если что — кричи, я тебя сразу вытащу, азот не успеет подействовать». И я пошла. Села и на не всякий случай за стены держусь. Вдруг что-то как треснет, я как заору. Наташка сразу ко мне вбежала — я без штанов и в рваной кофте — это я так за стены держалась, что шов на кофте треснул. А я думала, сортир рушится, и я уже вниз лечу, на практическое занятие по химии.

* * *

Катькин дом — облезлый желтый, наискосок от нашего. Участок весь зарос, дом покосился, крыльцо — из непахнущих шпал, а я люблю, как пахнут шпалы, и мы с Наташкой ходим их нюхать. В Москве шпал нет, поэтому я с бабушкой хожу к гостинице нюхать выхлопные газы из «Икарусов», вообще-то бабушка об этом не знает, я ей говорю, что хочу на каштаны посмотреть. У Катьки обедают в шесть вечера, а спать ложатся в три ночи, играют на гитаре, курят прямо в доме папиросы, никогда не моют полы, а в огороде пропалывают только клубнику. Но самое лучшее в их доме — это чердак. Наш чердак — это место зимовки матрасов, подушек, вилок, ножей, а также других ценных предметов, которые дедушка осенью поднимает, а весной спускает с него на канате, а еще в августе там зреют на газетах зеленые помидоры. Туда можно попасть только по приставной лестнице с улицы, поэтому мне туда нельзя. Один раз, когда родители уехали за продуктами, я все-таки туда забралась и ничего интересного там не было — старые пожелтевшие газеты «Труд» и «Правда», еще попадалась «Неделя»), большой аллюминивый бак на 40 литров, какое-то барахло, березовые веники, и слышно как внизу на тераске играет радио. У Катьки было в 100 раз интереснее! Катькин чердак был загадочным, как пещера Али-Бабы: сокровища хранились в сундуках, и для того, чтобы ими завладеть, не нужно было произносить никакого заклинания, не нужно было даже спрашивать разрешения у взрослых!!! Мы наряжались в длинные, выгоревшие сарафаны, с оборками и рюшами, напяливали туфли на каблуках и бусы. Только в один сундук нам лазить не разрешали. Вот это настоящая тайна, не то что березовые веники и зеленые помидоры! Может, там настоящая мумия катькиной бабушки! Или скелет! Но вообще-то, скорее всего, в этом сундуке лежал труп! Вот как я об этом догадалась.

У Катьки дед чудаковатый такой: волосы у него всегда дыбом стоят вокруг лысины, как наэлектризованные, встает он каждое утро в шесть часов, хлестается крапивой (он говорит, что это полезно!) а потом куда-то уматывает. Сосед «хочу все знать» (его так прозвали, потому что он прячется за кустами и за всеми подглядывает) говорит, что это у Макарыча последствия электрошока, ну, вообщем, его током шарахнуло, когда он полез на крышу подправить телевизионную антенну. Ну и вот, один раз, когда он в шесть утра опять куда-то поперся, его укусила Жучка, собака бабы Клавы. Этой бабе Клаве 100 лет, она все время сидит на крыльце и курит трубку. Это у нее с войны такая привычка. Она наподбирала собак, и теперь выпускает их гулять за калитку. Они лают на всех, кто мимо проходит, даже если их совсем не дразнят они все равно брешут, такие занудливые собаки. Только Клаве все равно, потому что она глухая, это у нее тоже от войны, ей там что-то ампутировали, или наоборот, скантузили, вот у нее и развилась от этого глухота. Вообщем, ее Жулька тяпнула Макарыча за пятку, а на следующий день баба Клава исчезла. Сосед «хочу все знать» говорит, что у нее случился искульт и ее увезли на «скорой» в Ногинск, но лично я никакой «скорой» не видела. Она точно в сундуке!! Я Катьке все рассказала, она предложила сходить в милицию, но я сказала, что если приедет милиция, мы ничего не увидим, а я хочу посмотреть парик и вставную челюсть, я никогда вставную челюсть не видела! Наконец, катькины уехали в Москву мыться (у них даже душа на даче нет, только ржавая ванна с личинками комаров и лягушачьей икрой). Катька сказала, что они в ней не моются, это для огурцов.

— Неужели не противно в такой воде огурцы солить, мы с банках солим.

— Ты че, сбрендила! Это чтобы их поливать!

Ну, уехали, значит, ее родители, и мы полезли на чердак. Сначала мы сто лет спорили, кому открывать сундук. «Ты придумала, ты и открывай!» «Да, но сундук-то твой! Сама и открывай!». Вообщем, мы посчитались «В тесной маленькой избушке» и выпало на Катьку. А там темно как-то на чердаке, пришлось за дедушкиным фонариком сбегать. Наконец Катька приподняла крышку и как заорет. Я со страху побежала вниз и свалилась с лестницы. Дальше я ничего не помню, наверное, я ударилась головой и потеряла сознание. Я очнулась у мамы на коленях, она показывала мне пуговицы. Больше меня к Катьке не пускали, а через неделю каникулы кончились, и мы уехали в Москву. Потом Катька мне сказала, что она завизжала не от страха, а потому что прищемила крышкой пальцы, а рассмотреть внутри она ничего не успела, потому что я с фонариком грохнулась с лестницы.

Только через пять лет я случайно узнала, что катькины родители хранили в том сундуке запрещенные книги. А клавдину вставную челюсть я все-таки увидела, потом расскажу как.

Как заработать миллион

Мы с Наташкой решили заработать — сколько можно клянчить деньги у родителей! К тому же на эти деньги мы наконец-то сможем купить собаку! Вот мы и пошли собирать такое лекарственное растение — тысячелистник, его полно на поле за сеткой. Не знаю, сколько килограмов этого лекарственного сырья мы набрали, но собирали мы три дня, пока не испортилась погода. Потом разложили его сушиться на чердаке. Наверное, он там до сих пор так и валяется, если только его дедушка не выкинул, хотя вряд ли, он ничего не выкидывает, у него даже газеты «Труд» с портретом какого-то лысого дядьки лежат, аккуратно, стопочками, все веревочкой перевязано… Вообще-то, мы собирались сдать этот сушняк в аптеку, но у нас не приняли, сказали, что надо собирать до цветения, до восхода солнца и в каком-то специальном месте, а наш — неизвестно какого происхождения и вообще неизвестно тысячелистник ли это. Мы со злости хотели его прям в аптеке на полу развалить, но Наташка сказала, что нам самим пригодится от поноса, и мы его обратно на чердак отнесли. На следующий день мы пошли на рынок продавать цветочную рассаду: родители делили пионы и первоцветы, астильбу и гвоздику, мы прибавили мох, камнеломку, еще без разрешения надергали лилий, загрузили все в ведра, запаслись газетами, чтобы крутить кульки, и двинулись на пристанционный рынок. Народ интересовался рассадой, но, видимо, цены мы заломили слишком высокие, и никто ничего у нас не брал. Наконец, какой-то мужик, даже мужчина, потому что он был в плаще и шляпе, показывая на астильбу, спросил: «А это что за растение?» «Астильба»- ответили мы и принялись наперебой описывать ее достоинства, хотя астильба была моя, а не наташкина. «Ну, дайте мне, что ли, эту астюльбу и для ровного счета на 2 рубля еще чего-нибудь». Мы переглянулись — от радости, и чтобы не заржать над «астюльбой», и в четыре руки навертели ему кульков. Мы так обрадовались, что совершенно забыли о деньгах. Когда до нас наконец дошло, что астюльбу мы не продали, а просто подарили — было уже поздно. «Не бежать же за ним» — это было как-то стыдно (как будто это мы его обманули и вместо астильбы подсунули какую-нибудь сныть). Больше у нас никто ничего не покупал, и о зарабатывании денег мы с той поры стали рассуждать исключительно в сослагательном наклонении «а вот если бы…»

* * *

Как я уже говорила, на даче мы жили с бабушкой. Продукты нам привозила из Москвы мама, но хлеб, сахар, спички, хозяйственное мыло, иногда даже подсолнечное масло можно было купить и в поселке или в магазине на станции. Раньше меня не посылали за покупками, потому что боялись, что я потеряюсь или меня украдут цыгане или маньяки, но когда мне исполнилось 11 лет, мы с Наташкой стали ходить в магазин вдвоем. Пропустив мимо ушей (потому что уже давно выучили их наизусть) все ценные указания обеих бабушек: «Не ходите по рельсам», «не отвлекайтесь по сторонам», «не ешьте хлеб грязными руками», «Не задерживайтесь» мы отправлялись в путь. Идти было довольно далеко, сначала вдоль железнодорожных путей, потом по пыльной — в жару и грязной — в дождь шоссейной дороге. По дороге мы ловили саранчей, искали грибы, рвали камыши и тут же потрошили их, останавливались у сторожки погладить собаку, («не отвлекайтесь по сторонам») потом споласкивали руки в заросшем тиной пруду, обрывали по дороге все съедобное: черемуху, незрелый крыжовник, яблоки, сливы, черноплодку, листья барбариса, цветы акации, но этого хватало только на пол-дороги. Тогда мы придумывали какую-нибудь игру: мы были двумя девушками из богатой семьи, но бессердечные родители выгнали нас из дома за то, что мы посмели полюбить бедняков… или нас заколдовала злая колдунья, превратив в две тени, и чтобы разрушить чары нужно пройти 20 шагов по рельсам, не спрыгивая и не дотрагиваясь до земли («Не ходите по рельсам»), показать язык 10 машинам, которые поедут мимо, оставить отпечаток левой ноги в грязи, потрогать крапиву, борщевик и колючую проволоку и всякое такое. Когда по железной дороге, вдоль которой (и по которой, несмотря на запреты) мы шли, вдруг проезжал локомотив (это случалось очень редко, это была какая-то внутренняя ветка между двумя цехами фабрики), то паровоз немедленно становился преследующим нас огнедышащим драконом. Когда, наконец, мы добирались до поселка, у нас просыпался зверский аппетит, поэтому мы тут же съедали пол-кирпичика черного и пол-батона белого («не ешьте хлеб грязными руками») после чего нам очень хотелось пить, поэтому мы решали вернуться домой через родник («не задерживайтесь»). По дороге нам попадались чудесные красные жуки, пара ящериц, собака Цыган, стреляющие огурцы, белые болотные цветы, которые надо было обязательно положить под подушку, чтобы во сне увидеть жениха. Подступало обеденное время, и у нас опять просыпался аппетит, тогда мы доедали пол-кирпичика черного и пол-батона белого. Часам к трем мы добирались домой. Наши уже давно отобедали. Без хлеба.

— Ой, а в магазин сегодня хлеб не завезли, нам тетя Шура сказала, что, может, после обеда привезут, мы можем сходить — начинала сочинять я.

— Я с Хочу Все Знать договорилась, он из Электростали привезет — отвечала бабушка. — Помой руки и садись есть.

Через год нам подарили велосипеды, теперь мы реже останавливались по дороге, но играть не перестали — из бедных девушек мы превратились в рыцарей. Я назвала свою лошадь Голубка, потому что так звали лошадь у тети Тани в деревне, хотя Наташка говорит, что надо придумать имя покрасивее. Ее лошадь зовут Альбертина.

Энтомологические страсти

Один раз летом мы с родителями поехали к тете Лиле в Ленинград. Мы видели много достопримечательностей: военные корабли, Эрмитаж, картины разных известных художников, заводного павлина, золотые тарелки, Самсона, разрывающего пасть льву (это такой фонтан), но самое главное — мы нашли такую классную гусеницу: ядовито-зеленого цвета, толщиной в большой палец, бархатистую на ощупь и с шипом на попе!! Мы положили ее в коробку от сигарет, а коробку на подоконник, помыли руки и сели ужинать. Ну, пока родители рассказывали тете Лиле где мы сегодня были, что видели, мы с Машкой незаметно таскали копченую колбасу. Вдруг тетя Лиля как вскочит из-за стола, даже свою тарелку опрокинула, как заорет. Мы с Машкой испугались, сразу руки от колбасы отдернули, а тетя глаза выпучила, ничего сказать не может, только губами шевелит. «Лиля, что с тобой?» «Елизавета Петровна, что случилось?» — это родители заволновались, а я подумала: «а вдруг у нее этот, как его, искульт? И она больше не сможет говорить?» А она ртом воздух хватает, а рукой куда-то в сторону окна тычет. Мы тоже туда посмотрели. На фоне бледного неба — там же ночи белые — извивался какой-то обрубок, похожий на отрубленный палец, а его подсвеченная торшером и увеличенная в пять раз тень корчилась на обоях. Сначала мне тоже стало как-то не по себе… Но тут тетя Лиля очнулась (папа налил ей воды, мама накапала валерьянки), и я перестала за нее волноваться, потому что она закричала. Значит, не какой у нее не искульт.

— Чтобы немедленно, сию же минуту, спустили это чудовище в унитаз!!

Теперь надо было волноваться за гусенцу.

— Ну, тетя Лилечка, миленькая, ну какое же это чудовище, это просто гусеница, из нее потом будет бабочка, мы ее сейчас в стеклянную баночку пересадим, с крышечкой, она оттуда уже не убежит, посмотрите, какая она мягонькая, хорошенькая — и я поднесла гусеницу поближе к тете, чтобы она могла ее как следует рассмотреть и потрогать. Она опять громко завизжала, и тогда папа сказал: «Вы слышали?». Даже папа, который помог нам достать эту гусеницу с дерева, был за тетю Лилю, а не за гусеницу. Пришлось смириться. Единственное, чего нам удалось добиться — это смягчения приговора. Утопление в унитазе было заменено сбрасыванием с 5-го этажа.

На следующее утро мы выбежали во двор пораньше, обшарили все кусты под окнами, но ничего не нашли. Вернее, нашли выброшенные из окон старые тряпки, газеты, бутылки, облезлую елку, но не нашу зеленую гусеницу.

Замороженная саранча

Сегодня мы с Наташкой наловили полные носки саранчи. Куда нам столько? Но когда очередной огромный кузнечик выпрыгивает прямо из-под ног, ты невольно делаешь стойку и хватаешь его. Вообще-то, мы не собирались за саранчей, даже банку с собой не взяли, поэтому и пришлось сажать их в носки. За саранчей надо идти на дальнее поле, это за сеткой, за грязной канавой с ржавой водой (она такая ржавая от консервных банок, их все туда выбрасывают, а Сережка Еремин в прошлом году нам врал что это целебные грязевые источники, богатые железом). Можно, конечно, и нормальной дорогой туда дойти, но это долго.

Наша лаборатория помещалась на бревне за домом. Мы аккуратно достали из носков нашу добычу. Одну саранчу по дороге загрызли сородичи, пришлось похоронить ее с почестями под шиповником, где уже покоились ежик, воробей и много подопытных саранчей. Двух саранчей, потерявших в носке ноги, мы загипсовали в глину. Теперь их надо регулярно кормить творогом и таблетками глюконата кальция, смоченными ягодным соком, чтобы ноги быстрее срастались. Еще одну мы решили напоить одеколоном «Заря», другую стали готовить к полету в космос — посадили ее в пузырек, к пузырьку привязали веревку, и стали вращать. Осталось 3 саранчи, опыты нам надоели, дедушка позвал купаться, и я придумала их заморозить. А что? В Америке же замораживают людей, чтобы они дожили до 2100 года. Мы заморозим саранчей, а зимой разморозим, будет во что поиграть. Я завернула их в целофановый пакет и сунула в морозильник между свертком масла и чем-то еще, и пошла на пруд.

Вечером бабушка ушла к тете Жене посмотреть у кого больше огурцы — у нее или у нас, и пропала. Наверное, она еще к тете Шуре зашла сравнить, а потом к дяде Жоре, так долго ее не было. Поэтому дедушка решил отварить «на скорую руку» сосиски. Он открыл дверцу морозильника… Мы с Наташкой в это время играли в карты у Катьки на крыльце. Вдруг раздался вопль, а потом дедушка громко заорал: «Поля, домой!»

Ну скажите, как можно перепутать саранчу с сосиской? Нет, на вкус-то, наверное, можно, все знают, что в сосисках попадаются туалетная бумага и мышиные хвосты, но по цвету?! По форме?! По размеру, наконец!!! Хорошо хоть, что морозильник открыла не бабушка… В смысле, это бабушке повезло, она бы точно шлепнулась в обморок. А мне не повезло — меня наказали и не разрешили выходить за калитку. Но больше всего не повезло саранчам — они уж точно теперь не доживут до 2100 года!

Парфюмерия

Однажды, когда нам надоели опыты над кузнечиками, и продавать больше было нечего, мы решили попробовать свои силы в изготовлении парфюмерной продукции. Один раз мы уже сделали пудру — из кирпичей. Это очень просто: трешь друг об друга два куска кирпича, вот и получается пудра. А потом мы решили сделать духи. Мне больше всего нравился запах цветущего жасмина, я никак не могла дождаться, когда он зацветет, особенно земляничный, а Наташка решила сделать розовую воду из лепестков роз. Мы где-то читали, что духи должны готовиться в темной посуде, поэтому раздобыли бабушкины пузырьки из-под валокардина, натолкали туда лепестков, залили все водой и поставили в темное, прохладное место — под дом. Потом все время была плохая погода, мы сидели по домам и даже забыли про наши духи. И вспомнили про них только через 2 недели. И вот почему. Моя бабушка собиралась на собрание садоводов в тупике нашей улицы, от нашей пудры она отказалась, тогда мы решили налить ей в пухырек духов. Наташка стояла на шухере, а я взяла из бабушкиной косметички «Красную Москву», перелила ее в пузырек из-под валерьянки, а в бабушкин пузырек налила мои духи. Бабушка вернулась из парника, сняла старые треники, одела сарафан с розочками, в котором она ездила в Москву, подушилась и пошла на собрание. Нас она взяла с собой. Наверное, мы почувствовали запах первыми, потому что ближе всех стояли к бабушке, и стали незаметно от нее отодвигаться. Она тоже почему-то стала отодвигаться от того места, где стояла, а все, кто стоял рядом, стали оглядываться и тоже отодвинулись к забору, таким образом все собрание стало хаотически двигаться. Мы с Наташкой отодвинулись на безопасное расстояние потому, что поняли, откуда это так воняет, и что нам за это будет. А потом не теряя времени побежали обратно домой и снова влили в бабушкин пузырек «Красную Москву» из валерьянки. Бабушка отодвинулась, потому что думала, что воняет от травы, на которой она стояла, все остальные двигались, потому что думали, что воняет от бабушки, но никто не решался ей об этом сказать. Только в конце собрания к ней подошла тетя Женя и сказала: «ОЙ, Зой, я тоже сегодня помидоры пометом поливала, знаешь, уксусом хорошо отмывается, попробуй».

Лекарство от жадности

Клубнику собирать здорово! И вовсе не потому, что собирая, можно ягоду-другую положить не в миску, а в рот, просто приятно находить большие спелые ягоды, оставлять розоватые, с белыми бочками дозревать до следующего дня, и под восхищенные возгласы мамы: «Где это ты столько нашла?!» ставить на стол тазик с клубникой. Однажды я нашла на грядке очень крупную, гигантскую клубнику. Размером с большую сливу. Я могла бы съесть этого красного гиганта поко мыла ягоды, но тогда никто бы мне не сказал «Ого! Где это ты такую нашла?!» поэтому после обеда я поставила на стол тазик с клубникой и не теряя времени, схватила лежавшую сверху большую ягоду. Машка, конечно, начала вопить и возмущаться, а я неспеша отрывала зеленый хвостик… За Машку вступились родители, меня на все лады увещевали поделиться с младшей сестрой, но меня этим не разжалобишь, чего это я буду с ней делиться, ведь клубнику нашла я! В предвкушении я закрыла глаза и смачно надкусила ягоду…. «Бэ!» — я с отвращением выплюнула клубнику прямо на скатерть и побежела мыть с мылом рот: внутри ягоды была пустота и там уютно устроился огромный слизняк!! Еще один миллиметр — и я бы попробовала его на вкус! С тех пор я всегда делюсь со своей сестрой!

Дачные романы

Димка втюрился в Вальку. Кажется, в знак любви он держал руку над костром и потом хвастал волдырями. Но к Димке мне ходить не разрешают, потому что он из неблагополучной семьи. Один раз Наташка уговорила меня пойти, и мы играли под столом в карты, потом я хотела уйти, потому что они сказали: кто проиграет, должен снять трусы. Что я, дура, трусы перед всеми снимать! Они и так дразнятся, если просто трусы видно, а тут ишь чего захотели: трусы снять! Но они заперли дверь и не хотели меня выпускать, тогда я пролезла через окно. Калитка тоже была закрыта, пришлось делать под забором подкоп, а они мне в окно рожи строили. Хорошо, что как раз вернулась димкина неблагополучная бабушка и меня спасла. Поэтому мама неправа: это сам Димка неблагополучный, а бабушка у него хорошая. Она каждое утро ходит собирать по канавам бутылки, чтобы мы не поранились, когда играем в прятки, вот какая она хорошая!

Все мои подружки влюблены в Женьку-стропилу. Я тоже. Мы с визгом наваливаемся на него всей гурьбой, валим на траву. Он старше нас, ему уже 15 лет, но он любит с нами возиться, наверное потому, что он из благополучной семьи, даже многодетной. У него есть старший брат и младшая сестра. А его бабушка умеет лечить грыжу руками. Она мою сестру вылечила. Жаль, что мы только недавно сюда приехали, а то бы она и меня от полипов вылечила, а так мне пришлось лежать в больнице и у меня там украли куклу Еву.

Один раз я придумала устроить в честь Женьки салют. Мы оборвали все люпины на нашей улице, сложили разноцветные лепестки-конфетти в синее ведерочко и когда Женька пришел играть в вышибалы, с визгом выскочили из засады и обсыпали его лепестками. Он сначала даже испугался, потому что обычно мы обкидываем мальчишек грязью, а тут — цветами! Поэтому ясно, что я, как и все, влюблена в Женьку, а то что мне один раз приснился Денис-красные штаны ничего не значит. Что я, виновата, что ли, что он мне приснился! Я же не клала под подушку белые болотные цветы!! Просто я рассказала об этом Наташке, а она разболтала всей улице, и меня целый месяц все им дразнили, хотя я вовсе в него не влюблена. Славке нравится Ланка: он возит ее ночью на багажнике, и даже на раме своего велика, и мы все над ними смеемся и дразним их «жених и невеста». Они даже в Москве встречались, только я не знаю как он ее дом в Москве нашел. А у Машки роман с внуком Хочу Все Знать, хотя он вообще на 4 года ее младше. Они клянутся друг другу в вечной любви и передают записки через его младшего брата, почти как в «Дубровском», которого нам задали читать на лето. Я хотела эту записку сохранить для будущего, чтобы читать, когда плохое настроение, для улучшения настроения, но Машка ее порвала и Егору сказала порвать, это и в записке было написано, а остальное я не помню. А потом я выросла, все мои подружки стали гулять с местными, а я стала влюбляться в Робин Гудов и Мистеров Рочестеров.

* * *

Утром мама выходит потоптаться по росе. Говорит, что это полезно. И крапивой стегаться полезно. Для суставов. Говорит, хочешь, я и вас постегаю. Но я уж лучше лопух к суставам привяжу, как бабушка. Крапивой, может, и полезно, но больно. А мне больше нравится ходить босяком по грязи — это, по-моему, тоже полезно. Мне Наташка рассказывала, что ее тетя лечилась в грязной ванне, или в ванне из грязи, или как-то так, она точно не помнила название, а я не целиком в ванну, я только ноги в грязь засовываю, но даже если это не полезно — мне все равно — она так приятно и с таким приятным звуком «пфаф» протискивается между пальцами, прям от одного звука выздороветь можно! Конечно, еще интереснее из этой грязи лепить сердца и писать в них «Женька-стропила», а самое лучшее — делать из грязи шарики-бомбочки и кидаться ими в мальчишек. Я даже не понимаю, почему они на нас нажаловались родителям. Ведь эти бомбочки такие мягкие и совсем не воняют. Вот когда они в нас из трубочек незрелыми ягодами стреляют — это намного больнее, а бомбочка из мягкой грязи — подумаешь! Один раз мы спрятались на чердаке у Машки и обстреляли мальчишек, когда они играли в тупике в карты, только потом машкин брат нас выследил, и надрал нам уши. Но сердца мы все равно будем лепить. И бомбочки делать, а кидаться будем в коз, которые на поле пасутся — чтобы меткость развивать. Вдруг мальчишки согласятся сыграть с нами в войну, тогда мы их точно забомбим.

Про еду

На завтрак мы часто едим манную кашу. Пока мама ставит на плиту белую эмалированную мисочку с отбитым краем, я сама достаю из буфета кружку с тремя синими хоккеистами, одеваю первые попавшиеся калоши, мама всегда кричит, чтобы я ее не одевала, но иногда первые попавшиеся оказываются именно мамиными! Я же не виновата! И иду собирать землянику. Это не так просто. Во-первых, надо знать места. Во-вторых, нет, даже, во-первых потому что это даже важнее мест: надо не попасться на глаза надоедливому Хочу Все Знать, который специально стоит за кустами и за всеми следит, типа у кого что на обед, кто во сколько проснулся, кто сколько раз сходил в туалет (эти сведения он потом передает бабушке-разведчице Марьсеменовне. Она почему-то боится поносов и всегда выведывает, не страдает ли кто-нибудь из детей на нашей улице поносом. Если собранные сведения показывают, что у кого-то понос, она не пускает своих внучек гулять за калитку. Хотя я не понимаю, почему. Ведь понос у нас от незрелых ягод, это же не заразно!). К тому же мне неохота говорить ему «Доброе утро» и улыбаться, поэтому прежде чем выйти из дома нужно изучить обстановку через тюль: если я замечаю Хочу Все Знать на посту за кустами, то иду собирать землянику за домом. Другие соседи обычно неопасны, они не прячутся за кустами, но разводя пчел, и когда пчелы роятся, нам приходится целый день сидеть дома, чтобы пчелы нас не покусали. Зато осенью соседи угощают нас сотами. Еще у них есть куры, и иногда нам перепадает яичко (в обмен на черствый хлеб). Мама часто говорит: «Жаль, что они не разводят осетров». Про третью соседку я уже рассказывала, это баба Клава, которой сто лет. Она мне мешает по ночам, потому что глухая и включает телевизор на всю громкость. Я и так не могу заснуть из-за жары, писка комаров, и потому что я слышу, что все мои друзья еще не спят, а играют в прятки, а меня загоняют в девять домой, поэтому я ворочаюсь и не могу заснуть от этих мыслей, а она включает телевизор, и там начинают показывать страшные фильмы, например, «Черная кошка». Когда его показывали в Москве, я пряталась в ванной комнате: наполняла ванную водой и за ее шумом и плеском не было слышно телевизора на кухне, потому что самое страшное это как раз звуки: то тихие и загадочные, они вдруг неожиданно переходят на громкие, такая таинственная музыка, как будто кто-то крадется, потом страшные крики…. а еще в Москве показывали страшный фильм «Нос». Я потом боялась заходить в бабушкин подъезд — там все время разбивали лампочку, было темно, и я думала, что откуда-то из темноты вдруг выпрыгнет Нос, а следом, прикрывая лицо носовым платком, выбежит его владелец.

Потом я раздаю всем ягоды, и каждый ест как хочет: папа сначала съедает кашу, потом землянику — он вообще любит есть все отдельно, кроме салата и окрошки. Я, мама и Машка высыпаем землянику прямо в тарелку, и потом подцепляем ягоды вместе с кашей. В июне, когда земляника еще не поспела, мы едим кашу с черным хлебом.

По пятницам дедушка привозит из Москвы торт «Чародейку». Она продается в булочной рядом со сберкассой. Если вы не знаете, то это такой круглый бисквитный торт с прослойкой белого крема, и с шоколадной глазурью сверху. Самая вкусная часть торта — это край, там скапливается больше крема.

Самое лучшее лакомство — вобла, ее иногда привозит тетя Леля, или меня Наташка угощает, еще я люблю хрустящий жареный картофель «Московский» в пакетиках. Но вообще-то мне иногда не важно что есть, а важно как есть: здорово набить карманы печеньем и баранками, вывезти из беседки велосипед и нестись во всю прыть по улицам, откусывая на ходу баранку или хрустя огурцом с грядки. А еще здорово под звездным августовским небом печь в горячей золе костра мелкую картошку со своего (а можно и с чужого!) огорода, прутиком выкатывать картофелины из-под тлеющих углей и пепла и, обжигая пальцы и губы, откусывать рассыпающуюся, пахнущую дымом сердцевину.

Иногда бабушка печет оладьи из кабачков или делает хлебцы. Рецепт такой: разбалтываешь яйца с молоком и сахарным песком, окунаешь туда нарезанный белый хлеб, и жаришь на сливочном масле…ммм…

Но вообще-то, мы с Наташкой всеядны. Самое «голодное» время для нас — июнь. В это время можно есть: цветы акации, зеленый крыжовник, щавель, листья и соцветия барбариса. Зато потом наступает изобилие: созревает ирга, вишня, клубника, горох, красная и черная смородина, малина, огурцы, морковь, репа, яблоки, сливы, но мы же всеядны, поэтому едим и «подножный корм»: цветы флоксов, стручки акации. В августе поспевает черноплодка, и все улицы заплеваны пережеванными отжимками, а губы у всех темно-фиолетовые: рвешь с куста гроздь, высыпаешь в рот, весь сок из нее выжимаешь, и со смаком выплевываешь отжимки на дорогу. Еще около маленького пруда можно разжиться черемухой, она вяжет язык, губы и даже зубы от нее коричневеют и можно обманывать малышню, что мы — инопланетяне. На поле недалеко от наших участков сажают кукурузу, можно сгонять за ней на велосипедах и есть маленькие початки сырыми, а большие — вареными.

У Наташки мы однажды ели сахарную вату: Наташка вернулась с юга и мы пировали на крыльце: пригорошнями запихивали в рот черешню и отщипывали руками приторную, но волшебную сахарную вату, волшебную потому, что она по-настоящему таяла во рту, а не как мамин творог с рынка, когда мама говорила: «попробуй, какой творог, что значит, деревенский — тает во рту!» А он ничего не таял, его надо было глотать, и меня чуть не вырвало — я ведь не люблю творог! Вот мама так специально и придумала, что тает, чтобы я его ела. А потом липкими руками хватали всякие поделки из ракушек, отшлифованные волнами разноцветные стеклышки и куриные боги. Потом пошли мыть руки в бочке и Сережка Еремин в нее залез, чтобы измерить глубину: ему было по шейку.

Еще иногда мы едим бананы, но редко, потому что это дефицит. Мама покупает их зелеными (по два килограмма в руки), после 2-ух часов в длинной злой очереди, потом папа заворачивает их в газету и убирает на буфет. Это очень ценный буфет, исторический, а может, доисторический. Вот на этом древнем буфете и дозревают бананы. Мама не разрешает мне выходить с бананом за калитку: чтобы другим детям не было завидно. Может, у них на шкафу еще не дозрели бананы, а может их родителям не повезло и бананы кончились перед их носом.

В июле на всей мебели раскладывают сушиться черную смородину, а на следующий день прокручивают ее с сахаром через мясорубку. Потом начинаются помидоры. Их собирают зелеными, чтобы уберечь от коварной фитофторы, и раскладывают на газетах в бабушкиной комнате. Но фитофтора и здесь добирается до беззащитных помидоров — один за другим они вместо красных становятся коричневыми. Бабушка торжественно обещает больше не возиться с рассадой: у нее с февраля рассада в Москве на всех подоконниках, а в июне дедушка на себе (то есть это так говорится, на самом деле — на электричке) перевозит ее на дачу. Самыми последними — в сентябре, когда мы уже живем в Москве — созревают яблоки. Они созревают примерно раз в десять лет, тогда ими завалены все кровати и диваны, и от них нет никакого спасения, нас заставляют их чистить и резать тоннами, на сок. Так что я больше люблю, когда яблоки приходится покупать в магазине — по крайней мере, у меня нет от них мозолей на руках.

Я понимаю, что по формату, стилю и размеру (стихотворному) нижеследующий кусок — инородное тело. Но пусть это будет маленьким лирическим отступлением.

Ода буфету

Заходи, заходи. Это? Это от прежних хозяев осталось, да, мне тоже нравится, его даже в кино снимать хотели, но мы не отдали. Да-да, я знаю, подновить-отреставрировать, зеркало сменить… Оно все в бурых пятнах — от сырости, наверное, или от перепада температур. В некоторых местах дерево светлее — это бабушка пыталась отскоблить перламутровую инкрустацию, но мне больше нравится темный цвет — благороднее. Только с тех пор, как папа положил в боковые части буфета старую обувь, все его благородство как-то потускнело, как будто дворянина поселили в коммуналку… Стоит такой буфет в стиле модерн, похожий на дом Горького на Спиридоновке, сверху стекла с гравировкой и росписью золотом, по фасаду инкрустации из цветного дерева и перламутра, стоит он на убогой, протекающей в дождь терраске, с подтеками на обоях и линолеумным полом, а внутри у него не фарфоровые сервизы и не столовое серебро, а старые калоши, резиновые сапоги да стоптанные кеды. Вот тебе и буфет в стиле модерн. Но это в боковых створках, а в самом буфете…Если в семь лет открыть нижние створки буфета в поисках прошлогоднего кускового сахара, позапрошлогодних сухарей, отсыревших баранок, или — а вдруг повезет! — завалившейся между банкой с солеными огурцами и пачкой гречки из заказа воблы, короче, чего-нибудь вкусненького — запахнет чем-то таинственным, старым бытом, «прошлым», и примерещится клад — царские монеты в берестяном туеске из заметки в газете «Труд», которую выписывал дедушка. Если в 30 лет открыть нижние створки буфета в поисках соли, макарон или непонятно куда запропостившейся крышки от большой кастрюли — запахнет крупой, прогорклым подсолнечным маслом, старым печеньем и лавровым листом, захочется разобрать все это барахло, повыкидывать старые банки, навести порядок, но пробежишься глазами по коробке из-под вафель из прошлого века, дырявой кофеварке и защемит сердце и рука не поднимется выкинуть часть прошлого…. Нижние створки — врата в мир «вкусненького», а ящики над ними — в мир «интересненького»: дождь, на улицу нельзя, поливает так, что даже до Наташки не пустят, книжки прочитаны или надоели, и вот мы начинаем выдвигать ящики и копаться в прищепках, старых тряпках, шишках, пуговицах в поисках чего-нибудь интересненького. А что, вдруг старые хозяева забыли здесь пачку денег? Но попадалось только всякое ненужное старье.

Оброк и барщина

Одно дело — вырыть яму, метра два глубиной, прямо под яблоней — во-первых, это же не просто землекопство, это ландшафтная архитектура — яму потом надо проложить целофаном, залить водой — вот тебе и водоем! Во-вторых, это почти подкоп тюремной стены — потому что не дай Бог попасться на глаза дедушке — копать яму под яблоней!! Ведь я обязательно поврежу корни и она засохнет! А в-третьих, я не теряю надежды когда-нибудь найти клад. Ну и что из того, что здесь были торфяные болота и на многие километры вокруг ни одной приличной дворянской усадьбы, древнего поселения, да и просто деревни, а может я найду никому неизвестный курган 3-его века до нашей эры!! Словом, одно дело выкопать яму по собственной инициативе или художественно выстричь на газоне в знак вечной любви «Тото» (Котуньо) или Pupo, и совсем другое дело прополоть грядку клубники, или гороха, или полить огурцы — какая скукотища…. Ну почему родители в социалистическом государстве продолжают эксплуатировать детский труд! Настоящая барщина! А собирать смородину? Или крыжовник? Единственное спасение — придуманная Наташкой игра в бездонного короля (особенно приятно было в нее играть на ее участке!) — игра заключается в том, что кастрюльки и банки, которые нам выдают для сбора ягод — это бездонный король и сколько не собирай, никогда не наполнятся. Чтобы выполнить это условие, нам приходится большую часть ягод класть в рот, а не в банки и корзинки…. Но взрослые даже рады — обычно нас не заставишь есть эту кислятину!

* * *

Если бы меня в детстве спросили, какие бывают сезоны, ну, в смысле, времена года, я бы атоматически, не запнувшись, перечислила: весна, лето, осень, зима. Но на самом деле их было гораздо больше, и весна начиналась не 1-го марта, а когда на склонах железной дороги распускалась мать-и-мачеха. Потом наступал сезон свинок, скарлатин и ветрянок, потом — сезон дождей и сразу вслед за ним деревья покрывались зеленым облаком, как будто кто-то настрогал бритвой пыль от зеленого грифеля и растушевал пальцем вокруг стволов. Особенно заметно это у лиственниц, у берез это скорее был пуантилизм — почки выглядели не сплошным зеленым облаком, а множеством крохотных точек. Вытянувшаяся помидорная рассада на всех подоконниках, первые поездки на дачу, первые букеты дачных цветов: примула и подснежники — нарциссы и тюльпаны — сирень…. Тополиный пух…

Запах шиповника, запах жасмина, запах заваренных молодых черносмородиновых листьев, запах клубники (надо собрать целый таз и опустить в него лицо, касаясь ягод кончиком носа — тогда чувствуется!), запах помидоров (не самих овощей, а если потереть двумя пальцами стебель, приминая ворсинки), запах жарящихся блинчиков и сушеных грибов, подвешенных на разноцветных ниточках — зеленая — белый, красная — подосиновик, синяя — подберезовик — над плитой, запах лесной земляники, свежескошенной травы в Ботаническом саду, антоновских яблок осенью, запах душистой гвоздички светлой июньской ночью и душистого табака августовской звездной… Обычно в мир моего детства меня возвращают запахи. Но сегодня это был звук низколетящего самолета (у нас на даче их называли «кукурузниками»), и сразу представилась терраска и предобеденные хлопоты: кто за зеленью, кто клубнику собирать — чур, я! Или последобеденный отдых: мы с сестрой «забивали» солнечные места (тогда солнце еще не было вредным или, во всяком случае, таковым не считалось) вдоль парника. Родители устраивались на полянке. И в это время особенно ясно слышался в воздухе гул самолета. Конечно, они в течение всего дня часто пролетали над дачей, просто когда играешь, сосредотачиваешься на других звуках, а в послеполуденной сонной тишине все звуки слышатся отчетливее. Еще один звук, запомнившийся с детства — перестук приближающейся, останавливающейся и удаляющейся электрички. Станция была километрах в 5 и звуки электрички особенно ясно слышались вечером, когда мы уже лежали в кроватях….

Однажды родители меня наказали. За то, что я побила Машку — она накалякала ручкой на лбу у моей любимой куклы Суок. «Ладно, ладно, вы еще об этом пожалеете. Все пожалеете. Но будет поздно. Я буду слишком далеко. Вот и любите свою Машечку». Я решила отомстить и убежать из дома. Но как только я вышла за калитку, то поняла, что не знаю, куда именно надо бежать из дома. Может, спрятаться у Наташки? Да там меня в два счета найдут. А что если уехать в Москву? Да, но где взять деньги на билет? К тому же в поездах ходят цыгане и воруют детей, правда, я их ни разу не видела, но мои родители их часто видят — ведь цыгане прячутся за столбами и скамейками и готовы выпрыгнуть оттуда в любой момент, как только я не отпускаю мамину руку, не слушаюсь или не хочу уступать место старушке. В лес? Это слишком далеко, ведьмы, понятное дело, не существуют, это все выдумки, волков в нашем лесу тоже нет, но вот маньяки… Наш лес просто кишит преступниками и маньяками со всего Ногинского района, как Шервудский лес — благородными разбойниками. Поэтому ходить без дедушки в лес нельзя. А еще меня может случайно подстрелить охотник, приняв за лося, потому что ни за кого другого он меня принять не может — в нашем лесу водятся только лоси. Я, правда, не знаю, зачем охотиться на лосей, что с него взять, кроме рогов. А кому нужны рога? Бабушка говорит, что никакому мужчине рога не понравятся. А дедушка говорит: «Ничего вы не понимаете, это охотничий трюфель или трюфей», или как-то так. И эти трюфеи бывают в виде рогов на стене, а бывают в виде шкуры белого медведя на полу. По-моему, лучше на полу — на ней хоть лежать можно. А на стене зачем? Только пыль собирать… А еще там часто бывают лесные пожары — у нас вокруг торфянники и они, когда жарко, самовозгораются. Вы, наверное, думаете, как я обо всем этом успела подумать, когда вышла за калитку? Но ведь это только когда пишешь, кажется долго и медленно, а мысли пролетают в голове как мухи, когда хочешь их прибить полотенцем. Наверное, я подумала о пожарах потому, что увидела бочку, в которой дедушка сжигает сухие ветки и разный другой мусор, а рядом с бочкой были густые заросли шиповника. «То, что надо!» — подумала я, и юркнула в канаву под ними, почти не уколовшись. Из моего укрытия мне было прекрасно видно крыльцо и хорошо слышно все что происходило в доме, перед домом и на терраске. Сначала никто не обратил внимания на мое исчезновение. Они даже попили без меня чай. С тортом, который вчера привез из Москвы дедушка. Интересно, они хоть оставили мне кусочек? Часов у меня не было, но я слышала, как дедушка пошел поливать сад, как бабушка начала греметь кастрюлями — готовит ужин. Только когда в пол-седьмого за мной зашла Наташка, взрослые всполошились: «А Поли нет, она пошла к тебе, часа в четыре. Она к тебе не приходила??? Где же она???» Папа вскочил на велосипед и поехал меня искать. Он вернулся минут через сорок, с пустыми руками. Начинало темнеть, мне хотелось есть, кусали комары, я обожглась об крапиву и у меня затекла нога. Я решила, что с них хватит, они все поняли и можно вылезать. С торжествующим видом я вылезла из кустов. Но почему-то никто мне не обрадовался. Мне опять досталось, даже хуже прежнего.

Ну вот, вы уже знаете, что возле нашего забора были густые заросли шиповника. Теперь я опишу вам весь сад.

Наш дом всегда был зеленого цвета, не только «зимой и летом», но всегда, сколько я его помню. По обе стороны от калитки сначала росли березы. Весной папа иногда привозил березовый сок, а летом из веток вязали березовые веники, кажется, они висели в беседке, или на чердаке, или в душе, но я не помню, чтобы кто-нибудь хоть раз использовал их по назначению. Каждое лето выросшие за год ветки обрубались (наверное, это из них потом получались веники) — чтобы деревья не доставали до проводов, так что постепенно березы превратились в два обрубка, служившие опорой сначала для качелей, потом для дикого винограда, а потом эти обрубки вообще выкорчевали — чтобы не отбирали последние соки у истощенной земли. Пространство слева от дорожки постоянное менялось — сначала там росла клубника, потом клубнику выдернули, чтобы воплотить в жизнь мой очередной ландшафтный проект: речка из мха, два мостика и соответственно обустроенные берега. Постепенно речка заросла травой и мостики обветшали…Теперь на этом месте стоит машина.

Справа раньше тоже все было по-другому. Во-первых, вдоль забора росли не яблони, а березы, во-вторых, это была самая заросшая, дикая часть сада (хотя мы никогда не называли дачу садом: официально это был садовый участок, шесть соток, мы же называли его дачей. Тропинка через заросли высоких цветов вперемешку с травой вела к малине. Наверное, заросли были не такими высокими, просто я тогда была маленькая. Именное в этой части сада был мой кусочек земли. Больше всего мне всегда нравились суккуленты (в детстве они назывались проще — мох). Не знаю, сколько видов насчитывала моя коллекция, там были: зеленый мох (позвольте мне использовать терминологию детства), цветший желтыми цветами (кажется, взрослые называли его «очиток»), сизый мох, цветший белыми цветами (его я выменяла у Наташки) и несколько «капусток»(их называли «молодило») — ими я особенно гордилась, но приобретены они были нечестным путем — во время прогулок с бабушкой в Ботаническом саду…За домом росла картошка (хотя строго говоря, это была правая часть дома).

Как приятно вспоминать эти времена — как будто в них возвращаешься!

Наше садоводческое товарищество называлось «Юбилейное». По периметру оно было огорожено сеткой, не знаю, то ли от «местных» — поселковых — служило оградой, то ли просто так было «положено», но эта сетка имела несколько лазеек, которыми вовсю пользовались дачники, чтобы сократить путь до магазина, пользовались ими и мы — когда ходили за грибами «вдоль канавы» (за этой самой сеткой была канава, полная ржавого цвета воды, консервных банок, целлофановых пакетов и прочего мусора) или ловить саранчей.

Наши зоологические интересы не ограничивались саранчами. Мы были всеядны и в смысле наших зоологических увлечений. Это потом у меня появилось отвращение к ящерицам, тогда же, в детстве, мы их отлавливали без тени брезгливости (очередной flash из прошлого): мы с Наташкой сидим на корточках перед синим ведром (тем самым, из которого устраивали Женьке салют и которое потом приспособили под пищевые отходы. Так на примере простого детского ведра можно проследить эволюцию…), в котором копошиться дюжина ящериц (сейчас вспоминая эту сцену чувствую……отвращение), над нами склонился дедушка и увещевает отпустить ящериц.

Еще мне очень нравились маленькие лягушечки, только что «вылупившиеся» из головастиков, головастики мне тоже нравились — они водились в большой, пересыхающей только в жару луже около завода. Наверное, мы ходили за ними с папой, потому что одной ходить «за калитку» (еще один пограничный рубеж и садоводческого товарищества и моей детской свободы) мне не разрешалось. Немного отвлекусь от зоологической темы и перейду к понятию «пространство». Его ограничивали: в дождь или во время болезни (обычно это были расстройства желудка вследствие поедания незрелых ягод) мы не выходили из дома, это была первая стадия несвободы, но это была несвобода, вызванная объективными причинами, конечно, дома сидеть все равно не хотелось, но было не так обидно, «сегодня за калитку не выйдешь!» — это вторая стадия несвободы, наказание; «до перекрестка», «до большого перекрестка», «до ворот», «до калитки», «до маленького пруда», «до большого пруда», «до станции» (исключительно в сопровождении взрослых) — все это термины нашей детской географии, нашей ориентации в пространстве.

Никаких живописных видов у нас на даче не было, никаких убегающих вдаль просторов или оврагов с пригорками и перелесками, полей золотистой пшеницы (или более практичных подсолнухов), все очень просто и прозаично: железнодорожные пути, шоссе, завод, Маленький пруд. Большой пруд. Мама не любила ходить на Большой пруд: слишком далеко, облака пыли от проезжающих машин, жара, поэтому иногда мы купались в Маленьком, но для меня это было почти позором. Конечно, в те времена здесь еще не купали собак, но никто из моих подружек здесь не купался — все ходили на Большой! За участками было три поля, за которыми начинался лес. Тот самый, кишевший преступниками и маньяками. Вот и все. Но именно здесь, на даче, я проводила три самых счастливых месяца в году.

Конечно, и в Москве случалось что-нибудь хорошее, но это хорошее тонуло в море плохого: школа, то есть пионерские линейки, торжественные собрания, политинформации и зверская англичанка, поликлиники, а значит, разные ОРЗ-свинки, зубные и ушные врачи и прогревания. Впрочем, иногда болеть даже приятно: все о тебе заботятся и переживают, вокруг тебя суетятся, и в постель приносят на блюдечке с золотой каемочкой расплавленное, растаявшее до белой лужицы мороженое «Пломбир» за 48 копеек. Настоящий праздник, учитывая что зимой нам мороженое вообще не покупали, да и летом редко — того и гляди опять горло заболит. А еще бабушка приходит со мной сидеть, и мы играем в карты или в лото, или шьем одежду для кукол. Если бабушка прийти не может и я остаюсь дома одна, я беру бордовую книжку Чарльза Диккенса — она такая красивая, но скучная — должно быть, умная книжка, надо обязательно прочитать «для общего развития» — и закрываюсь на щеколду в туалете — здесь безопаснее, если воры и умудрятся попасть в квартиру, туалетную щеколду им ни за что не одолеть! К вечеру у меня поднимается температура, и мама дает мне огромные белые таблетки-капсулы, похожие на дирижабль или подводную лодку — антибиотики. В бреду бабушка кажется мне то гигантом, то карликом, я разглядываю лицо бабушки, читающей мне книжку, «вверх ногами» и представляю, что подбородок — это нос, неровности стены под обоями — все эти выпуклости и впадины — сплетаются в таинственный и загадочный рисунок и я засыпаю…

Хотя, болеть не всегда так уж приятно. Однажды меня упекли в инфекционную больницу с подозрением на желтуху. В бокс (читай: одиночную камеру) на седьмом этаже. Чтобы не было контактов с больными детьми — а то вдруг диагноз не подтвердится. Он и не подтвердился, но я провела неделю в этой одиночной камере, как загнанный волк в клетке и заработала «синдром грязных рук»: в течение многих лет я мыла клубнику с мылом, запоминала, какой рукой открывала дверь, чтобы потом этой рукой не дай Бог не дотронуться до еды! Посетителей ко мне не пускали, поэтому с пришедшими меня навестить я общалась с высоты 7-го этажа, к тому же они никак не могли дать мне знать о своем присутствии, и мне приходилось через каждые 20 минут вскакивать с кровати чтобы не пропустить маму. В первые дни у меня не было с собой ничего, кроме листка бумаги и ручки, и вот я до посинения играла сама с собой в слова. Эти исписанные листочки у меня долго хранились в шкафу, и после них я тоже всегда мыла руки — а как же, ведь они ОТТУДА, может, к ним какая зараза прицепилась). Вот этот исторический документ. Можно было, конечно, отсканировать эти полуистлевшие записи, или сфотографировать, но, думаю, достаточно текста, вы поверите мне на слово.

Сегодня 18.05.85 г. Воскресенье, а я сижу на кровати в больнице и пишу. Если завтра меня выпишут, я отдам Марине все календари — мое неотменимое решение! Если у меня все-таки окажется не скарлатина (зачеркнуто, и сверху желтуха) (во что я совсем не верю) я летом должна буду прополоть «поле», величиной с наш участок. Подпись. Имя, отчество, фамилия. Число. Печать.

У меня оказался йерсиниоз. Но свои обещания я так и не выполнила.

Но все же хорошее происходит и в Москве. Например, по воскресеньям мы ходим гулять в Ботанический сад, строим дома из всякого хлама под кустами за спартаковским домом или около гаражей, катаемся на санках с железнодорожной насыпи, ходим в гости.

Правда, в гости мы ездим редко, и я всегда спрашиваю: с ночевкой? а дети там будут? А тетя Леля? А копченая колбаса? А мы на чем поедем, на такси или на метро? Конечно, на метро тоже интересно ездить, но только очень долго, к тому же мне не всегда уступают место, а стоять всю дорогу вот уж совсем не интересно. Лучше всего встать на сиденье коленками, упереться в окно лбом (можно доже иногда незаметно от мамы лизнуть стекло) и смотреть в темноту, придумывать всякие страсти, что поезд заблудился в туннеле, или это и не туннель вовсе, а брюхо дракона, а иногда там мелькают красивые фиолетовые огоньки и есть одно самое страшное место, где видно как рядом едет другой поезд, я всегда боюсь, что они что-нибудь перепутают и врежутся. Самая красивая станция называется «Новослободская», там разноцветные стеклышки на колоннах, я всегда прошу маму здесь выйти, но мама говорит: «ну что ты никак не можешь запомнить, нам на следующей!» «да я знаю, что на следующей! Но хоть один раз можно здесь выйти и посмотреть на узорчики!» Но мама говорит, что если мы здесь выйдем, то потом попадем в «час-пик», и тогда я опять потеряюсь. Хотя когда я потерялась в первый раз, это был нормальный час, а не «пик» и не «буби». Я эти слова выучила, когда к нам на дачу приезжала бабушкина сестра тетя Леля с воблой и гречкой и они играли в карты и все время говорили «козырь пики», «у меня бубей больше нет», «надо быстрей червей скидывать» хотя никаких червей у них в руках не было, только карты. А еще тетя Леля все время повторяла «За мной, милый, не гонися», рассказывала анекдоты с плохими словами и обводила шариковой ручкой — я сама видела!! — квадратики на скатерти, (А все другое, что она говорила, «не морщь жопу», «не зли меня, сука» мама мне повторять запретила, хотя я ведь просто хотела их повеселить — они же смеяилсь, когда тетя Леля это говорила). Ну вот, а когда я в метро потерялась, мы просто ехали к врачу в поликлинику и я хотела маму на скамеечке подождать, и быстрее побежала вперед на эскалатор, ждала их долго внизу, на скамеечке, а их все не было, тогда я поехала на эскалаторе наверх, а они как раз вниз едут и мне машут, чтобы я их наверху ждала, а я подумала, что они мне машут, чтобы я спускалась обратно, поэтому мы так несколько раз вверх-вниз ездили и друг другу махали, и даже опоздали к врачу, и очередь не хотела нас пускать, а мама с работы отпросилась ненадолго. А все говорили: «мы тоже отпросились, вы что, одна такая. Надо вовремя приходить и не опаздывать». Мама на меня смотрела злыми глазами и говорила: «вот, все из-за тебя!».

А в гости я больше всего люблю ходить к «ближней» бабушке. К ней можно пешком, можно есть сколько хочешь копченой колбасы «сервилат», то есть почти сколько хочешь, потому что пока взрослые заметят, мы с сестрой успеваем съесть пол-блюда. Еще можно щекотать гостям ноги под столом. Особенно после картошки с мясом — они уже добрые, и смеются очень громко. Можно прятаться за занавеской в бабушкиной комнате. И даже в шкафу. А один раз мы спрятались в бельевом сундуке, но только нас сразу нашли, потому что мы белье не успели никуда спрятать, а все вывалили на ковер.

Иногда на выходные мы ездили к дальним бабушке и дедушке — маминым родителям. Они жили в Кунцево, в двухэтажном доме, который строили пленные немцы. Я не понимала, что это значит. Для меня это был такой оборот: бывают дома блочные, бывают кирпичные, а бывают — пленные немцы. Лепнина под потолком, желтые абажуры, картины на стенах (рано умершей бабушкиной сестры), пианино, а на нем — кукла в воздушном сиреневом платье и белоснежная длинношерстная собака. На них можно было только смотреть. С каким нетерпением я ждала того дня («когда подрастешь!») когда в них можно будет играть!! Когда этот день наконец настал, куклы и игрушечные собаки давно перестали меня интересовать… Это неправда, что наши самые горячие желания не сбываются — все сбывается, просто часто мы «вырастаем» из своих желаний и нам это уже не нужно….

А иногда наши сбывшиеся желания оборачиваются против нас…

Клопы, тараканы и козявки

Долгое время мы жили вчетвером в однокомнатной квартире. Родители часто ругались, что я ворочаюсь по ночам, скриплю кроватью и всем мешаю спать, ведь мы все четверо спали в одной комнате. Если я слишком долго и громко ворочалась и вертелась или держала руки под одеялом, меня ставили в угол. Поэтому все мечтали о новой квартире. Родители — чтобы спокойно спать по ночам, я — чтобы спокойно ворочаться.

И вот наконец мы переехали на новую квартиру! Перед отъездом родители разрешили нам нарисовать натюрморт на кухонной стене — все равно новые жильцы собирались делать ремонт. Как же это здорово — рисовать на стене, не думая о последствиях!! У нас так хорошо получилось — цветы, божьи коровки, бабочки — что мне даже расхотелось отсюда уезжать.

На старой квартире у нас водились клопы. Но новым жильцам мы об этом не сказали. Они бы, конечно, не передумали меняться, но могли о нас плохо подумать, что мы неаккуратные, нечистоплотные или что мама плохая хозяйка. Именно из-за этих клопов я часто долго ворочалась в кровати — мне все время казалось, что они меня кусают. И я звала родителей, чтобы посмотреть есть ли у меня в кровати клоп. Один раз я действительно поймала клопа, меня отвели в ванную, я смыла его под водой и меня похвалили. Через несколько минут я снова запросилась в ванную — с новым клопом в руке. Так мне казалось. И вот я в ванной, осталось только разжать руку и смыть его. И в этот самый момент я понимаю, что это не клоп, а…козявка и меня снова поставят в угол за то, что я не даю спать.

Но вот мы переехали, и теперь у нас с сестрой своя комната, у родителей — своя, и появилась даже третья комната для телевизора и мягкой мебели. Я бы, конечно, предпочла, чтобы она была моей, отдельной от сестры, но меня никто не спросил. Теперь можно было ворочаться сколько угодно — мама не слышала скрипа моей кровати. В нашей комнате раньше жил ненормальный старик, потому что это была коммунальная квартира и в ней жило несколько семей, то есть комнаты у каждой семьи были свои, а кухня, туалет, ванная — общие. И вот как раз в нашей комнате жил сумашедший старик, он собирал на улице разные объедки, хлебные корки, огрызки, кости и прятал все за батареей. Может, он пережил войну, может, просто был таким скупым, я не знаю. Конечно, родители сделали ремонт, все покрасили, побелили, отцеклевали пол, переклеили обои, но все равно мысль о старике меня беспокоила. А еще за стеной вдруг заорали соседи и в стену вдарили чем-то тяжелым. Мы с сестрой испугались, но на всякий случай тоже в стену палкой шарахнули. Тогда из-за стены заорали матом и пообещали проломить стену. Мы зажгли свет и побежали к родителям. Почти у самой двери в их спальню я наткнулась на тараканий отряд, следовавший на кухню. Никогда раньше я тараканов не видела, и очень испугалась, потому что клопы были такие маленькие, а кусали больно, я представила себе, как кусаются тараканы, и закричала. На этот крик родители выбежали из своей комнаты, мы рассказали им про соседей и про тараканов и мама сказала: «ну вот, сменяли шило на мыло». Я начала ржать: «Ой, не могу, ой, ужас… Мыло!!», а потом спросила: «что, правда? откуда ты знаешь их фамилию?» Дело в том, что у нашей старой соседки фамилия была «Шилова», она была спекулянткой и во время обысков перетаскивала свое барахло к нам. Это мама потом узнала, что она спекулянтка, ей тетя Люба со второго этажа сказала. А мама думала, что она просто пыль вытерает, и ей весь хрусталь переставить некуда, а в шкафах моль травит. Это ей так сама Шилова объясняла. Ну, вот я и подумала, что мы поменяли Шило на Мыло.

Вам еще не надоело в Москве? Мне — да. Пора уже вернуться на дачу. Поехали? Вот как это обычно происходило весной.

Мы подходим к бабушкиному подъезду. Дедушка еще не спустился: он как всегда проверяет, перекрыт ли газ, выключен ли свет, не сочится ли из крана вода. Бабушка одета в старые (а может и не старые, я сейчас не могу разобрать) синие тренировочные и бежевую водолазку с темно-синими поперечными полосками, за плечами у нее старенький рюкзак полотняного, застиранного цвета, картонная коробка с вытянувшейся помидорной рассадой стоит возле скамейки. Наконец спускается дедушка, мы садимся в «девятку»(это не модель «Жигулей», это троллейбус девятого маршрута, следующего от гостиницы «Останкино» до площади Дзержинского) и едем на дачу!!! Я не люблю ездить на метро: там вечно суета, не успеешь сесть — уже выходить надо, другое дело — «девятка»: пока-то она дотащится до Колхозной площади (впрочем, во времена моего детства машин было мало, и пробок на Колхозной еще не образовывалось), мы с бабушкой сидим на переднем сидении, или нет, там, где сиденья друг напротив друга и написано «места для пассажиров с детьми и инвалидов» — там как раз есть место для помидорной рассады. Я смотрю в окно: собачья площадка на Аргуновке, маленький Детский мир, Рижский вокзал, в последнем доме по Проспекту мира — следующая наша! — вывеска с черными силуэтами дамы в длинном платье и кавалера. Что это? Ресторан? Кафе? Ателье? Троллейбус переезжает площадь, мы выходим и пересаживаемся на Букашку или на Десятый и снова едем. До Курского вокзала. Иногда мы берем такси, но это случается нечасто. Бежим по платформе вдоль состава, чтобы сесть «в голову», но главное — не попасть в моторный вагон, а то будет под тобой тарахтеть и дребезжать всю дорогу. Вагон всегда выбирал дедушка. И билеты тоже покупал дедушка: он опускал скопленные за зиму 10, 15 и 20 копеечные монетки в автомат, нажимал какую-то кнопочку и брал билет. И вот мы в электричке. Электрички детства, как впрочем и виды из окна, я почти не помн — слишком большим было предвкушение ДАЧИ, поэтому дорожные впечатления мелькают как пробегающие за окном платформы: «Чухлинка» — какое противное название, и так велика сила воображения, что я каждый раз зажимаю нос, когда электричка останавливается на этой платформе…., огуречная рассада, промокшие газетные кулечки с бархатными анютиными глазками…, вот проехали красные дома «Кучино». «Бабушка, скоро наша? Сколько еще?» Закопченое «Черное», одинаковые «3Зий» и «4Зий» километр, СЛЕДУЮЩАЯ!!! Сначала я определяла близость нашей остановки по признакам: вон церковь на холме, ее почти не видно за деревьями — до дачи еще далеко, только из Москвы выехали, вот промелькнули красные кирпичные дома — пол-пути проехали! А когда проносились закопченые строительные корпуса и трубы — тут уж совсем близко, можно вещи с полок доставать и тянуть бабушку в тамбур — а вдруг прозеваем! Потом, когда я только научилась читать, признаки отошли на второй план, а на первый вышли покрашеные серебряной краской названия станций, иногда они проносились мимо так быстро, что я не успевала их прочитать. Только если вагон останавливался прямо напротив, за время стоянки удавалось осилить не очень длинные названия. Можно было применить и математические способности, чтобы не проехать нужную остановку, но за разговорами, происшествиями на соседних скамейках, мы часто отвлекались и сбивались со счета.

«Платформа „ХРАПУНОВО“». Сходим с электрички. Налево — небольшой импровизированный рынок. Я комментирую мелкую редиску, подвядшую рассаду, «а помидоры у нас больше», «а такие цветы у нас тоже есть», около корзины с кроликами заискивающе смотрю на маму и бабушку… Направо — старое деревянное здание станции. Впрочем, здание — понятие слишком городское и цивилизованное для этого вросшего в землю строения, которое, как старушка, все ниже пригибается к земле. Интересно, там внутри на стенах, покрашенных зеленой масляной краской все еще висит «Расписание движения поездов Горьковского направления от Москвы и к Москве»? Пишу про расписание, а сама представляю платформу с толпами готовых к штурму ногинской электрички дачников: кто с рюкзаком, кто с корзиной, кто с сумкой на колесиках, у всех букеты фиолетовых астр, лососевых гладиолусов, бордовых георгин…Почему вдруг это «видение» в голову пришло, я ведь про первый весенний приезд на дачу пишу!! До осени еще далеко, а вот рябят перед глазами эти фиолетовые астры…

Сходим с платформы и вдоль прудов и заборов, пересекая железнодорожное полотно и прыгая по шпалам или балансируя по рельсам, под одергивающие замечания родителей идем к участкам.

Со времени детства пейзаж не сильно изменился, вернее, он менялся постепенно, менялся вместе со мной, поэтому я не возмущаюсь бетонным забором — я к нему привыкла, он для меня также принадлежит здешнему пейзажу как высокая красная кирпичная труба в поселке, водокачка или недостроенный дом прямо перед калиткой нашего поселка. То есть, если сильно поднапрячь память, всплывают неясные очертания стоявшего когда-то на этом месте барака, вернее, его развалин: то, что не успели, по кирпичику — кто печку обложить, кто стенку подпереть, да мало ли зачем в хозяйстве может понадобиться кирпич! — растащить запасливые дачники, ветшало и осыпалось под натиском природы: в огромном проеме окна пристроился куст бузины, а в самом центре обветшавшего дома, там, где когда-то уютно пили чай или ругались и дрались за бутылкой водки, буйствовали крапива и иван-чай. Те же садоводы, что отковыривали по кирпичику от стен постройки, приносили и сваливали у стен барака, следуя открытому Ломоносовым закону, — где сколько убудет там столько прибудет — пакеты с консервными банками, бутылками, а также и более крупные объекты: сломанные телевизоры, холодильники, ржавые матрасы, остовы кроватей и прочий неорганический мусор. Дедушка со свойственной ему педантичностью и аккуратностью увозил весь мусор в Москву «на себе».

От калитки можно идти прямо вдоль канавы и свернуть перед водокачкой — заодно проверив, есть ли вода, на четвертую улицу налево, а можно сразу свернуть налево — на Кленовую — и дойдя до перекрестка повернуть направо, и через две улицы опять налево — на Подсолнечную. Страсть давать улицам названия с идеологическим уклоном не затронула, к счастью, наш дачный поселок и улицы назывались: Кленовая, Каштановая, Садовая, Березовая, Сосновая, Рябиновая, Вишневая, Васильковая, Солнечная, Центральная, Земляничная.

Я очень отчетливо представляю пыльную раскаленную солнцем дорогу, ведущую на дачу, мышиный горошек под кустами черноплодной рябины у соколовского забора, и когда я всоминаю этот идиотский мышиный горошек, у меня щемит сердце. У кого-то ностальгия по белоствольным березам, а у меня — по мышиному горошку!

Зелени никакой еще нет (ни укропно-петрушечной на грядках, ни листвы на деревьях) и участки просматриваются насквозь. Первый приезд на дачу. Без ночевки: дом еще не прогрелся, пахнет… взрослые говорят, что пахнет сыростью и мышами, а мне кажется, что пахнет старым одиноким домом, соскучившимся по нам за зиму. Пахнет травами, разложенными на просушку по кроватям и шкафам, да так там и забытыми: мелисса, зверобой, календула.

* * *

У пап больше ответственности на работе, а у мам — дома, потому что с мамой я ни разу не пошла в детский сад без трусов, ни разу не ела грязными руками, никогда не ела на ужин бутерброды и не ложилась спать в 12 часов, а с папой — да! И это здорово! Кроме трусов, конечно, но это так случайно получилось — у мамы как раз должна была родиться моя сестра Маша, то есть, когда она еще была в животе, она была Наташей, а потом бабушка попросила назвать ее также, как ее маму — Маша, вот она и стала Машей. И мама поэтому пошла к врачу, показать живот, а папа должен был меня одеть, покормить завтраком и отвести в детский сад. Он все правильно сделал, ничего не забыл, кроме трусов. И этого бы никто и не заметил, но, как назло, в тот день было очень жарко, мы пошли на прогулку в лес, а там воспитательницы почему-то придумали нас раздеть (наверное, из-за жары). Вот тут-то все и увидели, что я без трусов. Хорошо, что мама быстро вернулась от врача и принесла мне красивые трусы с сердечком.