Помоги проекту - поделись книгой:
Однообразие сельской жизни изредка нарушалось приездом родственников или соседей — на именины, крестины, поминки…
Так неспешно протекала жизнь, приучая потомков скорых на сборы ратников к праздности и лени, к мелким радостям и минутным огорчениям, укрепляя в них мысль о своем безграничном всевластии над вверенными им крепостными крестьянами до того, что некоторые из них доходили до изощренного изуверства, инквизиторских пыток, когда даже снисходительный опекунский совет принужден был заниматься разбирательством жалоб крестьян и соседей дворян на самодура и учреждать над имениями его опеку.
Никто из крепостников не поминал указа неудачного царя Петра III о вольности дворянства — первого указа, который давал свободный выбор — служить иль не служить, объясняя это тем, что дворянин должен быть на земле хозяином, отцом своих крепостных, их попечителем; зато все «в твердость», то бишь назубок, знали и цитировали указ Екатерины II о вольности, давший помещикам, практически ничем не ограниченные права. (А ведь еще недавно, при Анне Иоанновне, дворянских недорослей разыскивали специальные экспедиции по тамбовским глухоманям, хватали и везли на службу в полки, на ученье.) Вожделенный указ о вольности можно сравнить со стрелкой на железнодорожном пути, закрывшей прямой путь и открывшей запасной, ведущий в тупик. Догадывался ли об этом «стрелочник» — императрица Екатерина II, — трудно сказать, а вот дворяне уж точно не подозревали подвоха вплоть до реформы 1861 года, когда за каких-нибудь 10–20 лет их сословие сошло на нет, уступив место новой знати — денежным тузам из кулацкой среды, из купеческой, из заезжих иностранных финансовых воротил. Но до этого дворяне воздавали хвалу императрице-милостивице…
Бунтошным временем прослыл в русской истории XVIII век — «золотой век» для дворянства и палочный для крепостных. Восстаний было много, а грозное пугачевское потрясло всю Россию, докатилось и до соседнего с Лодыгиным города Козлова. Бунтовали униженные потомки тех, кто заселял эти земли свободными, научась за себя постоять перед любым супостатом, теперь, попав в крепостную зависимость, должны были гнуть спину перед барами и чиновниками.
Тамбовский областной архив и печатные труды губернской архивной ученой комиссии свидетельствуют как о многих случаях сверхжестокого обращения с крестьянами, так и о малых и больших выступлениях крестьян против произвола.
К чести Лодыгиных, их имен в этих обвинительных документах не значится, так же как среди бунтовавших деревень нет тех, что входили в их владения (сегодня это часть Петровского района Тамбовской области). Стало быть, отношения у предков Александра Николаевича с крестьянами были не такими, чтобы вызывать их открытый протест.
Подтверждают эту мысль и строки из завещания, оставленного прабабкой и прадедом изобретателя. «Если кто из детей наших будет в непринадлежащее ему вступаться или отпущенных на волю нами людей будет присваивать себе, в таком случае он отрешаем от всего благоприобретенного нами имения».
Составлено завещание в 1805 году, то есть за 56 лет до отмены крепостного права, когда прогрессивным дворянам лишь за замену барщины оброком грозили немилость и нарекания, а полное освобождение крестьян на волю, как сделал дядя А. С. Пушкина — Михаил Юрьевич в 1818 году, сосед Лодыгиных, грозило славой сумасшедшего!
В годы расцвета крепостнических настроений среди дворянства («Нам все позволено, яко холоп не человек, а раб мой») Елена Лукинична с Николаем Ивановичем грозятся лишить детей всего имения, если кто из них отпущенных ими на волю крепостных закабалить захочет. Очень важный факт для понимания психологии и характера людей, о которых мы столь мало знаем.
Правда, о решительности, точнее говоря, о самостоятельности в решениях прабабки изобретателя говорят и другие документы: иски в межевую контору на однодворцев-соседей — и вдруг полюбовное примирение с ними — отказ от иска. О таких людях в народе говорят: страшна гроза, да к ночи… Купчие на земли, договоры о продаже земель — все на ее имя, как будто супруга не существует вовсе.
В завещании, составленном от имени Николая Ивановича, слышится вдруг решительный голос старушки: «А купленный мною, Еленою, дом в Ельце… А землю от отмежеванных Тафиных дач в деревне Дубовой (Тафино тож) по учененною мною, Еленою, в 1802 году записи с подполковницею Надеждой Герасимовной Пушкиною…» (Надежда Герасимовна — в девичестве Рахманинова, в 1802 году — вдова подполковника Юрия Алексеевича Пушкина, который доводился братом бабушки великого поэта Марии Алексеевны, первой жены арапа Ганнибала.)
От Елены Лукиничны исходит и прошение в межевую контору об установлении границ имения Лодыгиных. Ведь манифест о государственном размежевании земельных владений, произведший «великое потрясение умов в империи», по словам Ключевского, дошел до Тамбовщины с опозданием. Но и тут он «всех деревенских владельцев заставил непривычно много мыслить и хлопотать о своих земельных имуществах… Владельцам вековых дедовских гнезд впервые пришлось подумать и привести себе на память, как, на каком основании и в каких пределах они владеют ими.
Скачки без памяти по соседям и споры, растерянные поиски забытых или затерявшихся документов, справки в межевых канцеляриях и конторах… ссоры и драки на меже, расспросы про невиданные, диковинные астролябию и румбы, смех и горе — надобно читать рассказы Болотова[4] про всю эту межевую суету и землевладельческую горячку, чтобы живо представить себе и юридическую беспомощность сословия, и весь хаос дворянского землевладения, и скромный уровень общественного порядка».
«Хаосу дворянского землевладения» дает прекрасную иллюстрацию документ с итогами ревизии лодыгинских наделов в котором и после размежевания не указаны размеры пашни, а границы весьма приблизительны:
«В 771 году (1771) по просьбе Лодыгиной в завладении однодворцами Стенынина после 766 года из владеемой ею земли посланные из Сокольской воеводской канцелярии по инструкции поручиком Черновым со сторонними людьми учинен обыск, в котором доказано, что прежде было за матерью ее, Вельяминовою, едучи Ольховое озеро до Добренского рубежа» (имеется в виду участок оборонительной линии, проходящий у села, а раньше — города Доброе). «От него направо тем рубежом и дорогою, что ездят Бутырским рубежом на Моховое озеро, тем же рубежом на Черные Грязи, и на Порточную Разсомину. С нея направо вверх Большим Бусулуком, не доезжая деревни порутчиков Плоховых» (друзей Лодыгиных, бессменных восприемников при крещении детей), «к Ольховому Бусулуку до части, где была в поселении деревня асессора Вельяминова, которая в 766 году сведена, и тою усадьбою вверх, Ольховым потоком, по усадьбе рощею, где ея, Лодыгиной, поселение, по которым урочищам до 766 года во владении была за помещиками Лукой и Евграфом Вельяминовыми, тому назад лет с 20, а со 766 года вступила во владение прапорщица Лодыгина».
(Как и Лодыгины, Вельяминовы — потомки древнего боярского рода, один из них — Василий Васильевич — приближенный Дмитрия Донского, участник Куликовской битвы. В конце XVIII века — помещики средней руки. Отец Елены — Лука Григорьевич и дядя ее — Евграф Григорьевич вели дела вместе, дружно: в документах их подписи всегда рядом.)
Вскоре Тамбовщину потрясло еще одно большое событие, во многом изменившее не только жизнь поместных дворян, но и их психологию.
В 1786 году генерал-губернатором назначен был знаменитый поэт Гаврила Романович Державин, переведенный сюда из Олонецкой губернии.
Петр Лукич Вельяминов, брат Елены Лукиничны, слыл поэтом-вольнодумцем, был добрым приятелем Державина.
Позже Державин, постаревший и больной, вспоминал о нем как о друге своем и соратнике:
К сожалению, о причинах горестей «любителя муз» и друга Державина более ничего не известно, но дружба с отважным Державиным могла испортить отношение к нему не только правителей губернии, но и выше.
Кто-то из самодуров притих, кто-то начал немедля писать доносы…
Но не ведавший пока того губернатор продолжал нарушать вековой покой тамбовских отшельников.
Шесть губернаторов сменилось до Державина в Тамбове за короткий срок — тяжелая была губерния, точных границ ее никто не знал, — в пограничных с соседними губерниями селах то по два, то по три раза недоимки собирали и брили рекрутов чиновники обеих смежных губерний, то вовсе не появлялись ни те и ни другие. И тут Державин навел порядок — топографическую съемку тамбовских земель приказал снять.
Но вся его угодная краю, но неугодная отдельным лицам деятельность вызвала поток жалоб и клеветы, понесшихся к вышестоящему начальству, а то и к самой императрице. Поводом для его отставки послужила история с провиантом, в которой по стечению обстоятельств оказался замешанным будущий родственник Лодыгиных — тогда воронежский купец Гарденин, сын которого, поручик, позже женится на дочери Николая Ивановича и Елены Лукиничны — Елене.
Князь Потемкин в начале войны с Турцией послал Гарденина в Тамбов за провиантом для армии. Должен был Гарденин получить из тамбовской казенной палаты 35 тысяч рублей для его закупки, но местные крючкотворы, бахвалившиеся между собой умением запутывать любые дела и надувать просителей, ответствовали, что денег таких в казне нет.
Возмущенный Державин, выслушав Гарденина, приказал провести ревизию в палате, которая вскрыла даже излишек в 17 тысяч. Деньги купцу были выданы, провиант для армии закуплен, а на «неуживчивого» губернатора полетел в Петербург новый донос…
Державина отозвали из Тамбова. Он, человек сорока лет с небольшим, «не средовик, а уже подстарок», увозил с собой две поэмы, написанные в перерыве между губернаторскими заботами: «Осень во время Очакова» и «На смерть графини Румянцевой», да несколько стихов, среди которых и эти, проникнутые горечью и гневом:
Елена Лукинична родила трех сыновей: Петра, Ивана да Николая — и четырех дочерей: Александру, Марью, Аграфену и Афимью.
Петр дослужился до чина премьер-майора, выйдя в отставку, поселился в селе Покровском Раненбургской округи. Владел он сельцом Лодыгино (!), тоже Раненбургской округи. Сын его Сергей служил в гвардии и, как отец вышел из оной премьер-майором, был предводителем дворянства Раненбургского уезда, а с 1815 года — губернским предводителем рязанского дворянства. (Сергей Петрович позже жил в Липецке — это рядышком, со Стенынином — имением двоюродного брата своего Николая Ивановича, отца изобретателя.)
Николая Николаевича отправили в морской кадетский корпус в Петербург, участвовал он в трех кампаниях, закончил службу капитан-лейтенантом, избирался предводителем липецкого уездного дворянства и был страстным лошадником. Его сын — Дмитрий Николаевич также унаследовал великую страсть к лошадям (тем более что на Тамбовщине это увлечение было всеобщим) и вошел во многие энциклопедии и справочники как знаток коннозаводства и автор серьезных о том трудов. Например, «Книгой рысистых лошадей в России с определением чистопородности» в шести томах.
Дочь Аграфена рано умерла, а остальных трех дочерей Елена Лукинична выдала замуж за своих же тамбовских помещиков, и тоже отслуживших. Александра вышла за Ивана Даниловича Баранова, внук которого Модест Дмитриевич Баранов, штабс-капитан Нежинского полка, перебрался из провинции в Москву, где и проживал на Пречистенке. Александр Николаевич, бывая в Москве, останавливался у него.
Афимья — за штабс-капитана Дмитрия Никитина, позже увезшего ее в Тагайку Новохоперского уезда Воронежской губернии. Марья вышла за надворного советника Прибыткова.
Долго не женился один сын Иван. Ему, не в пример отцу, служить при императрице Екатерине нравилось. В 21 год он был уж майором.
Иван — дед изобретателя — был определен на службу по обычаю тех времен 11 лет сержантом в Преображенский полк (родился в 1768 г.). В 1786-м, не выезжая из деревни, переведен в Семеновский, потом в Измайловский — всё гвардейские полки для дворянских детей. Полки избранные, находившиеся под пристальным взором императоров. Туда даже солдат одно время подбирали по масти: чернявых — в преображенцы, русых — в се-меновцы, курносых — в павловцы, блондинов с коломенскую версту — исключительно в кавалергарды.
В армию Иван Николаевич был выпущен в 1790 году в Рязанской мушкетерский полк капитаном в комиссариатский штат. Через два года был произведен в кригцалмейстеры майорского чина и через три года переведен в Каргопольский карабинерский полк, а через год — в 1796-м — в Астраханский драгунский.
Послужной список скупо свидетельствует о том, что дед изобретателя «был в походах противу шведов и персиян, при взятии Дербента, при занятии городов Кубы и Новой Шамахи и дальше до степей Моганских». В 1797 году за долговременное неприбытие к полку выключен из него… Почему не прибыл — неизвестно.
Немало и других загадок в биографии деда. Правда, первую из них легко можно объяснить: именно в эти годы дворяне скопом бежали со службы, так как их не устраивали порядки, заведенные в армии восшедшим на престол Павлом I.
«Постоянное недовольство своим угнетенным положением, боязнь лишиться престола, частые унижения и оскорбления от самой Екатерины и ее приближенных испортили его благодушный от природы характер», — свидетельствует историк Платонов.
Не обладая государственным опытом, вступивший после сорока лет на престол Павел провел реформы или неудачные, или мелочные.
Жестокая муштра барабанной науки пришла в русскую армию. Вся прелесть службы для дворян пропала бесследно. Началось их повальное бегство из армии.
На рапорт Ивана Николаевича об отставке был дан отказ. Но он, сказавшись больным, отсиживался в имении родителей, пока царствовавший всего пять лет император не был убит царедворцами.
Его преемник Александр I милостиво подписал прошение об отставке майору Лодыгину.
Сосед Лодыгиных по имению в Большом Избердее, литератор, член кружка «Арзамас», С. П. Жихарев в «Записках», опубликованных в «Московитянине» (за 1853 г.), пишет, что, будучи на липецких минеральных водах, встретил «также доброго Ивана Николаевича Лодыгина, прекрасного человека на всякое дело и безделье, с ним неразлучны воспоминания о родном дяде его Петре Лукиче Вельяминове, друге Николая Александровича Львова и Алексея Николаевича Оленина — одного из ближайших по сердцу людей Державина» (А. Н. Оленин — прототип Митрофанушки Простакова, который, устыдившись критики Фонвизина, усиленно взялся за учение, стал одним из образованнейших людей своего времени, президентом, Академии художеств, директором Публичной библиотеки).
Лодыгины, столь близкие державинскому духу новаторства, были людьми прогрессивными, слыли среди соседей вольнодумцами и почти все пописывали стихи. Поэтом втайне считал себя и дед изобретателя Иван.
Жихарев в своих «Записках» напоминает, что тот «недаром племянник П. Л. В. — «муз любителю», как называл Державин Петра Лукича Вельяминова, и не напрасно он был домашним человеком в поэтическом кругу Н. А. Л.» (Николая Александровича Львова). «Он сам пишет недурные стихи, хотя по скромности и не любит всякому читать их… Из числа этих стихотворений мне понравилось одно под названием «Соловей на могиле девицы», написанное вот по какому случаю: лет 12 тому назад автор был страстно влюблен в К. П. С. — милую и образованную девицу, которая любила музыку, как он любил ее, то есть без памяти, имела прекрасный голос и пела с большим чувством. К несчастью, эта девица неожиданно умерла и погребена в деревне у церкви, на родовом кладбище».
Иван Николаевич бывал на ее могиле, грустил, здесь и написал стихи:
«Первой и последней любовью» называя рано погибшую подругу Иван Николаевич. Но судьба распорядилась иначе… Он встречает девушку, против женитьбы на которой добрая, но упрямая Елена Лукинична энергично возражает. И мягкий до того Иван Николаевич показывает вдруг характер — требует раздела имения.
Нашла коса на камень! Елена Лукинична соглашается и собирает на семейный совет всех уже взрослых детей.
В Ивановское (Лодыгино) приезжает с Балтики Николай Николаевич — «корабельный мичман», старший сын Петр Николаевич, замужние дочери с супругами — Александра Николаевна Баранова, Марья Николаевна Прибыткова. При полном кворуме решается выделить Ивану земли «в Новой Ситовке, Хомутце, Дубовой (Тафино тож)», а из материного приданого — сельцо Стеньшино близ Липецка.
Голос властной старушки слышится в завещании не раз, когда она диктует от своего имени свои условия сыновьям. Отдавая им — Ивану и Николаю — мельницу на реке Матыр, оговаривает, что сможет она там по-прежнему «молоть хлеба без платы и очереди, толочь просо и валять сукна».
На первый взгляд, кажется, делится состоятельная семья: столько еще земли, деревень! Но, видимо, служба сыновей в армии недешево стоила родителям: есть в завещании первые тревожные строчки: «Но как по случаю займа нами в государственном банке, из имения отданного нами ему (Ивану) некоторые числятся в залоге, а потому он не может не продать, не заложить его, то предстоит ему сие право тогда, когда старший сын наш Петр по учиненной нами с ним записи то имение взносом или залогом собственного освободит…»
Неизвестно, освободил ли Петр имение от залога, но с каждым поколением Лодыгиных мы видим, как их когда-то обширное имение сокращается как шагреневая кожа.
Романтическая любовь Ивана к некой Александре Дмитриевне, бесприданнице, не приносит ему ни земли, ни денег. Кто она? Если раньше во всех документах Лодыгины не забывали упомянуть девичью фамилию жен — княгини Волконская, Львова, дворянка Вельяминова, то о жене майора Ивана Николаевича стыдливо умалчивают.
Дела же о рождении у них первенца — сына; Николая Ивановича, отца изобретателя, запутаны и противоречивы. Сохранилось три таких вызывающих недоумение документа.
Первый составлен по просьбе отца, майора Ивана Николаевича, когда сыну было лет 10 и намеревался отдать его отец в кадетский корпус. Составлен он священником села Ивановского Иваном-Авраамием в 1821 году и свидетельствует, «что малолетний сын отставного майора Ивана Николаевича Лодыгина Николай родился в 1810 году октября 26-го дня Тамбовской губернии Липецкого уезда в селе Стеньшино. Крещен того же села церкви Святого Константина священником Авраамием Предтеченским». При крещении восприемниками были покойный прапорщик Николай Лодыгин (Елена Лукинична почему-то отсутствовала! Сердилась?) и «девица Александра Ивановна, дочь Русанова, урожденная Баранова».
Второй документ, выданный через 23 года на руки самому Николаю Ивановичу духовной консисторией, дает другую дату и место крещения и имена совсем других свидетелей и священника: странно, но Николай Лодыгин «рождения и крещения в с. Стеньшино в 1810, 1811, 1812 гг. не значится», но зато он «крещен в 1811 году октября 26 дня священником с. Ивановского Авраамием Васильевым, который был приглашен за болезнью приходского священника Ефима Иванова. Присутствовал при крещении отставной поручик Николай Кононов и Алексей Плохово» (соседи Лодыгиных).
Третий документ зачем-то потребовался Николаю Ивановичу еще позже, в год рождения сына Александра — изобретателя, в 1847 году.
В нем снова и рождение и крещение падают на 1811 год, хотя хотелось бы больше верить первому, выданному по просьбе отца, — кто, как не он, мог знать точную дату рождения сына?
Вызывает любопытство и форма ответа на этот запрос 1847 года: «Духовная консистория признала у майора Ивана Лодыгина сына Николая, родившегося в 1811 году от законного брака с женою Александрою Дмитриевною» (девичья фамилия жены и тут не названа).
Похоже, «законный брак» был заключен несколько позже, чем родился сын Николай, и пришлось его рождение отодвинуть тоже на год позже, зато уже в законном браке.
Но в послужном списке Николай Иванович вновь указывает годом своего рождения 1810-й.
Кто же была Александра Дмитриевна, именем которой назван был ее знаменитый внук — будущий изобретатель? Будь она бесприданницей, но из бедной дворянской семьи — имя бы ее все же попало в документы. Кто ж она? Купецкая дочь или солдатская? Обывательница соседнего Липецка или залетная птица из далеких краев, а быть может, простая стеньшанская крестьянка? Сегодняшние старожилы Стеньшина стоят за последнюю версию, ссылаясь на рассказы прадедов.
Но кто бы она ни была, любил ее Иван Николаевич крепкой поздней любовью — уж 34 года ему стукнуло, когда пошли дети: сын Николай, да дочь Александра (снова — в честь нее же, Александры Дмитриевны), да Елена (в честь бабки).
Ради нее, супруги своей, пошел отставной майор на ссору с матерью, ради нее украшал гнездо свое — Стеньшино. Заложил сад, выстроил в нем беседки в восточном стиле в духе тогдашней моды, устроил пруд с висячим мостиком — для таких прогулок любезной своей Александры Дмитриевны. Ради нее выписал с юга саженцы невиданной в этих краях вечнозеленой туи и насадил их вдоль прозрачного ручья. В степном раздолье туя поднималась быстро, выросла огромная — до трех-четырех метров. Гуляющих в туевой роще ждали сюрпризы: то пахнет медвяно-белый, как кипень, жасмин, то выглянет роскошная сирень, то заалеет вдруг или забелеет куст красной или чайной розы…
И по сию пору в гигантской туевой роще (не вырубленной хищниками-откупщиками в конце XIX века только потому, что не знали, на что пригодна туя) встречаются одичавшие кусты роз, жасмина, сирени…
Но не продлила эта благодать жизнь Александры Дмитриевны. Умерла она молодой, оставив безутешного супруга, сына Николая и дочь Елену (Александра умерла маленькой). Похоронил любимую жену Иван Николаевич за оградой построенной им новой каменной церкви святого Константина в Стеньшине и для себя рядышком место приготовил с трогательной надписью на чугунной плите: «Благослови, господи, устроить дом возле благочестивой супруги, скончавшейся временной жизнью, сожителю ея, строителю храма господня Ивану Лодыгину, 1823 года».
Набожна, благочестива была, знать, Александра Дмитриевна, и напомнил об этом потомкам Иван Николаевич неспроста — не осуждайте, мол, ни ее, ни меня.
А современники, видимо, не осуждали — женитьбы дворян на крестьянках были на Тамбовщине не редкость, как и на крепостных актрисах, на купчихах, на привезенных из походов «шамаханских царицах».
Ивана Николаевича дважды выбирали предводителем дворянства Липецкого уезда: в 1806–1810 годах и 1816–1819 годах. Выбирались на этот пост люди не только уважаемые, могущие быть арбитрами в спорах между соседями помещиками, но и непременно радушные, поскольку собрания уездного дворянства частенько проходили в доме предводителя, за его хлебосольным столом.
Российской грамоте читать и писать ухмеет. Французский и немецкий языки знает. Холост. По домашним обстоятельствам уволен и аттестован достойным в г. Одессе сентября 15 1835 года».
То ли сам Николай Иванович смекнул, что дальнейшая служба разорит его совсем, то ли родственники настояли, то ли не все гладко, несмотря на лестную аттестацию, шло в армии, но только, как и дед, он рано бросил службу и поселился в родном Стеныпине.
Среди его соседей известные фамилии — Плехановы, Чичерины, Рахманиновы, Пушкины, Терпигоревы, Плохово, Троекуровы… Но в спутницы жизни Николай Иванович выбирает девушку из родственной семьи Вельяминовых — Варвару Александровну. Молодые выбирают для жительства Стеныпино.
…Печальную память по себе оставили 30—40-е годы XIX века на Тамбовщине. Вереницей шли беды — то засуха, то град, то бури, то мор, а в итоге — голодные годы, в крестьянских домах — похлебка из лебеды.
В 1847 году — в который раз! — разразилась здесь холера, повальная смерть уносила сотни семейств. Но среди печального похоронного стона церковных колоколов раздавался и светлый благовест, возвещавший о рождении новых людей.
6 октября 1847 года у Варвары Александровны и Николая Ивановича родился первенец — сын Александр. Холера обошла стороной Стеньшино и его обитателей.
В нескольких десятках верст от Стеньшина — в Борисоглебске — родился в этот страшный для средней полосы России год Сергей Кривенко, а в далекой спокойной от холеры Вологде — Николай Булыгин — будущие друзья первенца Лодыгиных.
1847 год войдет в историю рождением многих других известных и великих людей.
16 сентября этого же трудного года в соседней Саратовской губернии в семье дворян Яблочковых родился сын Павел. А далеко от России, на другом континенте, в маленьком городке Майлане штата Огайо 11 февраля в семье предпринимателя Самуэля Эдисона — Томас Альва Эдисон.
Жизненные пути трех ровесников: Лодыгина, Яблочкова, Эдисона — не раз перекрестятся, их имена современники, а также потомки будут называть рядом, но в разной последовательности, и по-разному будут складываться их полные драматизма судьбы.
Глава 3. Детство
Дороги в Стеньшино и сегодня проселочные. Зимой — по хрустящему насту, а летом, в сушь, прокатиться по ним одно наслаждение: кругом, на много верст, ровная как стол степь, только крохотными островками кое-где виднеются рощицы и побеленные хатки сел. А весной, в распутицу, тут не проедешь — благодатный двухаршинный чернозем раскисает, превращается в вязкую кашу, надолго отрезая стеньшанцев от мира.
Едешь и знаешь, что именно эту ровную, беспредельную степь, именно эти, поросшие камышом, сонные озерца и темнеющие вдали лесочки — первое, что видел мальчиком Александр Николаевич, когда с отцом, заядлым лошадником и охотником, стал выезжать из дома, когда позже, кадетом, скакал верхом к товарищам в соседние села, когда приезжал сюда на вакации из Тамбова в легком тарантасе.
Дробно стучали колеса, поднимая мягкую пыль, и обычный в этих местах светлый дождик неожиданно просеивался из кочующей тучки, заставляя прятаться под крытый верх повозки.
Ничуть не кажется странным, что именно к жителю этих пределов пришла мечта о полетах в поднебесье и держала в плену его сердце всю долгую жизнь.
Широко распахнута взору земля в степи. И не горизонтом, а старым русским словом «окоем» так и хочется назвать эту видимую здесь с любой точки черту слияния зеленой степи с голубой вогнутой чашей неба. В детстве всем хочется достигнуть ее, но скоро понимаешь несбыточность этой грезы. Только орлы недосягаемо высоко парят над тобой в выси и улетают туда, за окоем, беспрепятственно, на зависть людям. Не эта ли жгучая зависть к птицам заставила мечтать человека о крыльях? Вселила неудержимое желание обозреть бескрайнюю степь?
В десять лет, еще до поступления в кадетский корпус, сбежав от уроков гувернантки-француженки, строил Александр Николаевич в заброшенной бане крылья «по патенту» Дедала и Икара. Ранним утром, пока еще все спали, поднял он младшую сестренку Юлю, и они на цыпочках, стараясь никого не разбудить, выбрались через анфиладу комнат во двор. Взобравшись по шаткой лестнице на крышу бани, привязали крылья. Юля в последний момент струхнула. Юный изобретатель, еще раз проинструктировав: «Главное, маши бойчее и лети!», столкнул ее с крыши и храбро кинулся вслед.
Шум в ушах от разрываемых ветром крыльев… Испуганный вскрик сестренки, вывихнувшей ногу… Собственное стремительное падение вместо полета…
А орлы по-прежнему парили в выси и, казалось, издевательски посматривали на бескрылых людей. Неужто навсегда бескрылых?
Но в ближайшие годы проверить это не удалось. «Отец их отнесся к этой попытке летать так, — пишет историк воздухоплавания России А. А. Родных, узнавший об этой детской истории от Александра Николаевича много позже, в 1913 году, — что надолго отбил охоту к практическому летанию».
К практическому, но не к теоретическому! Никогда уже он не расстанется с мечтой о летающей машине и дважды попытается ее построить — в 1870 и 1914 годах.
Его увлечением становится кузница. Она помещалась рядом с двухэтажным лодыгинским домом — у отца, как и у деда, как и у многих тамбовских помещиков, был небольшой конный завод орловских рысаков.
Чуть забрезжит рассвет, раздаются над Стеньшином мерные удары молота по наковальне — будят Сашу, зовут.
Мечется огонь в печи, тяжело и размеренно дышит горн, а сметливый подручный кузнеца Агафона ловко подсовывает под молот красное, пышущее жаром железо. Красиво! И уж совсем удивительно, когда потом из этого светящегося комочка получается изящная подковка. Она еще долго светится малиновым, алым, потом розовым. Синеет вдруг. Агафон держит ее на ветру, чтоб охолонула, — нельзя горячее железо к копыту прикладывать: сохнет оно тогда и болеет. Целую науку кузнечного дела преподает Агафон любопытному барчуку. И что неверно подогнанная подкова, как плохо сшитый сапог, заставит лошадь хромать, потому нужно лучинкой измерить копыто перед ковкой. Если подкова выступает из-под копыта так, что можно обвести ее ногтем вокруг, значит, она «по размеру». И гвозди для ковки должны быть из хорошего мягкого железа, чтоб гнулись в руках, да не ломались, и обязательно средней величины. И еще целая премудрость в том, как эти гвозди вбивать: первый гвоздь — в среднюю дыру подковы с внутренней стороны, второй — в среднюю же, но с наружной стороны, оба — почти прямо, с чуть заметным уклоном кнаружи, а уж затем по очереди — другие гвозди, и каждый вбивается по-особому.
Поделиться книгой: