Помоги проекту - поделись книгой:
Крики: «Да здравствует король! Умрем за короля! Да здравствует король на вечные времена!» — огласили зал.
Тогда граф д'Артуа подошел к своему венценосному брату и повернулся к пэрам и депутатам:
— Клянемся жить и умереть верными королю и хартии, залогу счастья наших соотечественников.
Братья упали друг другу в объятия, а собравшиеся плакали и кричали: «Vive la charte!»[3]
Мы услышим, как пятнадцать лет спустя эти же слова прогремят по всей Франции. Мы увидим, как будут умирать парижане из-за того, что король не сдержал своей клятвы.
Людовик говорил, что умрет на поле брани, но, когда по Франции ураганом понесся Наполеон, король и брат его бежали в Бельгию.
Они снова вернулись в занятый чужеземными войсками Париж после того, как Наполеон потерял под Ватерлоо свою на сто дней возвращенную корону и вместе с последним сражением проиграл свою свободу.
Теперь Бурбоны увидели, как шаток был их престол, как мало любят французские чада своего царственного отца.
Как укрепить престол на зыбкой французской земле? У короля и придворных ответ был готов: тюремными застенками и кровью. Начался белый террор Реставрации.
Не пощадили и математиков.
Гаспар Монж, сын разносчика, точильщика ножей, был поборником дела революции. Он стал спасителем Французской республики, когда вместе с Бертолле наладил производство черного пороха. Монж любил республику, но еще больше он любил императора. Став графом де Пелюз, он забыл, как громко он призывал к уничтожению знати, до того как Кесарь стал Кесарем.
Великий математик и выдающийся педагог, Гаспар Монж изобрел начертательную геометрию, создал Политехническую школу и заложил основы ее великих традиций. Он отец современного метода обучения математике во всем цивилизованном мире. Нынешние учебники ведут начало от лекций, прочитанных в этой знаменитой, первой в мире школе математиков — школе, где получали образование будущие офицеры, ученые, государственные деятели и мятежники; школе, которой восхищались ученые и боялись короли.
Но Монж совершил преступление: во время Ста дней он остался верен Наполеону. В 1816 году Монжу было семьдесят лет. Он оставил Политехническую школу, потому что руки у него были частично парализованы. Когда он прочел трагический 29-й бюллетень, с ним случился удар, от которого он так и не оправился. Гуманнее было бы, пожалуй, убить старика. Этого король не сделал. Но он изгнал Монжа из академии. Согнувшись под тяжестью этого удара, мучимый страхом, Монж бежал от преследований и два года спустя, больной и одинокий, умер, превознося Наполеона и проклиная Бурбонов. Но и смерть не останавливает мести королей. Ученикам Политехнической школы, где имя Монжа стало легендарным, было запрещено присутствовать на похоронах их великого учителя.
Итак, Монж был изгнан из академии, и его место оставалось свободным. Найдется ли во Франции математик, настолько лишенный чувства приличия, чтобы занять это место?
В 1811 году мы видели Коши в Шербурге. Пять лет спустя он, к этому времени уже величайший математик Франции, получил и с готовностью принял предложение занять место Монжа в академии. В том же году он стал профессором Политехнической школы. Это был удачный год для Коши. Король был милостив к великому математику. Несколько лет спустя Коши стал для грядущих поколений примером того, что и Бурбоны могут пользоваться любовью и восхищением прославленного ученого.
Если долг королей — карать за верность к павшим властелинам, то им же принадлежит и привилегия вознаграждать за измену. В том же году, когда Коши стал членом академии, король поручил знаменитому математику и астроному Лапласу задачу перестройки Политехнической школы, с тем чтобы подчинить непокорных студентов воле престола. Лаплас заслужил доверие короля. Он уже предложил Бурбонам свои услуги: как сенатор, он подписал декрет об изгнании Наполеона. Он даже заменил за собственный счет посвящение на непроданных экземплярах своей «Небесной механики»: «Наполеону Великому» превратилось в «Людовику XVIII». Но удалось ли Лапласу посеять любовь к Бурбонам среди студентов Политехнической школы? Мы увидим четырнадцать лет спустя, что он потерпел позорную неудачу. Тем не менее волны истории, поднимаясь и опускаясь, только возносили Лапласа, пока не принесли его, сына крестьянина, в палату пэров. Он стал маркизом де Лаплас. На его глазах «старый режим» сменился республикой, затем террором, консульством. Его старые глаза видели и величие империи и дни ее позора, белый террор, выход в свет пяти книг «Небесной механики» и возвращение к власти аристократии — «ультра» или «крайних», вместе с Людовиком XVIII и Карлом X.
«Крайних», другими словами, аристократов крайних взглядов — приверженцев короля, крайне рьяных защитников церкви, — ненавидели как народ, так и по-прежнему могущественная буржуазия. В начале своего царствования их ненавидел даже Людовик XVIII. Но по мере того как король дряхлел и слабел, «монсеньор», его брат, и «крайние», окружавшие его, действовали все более нагло и успешно. Можно точно назвать день, когда «крайние» взяли власть в свои руки и событие, швырнувшее им эту власть.
Король был бездетным. У «монсеньора», его брата и будущего Карла X, было два сына. Один, герцог Беррийский, грубый неуч, повеса, плел вместе с отцом интриги против короля и в приступах гнева срывал эполеты с мундиров своих офицеров. Другой сын, герцог Ангулемский, был безобразен, застенчив, слаб, но не лишен известного благородства. Оба были женаты, но законных детей не было ни у того, ни у другого. Случись им умереть, и древо Бурбонов будет с корнем вырвано из французской земли.
13 февраля 1820 года в опере на улице Ришелье новые балерины танцевали в «Свадьбе в Гамаше» и «Венецианском карнавале». Пришли герцог и герцогиня Беррийские. Герцогине нездоровилось, и она пожелала уехать, не дожидаясь конца спектакля. Герцог усаживал ее королевское высочество в карету, когда на него со всего размаха наскочил какой-то мужчина и, не извинившись, убежал.
— Что за негодяй!
И сейчас же, в изумлении, в ужасе, герцог вскричал:
— Меня зарезали!
Его отнесли в вестибюль ложи, а потом, так как рана оказалась серьезной, — в кабинет директора. Вскоре появились герцогиня, «монсеньор», придворные, министры, врачи, связанный по рукам и ногам убийца, полицейский эскорт и, наконец, епископ.
Герцогиня истерически рыдала, мешая французскую речь со своей родной, итальянской. Когда вопли ее затихали, слышались звуки оркестра, далекие голоса певцов, аплодисменты публики. Потом этот неясный шум перекрыл монотонный голос: епископ читал латинские молитвы.
В углу комнаты «монсеньор» совещался с премьер-министром, следует ли вызвать короля. Отец умирающего утверждал, что придворный этикет не дозволяет королю войти в комнату директора театра. Герцог со стоном повернулся к отцу:
— Я желаю видеть короля.
Потом к жене:
— Успокойтесь, дорогая. Подумайте о нашем ребенке.
При этих словах люди подняли головы, переглянулись.
Епископ отпустил герцогу грехи.
— Я желаю видеть короля. У меня есть две дочери. Я хочу видеть дочерей. Да, вы не знаете. Пошли те за их матерью, мадам Броун.
Запинаясь, он назвал имя и адрес, которые, впрочем, давно уже не были ни для кого секретом. Послали за дочерьми.
Вскоре, проталкиваясь через набитую людьми комнату, появились гонцы с двумя испуганными девочками. Герцог им улыбнулся и не стал возражать, когда их вскоре увели.
Он быстро терял силы и только все повторял машинально:
— Хочу видеть короля.
В пять часов утра по узкой лестнице, ведущей в кабинет директора, с большим трудом втащили кресло короля. Вздыхали, кряхтели под тяжестью ноши слуги. Короля благополучно доставили к племяннику, и тогда герцог внезапно пришел в себя. Его речь стала внятной:
— Простите меня, дядя. Простите, умоляю вас. Усталый король с трудом перевел дыхание.
— Не нужно торопиться, сын мой. Мы еще поговорим об этом.
Ужас вспыхнул в глазах герцога вместе с последним проблеском жизни:
— Король не прощает меня. Его прощенье… не скрасит моих последних минут…
Это были последние слова герцога Беррийского. Врач попросил зеркало. Людовик подал ему табакерку, и доктор поднес ее к губам герцога.
— Все кончено, — прошептал он.
— Помогите мне, сын мой, — сказал врачу король. — Мне надлежит оказать ему одну последнюю услугу.
Опершись на руку врача, разбитый параличом старик закрыл глаза тому, кто так недавно был бесшабашным герцогом Беррийским. Все присутствующие опустились на колени.
Несчастный, заколовший герцога, ничего не достиг. Отныне всех членов оппозиции заклеймили как соучастников убийства. «Крайние» проливали слезы и сеяли клевету, пока власть не перешла к ним в руки.
Семь месяцев спустя у герцогини Беррийской родился сын. Модный свет Парижа радостно повторял на все лады: «Вот он родился, дитя чуда, наследник невинной жертвы».
Десять лет спустя воспоминание об этом ребенке всколыхнет Париж. Но никогда не быть ему королем Франции.
В мае 1821 года разносчики газет на улицах Парижа кричали: «Смерть Наполеона! Его последние слова генералу Бертрану!»
Парижане не проявили большого интереса. После 1815 года французы забыли старого императора. Через несколько лет, однако, ему было суждено возвратиться к жизни. Появился новый Наполеон: Наполеон в простом сером сюртуке, по-свойски беседующий с солдатами у костра на биваке; Наполеон, полный любви к миру и к своим французам, насильно вовлеченный в войну кознями вероломного Альбиона и злодейски убитый английской олигархией на острове Святой Елены. Наполеон, чьим последним желанием было, «чтобы прах мой покоился на берегах Сены — в гуще французского народа, который я так любил». Шла в наступление наполеоновская легенда!
Одной из самых поразительных сторон эпохи Реставрации было влияние общества, официально изгнанного из Франции: ордена иезуитов. Густой, хитросплетенной паутиной опутало оно политическую и духовную жизнь страны.
Иезуиты или их сторонники были среди духовенства, в предместье Сен-Жермен[4], среди депутатов и пэров, министров и придворных графа д'Артуа. Этих светских приверженцев, этих «иезуитов короткой сутаны», противники «крайних» видели повсюду — во всяком случае, так им казалось. До нас дошло, что слуги привратники, горничные, полицейские были шпионами иезуитов, что по велению ордена на рассмотрение палат вносились новые законы и даже король в последние годы жизни стал послушным орудием в их руках. Предполагали, что это произошло не случайно, а в результате тонко задуманной интриги.
До убийства герцога Беррийского король всегда находился под влиянием кого-нибудь из своих фаворитов. Последним был президент государственного совета Деказ, человек, которого особенно ненавидели «крайние». Клевета, проклятия, обвинения посыпались на него после смерти герцога Беррийского — король был вынужден расстаться со своим фаворитом. И впервые в жизни разбитое сердце старого короля утешала женщина.
К мадам дю Кайла внимание короля привлек член ордена иезуитов отец Лиотар. Нет нужды строить догадки относительно общественных взглядов святого отца. Они достаточно ясно изложены в его эссе «Трон и алтарь». В нем отец Лиотар убеждает нас, что гражданскую печать следует упразднить и выпускать всего одну ежедневную газету, владельцем которой будет король, а редактором — шеф полиции. Здесь следует печатать интересные и полезные новости: изменения погоды и цен на пшеницу, кофе, сахар. Газета подобного содержания, уверяет отец Лиотар, удовлетворит всякому разумному требованию. Одновременно надлежит сжечь зловредные книги Руссо и Вольтера.
В 1821 году влияние мадам дю Кайла на Людовика XVIII установилось прочно. Заботливо обученная отцом Лиотаром, она знала, как увлечь и позабавить короля. Она охотно выполняла приказания «монсеньера», духовенства, аристократии предместья Сен-Жермен.
Все туже опутывали короля интриги, пока он не стал лишь орудием в руках брата.
Вскоре та же паутина принялась затягивать школы Франции, чтобы задушить в них мятежные настроения. Первой по счету была Политехническая школа. В ней все перестроили заново, и атеиста Монжа заменили набожным Коши. Нормальная школа, тоже дитя революции, была предназначена готовить надзирателей и учителей для королевских коллежей.
В 1822 году ее закрыли и таким простым способом уничтожили возможный рассадник республиканских и бонапартистских идей. Щупальца иезуитов обвились вокруг королевских лицеев, наиболее важным и знаменитым из которых был Лицей Людовика Великого — Луи-ле-Гран. Его целью было готовить лощеных знатоков латыни и греческого и, главное, верных слуг короля и защитников церкви. Выполнял ли он эту цель? Вместо ответа назовем имена трех самых блестящих студентов коллежа.
В Луи-ле-Гран прошел курс «неподкупный» Робеспьер, который послал на гильотину Людовика Капета, бывшего Людовика XVI.
В Луи-ле-Гран прошел курс Виктор Гюго, который потом сражался против тирании Наполеона III, окрещенного им для потомков «Наполеоном Малым».
В 1823 году, пройдя основательную подготовку у матери, сдал экзамен в Луи-ле-Гран и был зачислен в четвертый класс Эварист Галуа. Он тоже ненавидел короля Франции и боролся против него.
II МЯТЕЖ В ЛУИ-ЛЕ-ГРАН
Сухопарый человек с плотно сжатыми губами неслышно прошел по кабинету к столу мсье Берто. Мсье Берто указал ему рукой на деревянный стул. Другая рука нервно теребила седеющую рыжую бородку.
— Вы хорошо сделали, что пришли, мсье Лавуайе. Очень хорошо. Я знал, что вы один из немногих родителей, на которых можно положиться.
Он взял понюшку табаку, втянул в широкие ноздри и доверительно повернулся к посетителю.
— Перед нами теперь достаточно ясная картина. Мы знаем, как поступить, заручившись помощью верных своему долгу родителей. К сожаленью, рассчитывать можно лишь на очень немногих. Да, мсье Лавуайе, вы сумели обнаружить заговор. Пожалуйста, расскажите мне все.
Глаза мсье Лавуайе были опущены, голос — полон смирения.
— Во вторник, то есть послезавтра, в шесть часов вечера разразится мятеж.
Мсье Берто откинулся назад в своем кожаном кресле и глубоко вздохнул.
— Да, знаю. — Он сжал кулаки. — Вожаки. Нам нужно знать зачинщиков. Всех до единого.
Он грохнул сжатыми кулаками по столу.
Мсье Лавуайе вынул из кармана аккуратный конверт и молча положил на стол. Толстые короткие пальцы мсье Берто вынули из конверта бумажку и положили ее рядом с длинным листом бумаги, лежавшим на столе. Его глаза перебегали с одной страницы на другую.
— Ха! Я так и думал. Да, совершенно верно. Я им покажу… Мы еще посмотрим… — Он повернулся к посетителю. — Вот теперь мы чего-то добились. Из вашего списка и из других источников мы узнали около сорока имен. Все вожаки в наших руках. И кто! Лучшие ученики Луи-ле-Гран. Студенты, которым мы вручали награды, студенты, для которых мы сделали больше всего. За стенами коллежа кто-то отравил их этим ядом, и они принесли заразу в лицей. Им бы хотелось Наполеона вернуть из могилы. Но не это самое страшное. Кое-кто из них хотел бы вернуть из могилы Робеспьера!
Мсье Лавуайе сочувственно покивал головой.
— Перейдем к частным вопросам. Мы послали вашего сына домой под тем предлогом, что ему нужен отдых. Как вам удалось получить от него все эти сведения?
Худое лицо собеседника окаменело.
— Мсье, этот вопрос я обсуждать не намерен. Моему сыну неизвестно, что я здесь.
— Не беспокойтесь о сыне, мсье Лавуйае. Он хороший мальчик, старательный ученик, он прилежно занимается. Могу вас уверить, что в будущем году ему дадут стипендию. Он бесплатно получит лучшее образование, какое можно получить во Франции. Совершенно бесплатно. Пока я тут директор, я за это ручаюсь.
Помолчав в раздумье, он сердито выкрикнул:
— Хотел бы я знать, что они имеют против Луи-ле-Гран?
— Это тягостный предмет, мсье. Я предпочел бы его не касаться.
— Но вы должны сказать! Мне нужно знать. Я настаиваю!
Налитые кровью глаза мсье Берто впились в суровое лицо сидящего перед ним человека.
— Они говорят, что вы, мсье, вернете иезуитов и отдадите лицей в их распоряжение.
— Ах, так! Опять эти старые бредни! — Он говорил обиженно, с горечью. — Я не могу назначить профессора без письменного разрешения министра, не могу исключить ни одного студента, а меня обвиняют в том, что я передаю школу иезуитам. Да, знаю. Для этих республиканцев и бонапартистов каждый, кто верен королю, — иезуит. Они хотят весь мир запугать своими иезуитами. Еще что они говорят?
Ровный, монотонный голос произнес:
— Говорят, что пища нехороша, что ее плохо готовят.
— Еще одна басня. Жалуются, что плохо кормят. Попадись они мне в руки, эти подстрекатели со стороны, которые сеют смуту в Луи-ле-Гран. Скажите, пожалуйста, их плохо кормят! Ну, а еще есть что-нибудь?
В его напряженном голосе зазвучал страх.
— Есть, но мне не хотелось бы говорить на эту тему.
— Нет уж, договаривайте. Я понимаю, что этот разговор не доставляет особенного удовольствия ни вам, ни мне.
Мсье Берто расстегнул и снова застегнул пуговицу на своем черном засаленном сюртуке. У мсье Лавуайе внезапно блеснули глаза.
— Им хотелось бы, мсье, чтобы убрали вас, — внятно сказал он, — потому что ваш вид и ваши манеры — позор для школы.
Лицо мсье Берто побагровело, густая краска залила шею, резко оттенив поношенный черный галстук. Он перестал застегивать сюртук и забарабанил по столу, пытаясь унять дрожь в пальцах.
Поделиться книгой: